В Германии все иначе

— Мне кажется… Кажется, нам сюда… верно? Нет, или сюда?.. — Не спрашивай меня, приятель, это ты должен был запомнить. Вздохнув, Пол опускает руки, затем проводит одной по волосам. Джон знает, что стоит оказать больше помощи (или, по крайней мере, столько, сколько позволит его слабое зрение), но в темные предрассветные часы он просто не может не быть задницей. Они проходят еще несколько улиц в электрическом, залитом неоновым светом немецком воздухе. Такое впечатление, что весь город накачан амфетаминами, которые они толкают группе, как конфеты. Каждый раз, когда он облизывает губы, его вкусовые рецепторы потрескивают. В конце концов глаза Джона начинают самостоятельно исследовать вывески магазинов вместо уличных указателей, и он замечает одну, которая заставляет его притормозить, а затем и Пола. Она органично сочетается с другими на кирпичных зданиях по бокам, но есть заметное отличие — невыразимая притягательность. Витрина была украшена коллажем из плакатов с крупным буквами на незнакомом немецком языке, но не настолько большим, чтобы скрыть эротическую обстановку внутри. Единственное узнаваемое слово на английском — «SEX», который, несомненно, является универсальным языком, и на нем Джон говорит очень хорошо. Его губы заинтригованно изгибаются; он толкает Пола локтем. — Хочешь заглянуть? — В секс-шоп? — спрашивает Пол, только стараясь говорить так, словно он девственник, хотя Джон знает наверняка, что это не так. — Ты уже был в секс-шопе раньше. — Да, но не в немецком, не так ли? Пол хмурится, не убежденный. — Ты реально думаешь, что есть какая-то большая разница? — Ну, есть только один способ выяснить это. Подмигнув, он открывает дверь. Когда резкий запах кожи, кружев, высоких каблуков и доминирования доносится прямо до его лица, Джон практически чувствует, как Пол трясет головой у него за спиной. Окидывая маленький магазинчик внимательным взглядом, он замечает все красные, черные и розовые оттенки, которые атакуют его глаза, как сигнальная ракета. У небольшой витрины с деревянными веслами он проводит пальцами по крепкому дубу, время от времени засовывая кончики в одинаковые отверстия размером с пуговицу. Следом они скользят по тяжелому черному кожаному ремню, висящему рядом, такой контраст, но не полностью. Он все еще чувствует, как сила просачивается в его кожу от прикосновения; будь то полированное дерево или потертая кожа, он все еще может ощутить силу ударов. При дальнейшем разглядывании, Джон смутно признает, что приводить лучшего друга — другого парня, так-то — в такое место кажется немного неправильно. Но это всего лишь Пол. Они вместе пережили и более неловкие моменты, и в любом случае не похоже, что здесь есть чего стыдиться. Не похоже, что они пришли сюда как парочка. Это просто Пол. Как только Джон переходит из садомазохистской секции в более скучную часть зала, его друг бочком подходит к нему с легкостью в голосе. — Итак, это то, что ты себе представлял, или нечто большее? — Нечто большее. Пол смеется через нос, пока его пальцы слишком небрежно играют с ниткой анальных бусин. — Нашел какие-нибудь отличия? — Ну, все этикетки на немецком, — поддразнивает Джон, для пущей убедительности размахивая упаковкой смазки со вкусом вишни, насколько он может догадаться из-за картинки в нижнем углу. — Не уверен, но думаю, что кое в чем начинаю разбираться. Нужны дополнительные исследования. Нахмурившись, Пол забирает у него упаковку и изучает ее содержимое. — Думаешь, эта штука на самом деле вкуснее, чем… дырка или, ну, ты сам понимаешь? — Если ты хочешь узнать, я всегда могу смазать свой член для тебя, — категорично предлагает Джон, поводя бровями. — Ты отвратителен. — Сморщив нос, он швыряет смазку обратно на полку. Нетерпение проскальзывает в его голосе, и он добавляет: — Ты собираешься что-нибудь покупать или как? — Ох, Пол, — говорит Джон почти покровительственно, — я когда-нибудь что-нибудь покупаю? Не сводя глаз с женщины за прилавком, Джон вслепую нащупывает один из журналов, туго сворачивает его и засовывает за пояс брюк. Ее голова остается склоненной над книгой на столешнице. Не заметила, как всегда. Качая головой, Пол смеется: — Похоже, ты очень любишь ходить по магазинам. Джон ухмыляется самому себе, и кажется, что небольшая выпуклость на его брюках улыбается в ответ. — Да, как и все мои десять дюймов. Пол снова хихикает, но уже как-то вяло. Когда Джон снова смотрит на него, то видит, что глаза Пола не отрываются от его промежности. Джон хлопает его по плечу и тихо предупреждает: — Эй, не привлекай к нему внимания, черт возьми. Просто веди себя как обычно, придурок. Быстро моргая, он неуклюже перебирает кружевное нижнее белье. Еще через пару лишних минут, чтобы не показаться подозрительными, они заканчивают осмотр, Джон время от времени отпускает непристойные шутки по поводу покрасневшего от шока лица Син, если она получит пару кружевных трусиков по почте. («Я падок на красивые вещи, Макка».) Комментарии Пола на этот раз не так хороши. Возможно, он уже сыт всем этим по горло. С видом опытного магазинного вора Джон держит голову высоко, несмотря на настойчивое давление журнала на правое бедро. Когда они направляются к двери, Пол дружелюбно говорит продавцу: «Auf wiedersehen, дорогая», но когда он вынимает руку из кармана пиджака, чтобы помахать, вместе с ней вываливается знакомая бутылка лубриканта со вкусом вишни. Глаза женщины сужаются при виде почти украденного товара на полу, прежде чем она поднимает свой смертоносный взгляд на них обоих. — Diebe! — кричит она, в ярости вскидывая руки с красными ногтями, когда обходит прилавок. — Raus, diebe! Проклиная все на свете, они выскакивают через дверь и бегут вниз по улице, тяжело ступая и тяжело дыша — с каждым шагом ботинки топают, как копыта, пока они не делают несколько достаточно крутых поворотов, скрываясь в пустынном переулке, чтобы сбить с толку их возможных преследователей. Прижавшись к холодным кирпичам, их легкие горят, когда они переводят дыхание. — Дилетант! — Джон задыхается, вытаскивая журнал из брюк и сползая по стене. — Ты дилетант, Маккартни! Я думал, что научил тебя чему-то большему, чем это. — Это был несчастный случай, ясно? — Нахмурившись, Пол садится рядом с ним. — Подай на меня в суд. — Может, блин, и стоило бы? Пол протягивает руку к свернутой добыче. — Ну, все, что у тебя есть, — это долбаный журнал. Не смог схватить что-нибудь стоящее, что ли… мы даже прочитать эту хрень не можем. — Вот, блядь, — сокрушается Джон, — как же мы будем без всех этих поучительных статей! — Мгновенно протрезвев от драматизма, он разглаживает журнал, пытаясь справиться с перегибом и загнутыми краями после пробежки. Он бросает его на колени Полу. — Лучше, чем ничего, не так ли? Наступает короткая тишина, когда он слышит глянцевый шелест перелистываемых страниц. — Нет, не думаю, что это так. Это не лучше, чем ничего, — Пол повышает голос, и страницы переворачиваются быстрее. — Ты схватил гребаный журнал для геев, болван. Джон хмурится, вопросительно смотрит на него. — Хм? — Ага. Журнал полный ебаных мужиков, Джон. — Он пролистывает тонкие страницы, и, конечно же, на каждой, которую Джон мельком видит, мускулистая грудь и гордая эрекция. — И я имею в виду, что… буквально. — Господи, просто одна дерьмовая неудача за другой, да? — бормочет Джон, усталый и побежденный, глядя в тусклое небо невидящими глазами. — Черт возьми, ты хотя бы посмотрел, что хватаешь? — спрашивает Пол, страницы все еще переворачиваются под его большим пальцем, как и смущение в животе Джона, потому что по какой-то причине он еще не выбросил эту хрень в переулок с отвращением. — Держу пари, у тебя даже очков с собой нет, да? Игнорируя критику в стиле Мими, Джон выхватывает журнал. — Отдай его! Здесь не могут быть одни парни. Тусклый желтый свет из окна ночного клуба обеспечивает им минимальную, но достаточную видимость. Внезапная решимость пересиливает его раздражение, когда он просматривает журнал, как будто знает, что они просто что-то упускают. Каждое перелистывание кажется более бесполезным, чем предыдущее. — Джон, это член. — Страница переворачивается. — И еще один член. Джон фыркает. — Ну, с таким отношением ты точно не увидишь пизду в ближайшее время, сынок. — Это… это так, блядь, смешно, — тихо, почти недоверчиво смеется Пол, прислоняя голову к кирпичам так, что когда он медленно покачивает ею взад-вперед, его волосы шелестят на них. — Подожди, пока парни не услышат об этом. Несмотря на то, что с каждым дюймом на страницах Джон осознает, что его надежда тает, его пальцы просто отказываются останавливаться. Однако они замедляются. Он не понимает, почему, знает только, что, ставшие вдруг самостоятельными, его большой и указательный пальцы требуют, чтобы его глаза гуляли по страницам с большей неторопливостью. С отстраненным любопытством он наблюдает за гомоэротическими сценами. Например, на одной из страниц, на которой он задерживается, изображены двое молодых парней — по крайней мере, лет двадцати, одетых в обтягивающие белые футболки, на которых рельефно выступают мускулы. Это одна из самых невинных (если он вообще может использовать это слово) фотографий, на которые он наткнулся. Лица, залитые похотью; их рты, влажные и открытые, соприкасаются друг с другом в недопоцелуе, и Джон чувствует жар их дыхания, исходящий от страницы. Чем дольше он смотрит, тем сильнее сжимается его желудок. Все кажется перевернутым с ног на голову, как будто дверь в тот магазин была входом в какую-то параллельную вселенную или кроличью нору, похожую на Страну Чудес. Он не прячется под одеялом с фонариком в одной руке и своим пульсирующим членом в другой, а какая-то тщательно поставленная женская грудь растекается по страницам, лежащим у него на коленях. Вместо этого он в каком-то гамбургском переулке, под его задницей холодный бетон, и лучший друг под боком, пока он разглядывает голых мужиков и притворяется, что не чувствует неожиданного интереса в своих брюках. Не помогает и то, что сам журнал под его пальцами холодный, как весло, и шелковисто-гладкий, как нижнее белье. На следующей странице он впервые замечает белоснежную морскую форму. Глаза Джона, колеблющиеся над изображением, как волна, следуют за ней вниз по странице. Фуражки сбиты набок, челюсти достаточно широко открыты, чтобы показать кончик языка — так непристойно, так непохоже на предыдущих парней, — эрекции прижаты к их упругим животам, где их рубашки были расстегнуты в явной спешке. И форма одного из мужчин заставляет Джона призадуматься. — О, — бормочет он, не осознавая этого. — Что? — спрашивает Пол тихим голосом, почти пугающим Джона. На какое-то время он совершенно забыл, что не один, Пол был таким тихим и неподвижным рядом с ним. Теперь он вдруг слишком хорошо осознает его. Его бок источает нескончаемый поток тепла, его дыхание едва слышно, но все же гремит в ушах Джона. Он прочищает горло, и качает головой. — Ничего, просто… этот не обрезан. — Он пытается принять свой прежний безмятежный вид: — Не всегда можно увидеть такой, как у меня, на обложке журнала. Все, что он слышит, как сглатывает Пол. Камень, разбивающий воду рядом с его ухом. Он поворачивается к нему с натянутой игривой улыбкой, пытаясь вести себя нормально. — И тут ты говоришь: «Но это не обложка, Джон». Единственная реакция, которую он получает, — это фыркающий смех через нос, даже не улыбка. Затем взгляд Пола останавливается на его губах, и Джон не может сказать, бежит ли его кровь по венам или вообще замерзает. Тихим голосом Пол начинает: — Ты когда-нибудь?.. — но вопрос повисает между ними опустившимися конечностями, которые он так и не протягивает, чтобы схватить. — Что? — подсказывает Джон, так же тихо. Это слово разрушает транс. Пол моргает, качает головой. — Ничего… Эй, посмотри на это… — вместо этого он указывает на что-то еще. И Джон определенно хорошо это видит. И это не что-то, что подозрительно и внезапно привлекло его внимание в журнале. Нет, то, на что Джон смотрит, — это передняя часть брюк его приятеля и выразительная выпуклость там. — У тебя стояк. — В его голосе нет осуждения; на самом деле в его голосе нет ничего, кроме простой констатации факта. Но затем, когда до него доходит осознание, Джон разражается хихиканьем. — Черт возьми, у Поли встал из-за гейского журнала с обнаженкой. — Я не… это просто из-за магазина, — защищаясь, протестует Пол, нахмурив брови. Джон грозит ему пальцем, ухмыляясь, как маньяк. — Нет, нет, хитрый ублюдок, ты там был вялый как перчатка. Затем внезапно Пол протягивает руку, засовывая ее прямо в промежность Джона, и… — У тебя тоже. Джон мгновенно трезвеет. Журнал шумно шуршит, когда он сжимает в его руке. Он сглатывает. — И что? — это все, что он может возразить, защищаясь. — И что? Секунды проходят между ними с тяжестью лет. Не сводя глаз с Джона и все еще крепко держа ладонь у него в паху, Пол сжимает ее один раз, медленно и осторожно. Джон знает, что его глаза трепещут, черт возьми, взгляд дрожит, но с этим мало что можно поделать. Потому что Пол все еще наблюдает за ним с расчетливым вниманием — возможно, даже за малейшим движением его ресниц. Он делает это снова, и рука Джона накрывает его ладонь. Не уверенный, хочет ли он оттолкнуть ее или подбодрить, они оба замирают, пока пальцы Джона снова не говорят за него и не усиливают давление, сильнее вдавливая пальцы Пола в ткань его брюк. Как только Пол возобновляет трение, уже более уверенно, Джон проводит пальцами вверх по запястью, как делал это много раз раньше, только никогда с таким намерением. Как вещи могут быть так похожи и в то же время так различны? Его голова прислоняется к кирпичам, наклоняя расслабленную от похоти шею, чтобы увидеть, как Пол наблюдает за ним. Каким-то образом он ближе, чем раньше, его полные розовые губы соблазняюще прямо перед ним. Хватка на его стояке усиливается, вызывая легкий вздох как раз в тот момент, когда Пол наклоняется, чтобы поцеловать его. Рука Джона покидает запястье Пола, чтобы обхватить его челюсть, удержать ее и прижать к себе. Ритм в его паху сбивается, как будто он движется вверх по телу Пола и переходит в их поцелуй. Но Джон не против этого. Он совершенно не против пойти на жертву, если это означает, что бархатистый и гладкий язык Пола будет скользить рядом с его собственным. Если это означает, что больше этих греховных тихих звуков попадет в его рот, как будто он хочет, чтобы Джон попробовал на вкус то, что он с ним делает. Блядь, как они вообще до этого докатились? В глубине своего горла Пол издает тихий неудовлетворенный звук, прежде чем он сокращает расстояние между ними, садится верхом на колени Джона и нежно покусывает его губу, пока у него не начинает кружиться голова. Пол прижимается к нему бедрами, поначалу незаметно — страницы журнала сминаются все больше и больше с каждым движением, потому что Джон был так увлечен, что даже не отодвинул его в сторону. Джон кладет руки на бедра Пола, совершенно обезумев от того, как они грациозно двигаются под ними. Когда Пол отклоняется, чтобы перевести дыхание, жарко дыша в рот Джона, Джон поражен тем, как чертовски сногсшибательно он выглядит. Глаза лани с тяжелыми веками, рот влажный и покрасневший, щеки, заалевшие от духоты, желания или бог знает чего еще. Достаточно божественный, чтобы уложить поперек кровати и часами поклоняться душе и телу. Джону отчаянно нужно знать, что именно привело Пола в такое возбуждение, в такую необузданность. — Что именно, милый? — спрашивает Джон, слова хриплые и полные похоти. — Журнал… или я? Его бедра двигаются сами по себе, прежде чем Пол с придыханием отвечает: — Оба. И то, и другое, — он сухо сглатывает, — в основном ты. Затем, словно не в силах больше сопротивляться, Пол расстегивает молнию на своих кожаных брюках и стягивает их ниже по бедрам, пока темное гнездо волос и сочащийся член не высвобождаются. И Джон видел это раньше (украдкой бросал взгляды во время сеанса дрочки), но никогда так близко, что он почти чувствует исходящий от него жар и пьянящий мускусный запах. Когда Пол берет себя в руки, несколько раз передергивает и закрывает глаза, открывая Джону бледную шею и угольно-черное небо, язык Джона становится таким тяжелым во рту, что он боится, что может им подавиться. Его разум затуманен, когда он отбрасывает руку Пола в сторону и обхватывает его член своими пальцами. Стон, который вырывается из горла Пола в самый первый раз, когда Джон прикасается к нему, несомненно, будет преследовать его во влажных снах вечно. Пока рука Джона, скользкая от предэякулята, задает неторопливый темп, Пол осыпает его шею поцелуями и нежными укусами. — Подожди… сейчас, — прерывает он, как будто о чем-то вспоминает, прежде чем Джон заходит слишком далеко, лезет в карман куртки, и достает… Еще одна чертова бутылка смазки. На этот раз со вкусом арбуза. Господи. — Черт возьми, ты что, взял все вкусы, кроме виноградного? — Джон язвит, но все равно жадно разрывает упаковку. — Заткнись, мне было любопытно. Он наклоняет голову, чтобы мельком увидеть Пола, но видит лишь его ушную раковину с вишневой мочкой; он целует ее. — Джим и правда не кормит тебя? Пол хихикает ему в шею, и это почти так же приятно, как любой поцелуй. Однако когда он слышит брызги из бутылки, то с внезапным интересом поднимает голову с плеча Джона. Наполовину любопытными, наполовину возбужденными глазами он наблюдает, как Джон прикасается кончиком пальца к своему языку, чтобы попробовать на вкус. — На что это похоже? — спрашивает он, голос становится хриплым и томным — еще одно превращение, приближающее его к Элвису. В ответ Джон поднимает два покрытых смазкой пальца, чтобы Пол мог попробовать ее сам. И, блядь, он без малейшего колебания или смущения обхватывает их губами. Излучая уверенность, которой Джон откровенно завидует. Нежный изгиб его языка вокруг чувствительных подушечек пальцев Джона заставляет его член дергаться от зависти. — Неплохо, да? — оценивает Пол, когда кажется, что он слизал все до последней капли. И Джон хочет прокомментировать, что ему теперь виднее, но у него снова появилось это ощущение тяжелого языка, и он может только капнуть смазку на ладонь, чтобы плавно скользить по члену Пола. Члену его лучшего друга. Дерьмо. Он никогда не держал ничего, что не было бы частью его тела, поэтому он старается не думать о неправильном угле и работает исключительно по мышечной памяти. Форма у Пола немного другая: такие же вены, гладкий и горячий ствол, но только обрезанный и чуть тоньше, чем у него самого. Джон не может удержаться, наблюдая, как он скользит в его ладони, восхищаясь чужим весом — хочется стянуть собственные брюки и почувствовать его член рядом со своими, но в то же время ни на секунду не хочется отрывать от него пальцы. И вообще, Пол такой шумный, что Джон опасается, что он уже может кончить в штаны, как школьник-девственник, при каждом затрудненном вздохе. Каждый звук, словно непристойная татуировка, отпечатывается на потной коже шеи Джона. С добавлением скользкого звука, с которым он дрочит другому парню, — осознание того, что это на самом деле происходит, — удивительно, что он еще не потерял самообладание. Он ускоряет движение. Пол стонет в знак одобрения. — Давай, детка, дай это мне, — подбадривает Джон, получая ответную реакцию от тепла его собственного дыхания, рикошетом отражающегося от кожи Пола. Это обжигает его щеки, напоминает ему, что это его лучший друг, которого он грязно называет… деткой. — Кончай. — П-почти… блядь… — бормочет Пол, но решает пожертвовать остальными словами, впиваясь в рот Джона глубоким, грязным поцелуем. Тот, в котором Джон чудесным образом совершенствует свой ритм, а не сбивается с него. И еще через одно-два движения кулаком Пол кончает теплым и влажным на руку Джона и на журнал. Джон не думает, что этот образ когда-нибудь покинет его голову — Пол кончает, сидя у него на коленях. Лицо скривилось, как будто его сжали пальцы удовольствия; брови нахмурены, а челюсти сжаты от кайфа, который должен быть настолько мощным, что его можно жевать; единственный пронзительный всхлип, как будто он только что погрузился в быстрый темп Литтл Ричарда, который Джон наверняка никогда больше не услышит в прежнем виде. Лучше, чем все, что когда-нибудь сможет предложить журнал. По мере того, как он приходит в себя, черты лица разглаживаются, он жарко дышит в рот Джона, чем-то напоминая ту первую фотографию в журнале, когда губы приоткрыты и готовы в любой момент к еще одному из этих головокружительных поцелуев. Между ними полный беспорядок. На журнале перламутровые струйки спермы между смятыми страницами, пачкающие волосатые бедра их единственных свидетелей. Но она также на коленях Джона и на его руке, которую он вытирает о незапачканные края журнала, прежде чем отшвырнуть его в сторону на угрюмый бетон. Все равно он не собирается забирать его домой. Остекленевшими от похоти и оргазма глазами Пол смотрит вниз на стояк, все еще сжатый брюками Джона. — Могу я?.. — Ну, у меня сегодня немного болит голова, — язвительно замечает Джон, всегда готовый к дерзости. Почему-то с Полом все еще кажется естественным даже после всего этого. Что подтверждается сразу после ответа Пола: — Ты — головная боль, — и сопоставляет их привычное подшучивание с этим резким сексуальным моментом, расстегивая молнию на брюках Джона. Свежий ночной воздух проводит своими пальцами по его члену всего за мгновение до того, как это делает Пол. У него мгновенно пересыхает во рту, все шутки пропадают. Пол смотрит на него сверху вниз, рука неподвижна, но крепко сжимает основание, он облизывает губы, как будто делает это в раздумье. Затем… — Давай я тебе отсосу. Джон моргает, глядя на него. — Ты же знаешь, что я шутил об этом, верно? — уточняет он, слегка посмеиваясь, потому что голова у него явно кружится, а Пол не может быть серьезным. Ну не может парень быть настолько решительным. — Я знаю. Джон закрывает глаза, делает глубокий вдох. — Господи, Макка. — Для тебя это перебор? — спрашивает он с просачивающимся беспокойством. — Нет, нет, просто… что ты, блядь, делаешь со мной, милый? С облегчением, осветившим его глаза, и ухмылкой, приподнявшей губы, он приступает к делу. Джон прикусывает губу в предвкушении, наблюдая, как Пол капает еще больше смазки на его разгоряченную кожу. Он задается вопросом, понравился ли Полу этот вкус или он просто боится того, что ему предстоит испытать. Осторожно, почти застенчиво, он наклоняет член Джона к себе и в качестве эксперимента скользит языком по головке. С этого ракурса все, что Джон может видеть, — это бесконечно завивающиеся ресницы, окутанные тенями, отчего они кажутся еще длиннее. Почти как у девчонки. Но Джон выбрасывает этот комментарий из головы так же быстро, как он появляется. Если бы Пол когда-нибудь услышал это в подобной ситуации, а не когда они осыпают друг друга язвительными оскорблениями, он всю жизнь будет это припоминать. В любом случае, Джон не хочет, чтобы он выглядел как девчонка или даже сосал ему как девчонка (несмотря на то, что в данный момент он не всегда может почувствовать разницу). Он хочет, чтобы он был просто Пол. Пол с тонкими чертами лица, но определенно мужественный. (Это просто Пол.) Когда его пухлый, бархатный рот, наконец, преодолевает свою нерешительность и принимает его внутрь, Джон испускает вздох, который словно погребен в самой глубине его груди. Движения вверх и вниз мгновенно становятся гладкими и скользкими от добавленной смазки; движения его языка неумелые, но совсем не неприятные. На самом деле небрежность девственного рта Пола, делающего минет, возможно, возбуждает больше, чем он мог мечтать. Напоминая Джону о том, как он получил свою первую гитару и не знал, как на ней играть, но ему было все равно, потому что он пытался, и ему это нравилось. Теперь он чувствует и то, и другое — усилия и страсть — от Пола. Потому что, черт возьми, он склонился над членом Джона — находя свой ритм, как он всегда в конце концов делает — как какая-нибудь шлюха из подворотни (но с половиной опыта), потому что он был слишком нетерпелив, чтобы попросить Джона прислониться к стене или занять какое-то другое разумное положение. В любую минуту кто-нибудь может заглянуть в этот переулок, поймать их вот так, сфотографировать и опубликовать в следующем номере журнала, с которого все началось. Возбужденная кровь в венах Джона, настолько вязкая и сгустившаяся, что он чувствует, как вся она скапливается в районе его задницы, парализуя его. Словно пытаясь успокоить себя от этого ощущения, он запускает руку в темные волосы Пола; потянув за них сильнее, чем хотел, но понимая, что на этот раз он может быть грубым, если громкий стон, отзывается вибрацией по его члену, как повторные толчки, — это просто что-то. Он ругается, его рука ложится на бетон для большей поддержки, но вместо этого приземляется на пропитанный спермой журнал. Прежде всего, это звуки — звуки, которые издает Пол, когда заглатывает его. Время от времени задыхаясь, но справляясь с этим, как будто Джон станет дразнить его за это. (За то, на что у самого Джона вряд ли хватит смелости сделать даже через месяц). Каким-то образом, может быть, вспоминая как ему самому нравится, Пол знает, что каждое мычание или стон нужно приберечь для самого основания члена, когда это наиболее сильно сотрясает позвоночник. Боже, он близко. Бормоча на повторе: «Пол… Пол», как похвалу, может быть, предупреждение. Вся эта смесь возбуждения в крови разливается обратно — скапливается в его внутренностях, стучит в грудь — пока, сжав одну руку на журнале, а другую в волосах Пола, он не кончает, проталкиваясь на несколько дюймов глубже. Громко стонет, несмотря на все его усилия сохранять полную тишину. Пол сосет его, пока мир расплывается в уголках зрения Джона. Вытирая рот тыльной стороной ладони, Пол поднимается. Блядь, неужели этот сумасшедший, напористый ублюдок проглотил все? В свой первый раз. Если это возможно, он выглядит еще более разбитым, чем раньше — с горящими глазами и растрепанными волосами — даже когда его накрыло собственным удовольствием. Джон протягивает руку, нежно проводит большим пальцем по уголку его рта, где он пропустил каплю, а затем втягивает его в глубокий, томный поцелуй. Он на вкус как искусственный арбуз и сперма. Джон не совсем уверен в этой комбинации, возможно, они нейтрализуют друг друга, но он не может держать губы неподвижно достаточно долго, чтобы принять решение. Когда он в конце концов отстраняется, он лениво бормочет Полу: — У тебя к этому талант, Маккартни. Он прикусывает улыбку на губах, почти кокетливо глядя вниз. — Это совсем… другое. — Хочешь знать, почему? Он снова смотрит на него, сочетая эти захватывающие дух глаза с запатентованным тоном МакЧармли. — Почему, Джонни? И реально, все, что Джон может сделать, это ухмыльнуться, дерзко и широко, поскольку его разум возвращает его к тем первым моментам, прежде чем они рука об руку рухнули в кроличью нору. — Потому что это было по-немецки.