Тhe heat of your breath // Жар твоего дыхания
Даже хорошенько поразмыслив — действие, которым она, пожалуй, слишком часто пренебрегает, — Джинкс не может с уверенностью сказать, когда она заметила это впервые.
(Ладно, возможно, это неправда. Она помнит, как нахмурились его брови, когда она пришла к нему в кабинет, чтобы показать свой новый топ, украденный в каком-то магазине в Верхнем Городе. Она накручивала косички на пальцы, смотрела на него, раскрыв глаза чуть шире, чем надо, и дула губы, возможно, совсем немного похоже на то, как это делали любимые шлюхи Севики. Она еще спросила тогда:
Тебе нравится?
Казалось, она немного его потревожила. Его губы вытянулись в тонкую нитку, когда она подошла ближе, а взгляд — эти глаза, которые всегда следят за тобой, которые моментально подмечают малейшую выгоду и оценивают тебя за мгновение — замер на её лице. Линия его челюсти была такой же твердой, как и всегда, и, как и всегда, самую малость смягчилась, стоило ей пересечь порог. Шепотки в её голове убеждали её в том, что всё это потому, что он считает её уродливой. О чем она только думала, надев что-то, что едва прикрывало её грудь? И она почти поверила им, когда он вдруг произнес так, словно щедро одаривал её этими словами:
Тебе идёт, Джинкс.
Ох, голоса тут же подняли шум в её голове, все повторяя, что Силко лжет, что она настоящая уродина, что её будущее — это одинокая смерть в грязной канаве, но она была так счастлива, что не обращала внимания. Спотыкаясь о собственные ноги, Джинкс бросилась вперёд, обхватила его обеими руками за шею и тесно-тесно прижалась щекой к израненной половине его лица, повторяя:
Спасибо тебе спасибо спасибо спасибо!
Его холодная кожа под ее губами была сплошь испещрена шрамами и бороздками, но ей и это в нем нравилось. Джинкс запечатлела на его щеке короткий поцелуй и тут же отпрыгнула в сторону, словно испугавшись самой себя. Силко смотрел на нее удивлённо, будто она только что вытворила нечто действительно необычное, и она тут же смутилась. Таким взглядом её часто награждали посторонние, но он — практически никогда.
Или всё же позже? Но когда именно? У неё никак не получалось вспомнить. Время всегда сливалось для неё в нечеткий поток событий и встреч, ярких всполохов, смешавшихся друг с другом, как краска в палитре художника. Она всё продолжала думать о том коротком поцелуе и размышлять, было ли в его жизни уже такое. Может быть, нет, и по этой причине он выглядел таким удивлённым? Джинкс со злым отчаянием надеялась, что это в самом деле так).
Поправка: она не была уверена по поводу того, когда именно это началось, была ли та ситуация с новым топом и поцелуем началом или же всё случилось гораздо раньше, а она почему-то не замечала.
Это просто пришло в один день, как гром среди ясного неба. Не то, чтобы она и раньше думала, что знает всё на свете — наоборот, в мире полно вещей, о которых она не имеет понятия. Силко учит её чему-то новому ежедневно и, хотя много кто
Майло говорил, что она со своим проклятым крохотным мозгом способна только на то, чтобы сеять хаос, у неё многое получается. Теперь учиться чему-то новому выходит куда лучше, чем раньше: когда она только попала к Силко, ей говорили эти мерзкие вещи все, кому не лень, пока вдруг не поняли, что за это он уничтожит каждого.
Не знать чего-то — это нормально. Он столько раз повторял ей это, когда она проклинала собственную глупость и рыдала, уткнувшись ему в колени и отрывая от работы. Не знать чего-то, — это нормально, Джинкс, пока ты продолжаешь учиться и искоренять собственное невежество.
И она верит ему, правда верит. Но несмотря на то, что он, вероятно, возразил бы на это, она продолжает считать, что не знать чего-то
о нем просто
немыслимо. Она изучила его от начала и до конца, она знает о нем всё вплоть до самой мельчайшей детали, и эти знания находятся у неё под кожей, они засели так глубоко у нее в костях, что и клещами не вытащить. Она понимает его с полуслова, так, как никто другой в целом мире, потому что она его особенная девочка, его номер один. Его Джинкс.
И все же она не замечает этого вплоть до того момента, пока не оказывается отравленной
чувствами к нему. Это приходит, когда она держит в руке шприц с порцией шиммера и направляет иглу ему в зрачок. Она концентрируется так сильно, чтобы уколоть точно в цель, но сделать это не так уж и просто, и она морщится от раздражения сначала один раз, а потом ещё и ещё.
— Джинкс, — предупреждает он.
Его голос низкий и грубый, но в то же самое время он звучит так нежно, что по её телу проходит лёгкая дрожь.
Она чуть прикусывает щёку изнутри и прижимается теснее. Обхватив его талию ногами, она решается и выдыхает:
— Готово.
Когда игла входит в зрачок, Силко привычно вздрагивает. Его тело сотрясает от болезненного наслаждения, как и всякий раз, когда наркотик проникает в кровь. Позволив шприцу упасть на пол, Джинкс протягивает руки вперёд, обхватывает его за шею и прижимается так сильно, как только может.
Джинкс невероятно высоко ценит эти редкие моменты уязвимости Силко, когда ей позволено заботиться о нём. Только она может находиться рядом с ним, когда он так беззащитен, когда боль пронизывает его тело настолько, что у него даже нет сил мягко оттолкнуть её от себя и отослать с каким-нибудь поручением. Это её личная особенная привилегия: больше никто в целом мире не касается его так — она точно знает. Больше никто в целом мире и думать об этом не посмел бы.
— Все в порядке, — успокаивает она его, нежно поглаживая волосы. — Я здесь, всё хорошо. Я здесь, видишь?
Его здоровый глаз закрыт, что означает, что он
не видит, поэтому она наклоняется и приподнимает его веко свободной рукой, вынуждая его взглянуть ей в лицо. Взгляд Силко скользит по нему пару секунд, а потом останавливается на её улыбке, широкой и радостной.
— Ты хорошо постаралась в этот раз, — говорит он. — Спасибо.
Она чуть прогибает спину, наклоняясь назад, довольная похвалой, и только тогда ощущает это лёгкое давление в районе бедра. Она чувствует себя так, будто её только что окатили кипятком, а в воздухе, кажется, витает тот же запах, что и от металлических бомб прямо перед тем, как она выдёргивает чеку. Она совершенно ошеломлена, сбита с толку, — глупо, теперь-то она понимает, но никто и никогда не касался Джинкс так — чувствуя
это в первый раз в жизни. Она снова тесно прижимается к Силко; её пальцы растерянно перебирают его волосы.
— Джинкс, — говорит он сквозь сжатые зубы.
Ей нравится эта новая отчаянная нота в его голосе.
Неважно, как сильно она испытывала его терпение, — глупыми розыгрышами, ошибками всех жутких мастей, ужасными днями, превращающимися в ужасные недели — он всегда находил правильные слова, помогающие ей прийти в себя. Сможет ли он найти подходящие слова и для этой ситуации?
Любопытство сжигает её изнутри, сворачивается огненной змеёй внизу её живота, и она дрожит сильнее, безотчётно сжимая его бёдра своими.
— Силко, — практически скулит она прямо как те девки, что ждут на углах улиц пока мимо не пройдёт кто-нибудь с толстым кошельком.
И тогда раздается стук в дверь, и Джинкс скатывается с его коленей и выметается прочь, чтобы Севика могла перетянуть его внимание на всё это скучное дерьмо вроде отгрузок и запасов на складе.
Эта ебаная сука.
***
Джинкс совсем не глупая, она прекрасно знает, что такое секс.
Иное совершенно неизбежно в Нижнем Городе, где секс — главный предмет продажи для любого, кто слишком слаб для того, чтобы работать или сражаться и слишком глуп для того, чтобы быть полезным кому-то из топсайдеров. Для любого, у кого нет поддержки в лице кого-то влиятельного и властного вроде Силко. Для любого, чья жизнь вертится вокруг новой дозы шиммера. И хотя в Нижнем Городе полно мест, в которых ей строго запрещено бывать, она прекрасно знает, что именно там происходит: люди продают свои тела за жалкие гроши или за пару капель шиммера, что случается куда чаще. Иногда она спрашивает себя, закончила ли она бы в конечном итоге так же, как они, если бы Силко не взял её к себе? Но подобные мысли быстро испаряются: все эти «что, если» давят на неё слишком сильно, чтобы в самом деле концентрироваться на них.
И всё же знать, что такое секс, вовсе не означает заниматься им. Она знает Силко, но их никогда не связывало ничего подобного. Она даже не думала, что это возможно, пока не оказалась в том положении, тесно прижимаясь своими бёдрами к его телу.
И сейчас она никак не может выбросить мысли об этом из своей головы: она всё думает, как бы ощущалось то, слейся они воедино. Она, конечно, знает, как технически это происходит между мужчиной и женщиной, но все её знания — одна сплошная теория. И даже если бы она хотела изучить секс на практике, у неё нет такой возможности: в её расположении находится лишь её собственное тело, а член она видела всего пару раз в жизни и то случайно, когда заставала шлюх вместе с их клиентами в тёмных переулках по пути домой.
Но Силко есть Силко, а Джинкс есть Джинкс, и она не может себе представить, что они подошли бы друг другу как-то иначе, чем идеально.
Чаще всего она думает о том, как счастлив он будет, когда осознает, что она может делать это для него. Мысли о том, что Силко будет искать каких-то девушек на стороне, — таких же юных, как она, и, возможно, даже ещё красивее — чтобы они дарили ему наслаждение, заставляют её чувствовать себя так, словно её вот-вот вырвет.
У неё уже была сестра когда-то — она больше не хочет делить отца ни с кем другим. В его кабинете и так уже слишком людно из-за одной только Севики, для какой-нибудь шлюхи с гладким лицом места уж точно нет.
Нет, думает она, всё будет куда лучше, когда до него дойдёт, что он может полагаться на неё и в этом тоже.
***
Когда до неё наконец доходит, после недель бесконечных размышлений об этом, что чтобы заняться сексом с Силко она, вообще-то, в самом деле должна сделать это — а не просто начать ерзать на его члене в следующий раз, когда он встанет и надеяться на лучшее — она вся обращается в действие.
Этим утром он чертовски занят деловыми встречами, так что она, чувствуя себя немного разочарованной, предпочитает бесцельно побродить по городу, злобно скалясь вслед каждой женщине, чья грудь больше её собственной. К тому времени, как она вспоминает, что собиралась сделать, солнце уже почти опускается за горизонт, и ей ничего не остаётся, кроме как повернуть в сторону Последней Капли.
Она так сильно надеется, что Севика уже закончила докладывать ему о поставках и не украдёт ни минутки их времени, и её желанию суждено сбыться: когда она пересекает порог дома, Севика посылает ей снисходительный взгляд с другой стороны зала.
— Он ждёт тебя уже несколько часов, — бросает она, когда Джинкс проходит мимо. — Меньшее, что ты можешь сейчас сделать, — это, наконец, поторопиться и не заставлять его сидеть там и дальше.
Слишком сконцентрированная на свей цели, чтобы тратить время на очередную стычку с ней, Джинкс лишь задевает её плечом и игнорирует злобное фырканье, донесшееся в спину.
Взволнованная, едва способная думать от страха и нервного возбуждения, она пересекает зал и ступает на лестницу. Косы бьют её по коленям; завсегдатаи бросают настороженные взгляды, привыкшие к разрушению, которое сопровождает её хорошее расположение духа, но она не обращает на них внимания. Сегодня у неё есть дело куда важнее.
Что бы сказал Вандер, если бы увидел тебя сейчас? Он был бы так разочарован, Паудер. Сперва ты убила его, а теперь еще и это?
Она замирает на секунду перед дверью его кабинета, руки прижаты к ушам в попытке заглушить все эти голоса вокруг, —
Вай кажется разочарованной, она трясёт головой, а голубые глаза обращены к потолку в раздраженной манере — но удар кулаком по лбу оказывается куда действеннее и затыкает всех за раз.
— Оставьте меня одну, — шипит она. — Я пытаюсь что-нибудь
сделать.
Когда они не отвечают, она скалится в триумфальной улыбке и пинает дверь, позволяя ей с грохотом захлопнуться у неё за спиной, чтобы каждый мог это слышать. Если их прервут и сегодня, она просто порвёт Севику на части.
Когда она видит его, сердце тотчас наполняется радостью.
Прямо как эта сука и сказала, он ждал её. Пальцы барабанили по столу, губы были сурово поджаты в обыденной манере. Когда он замечает её, оторвавшись от бумаг на мгновение, его хмурый взгляд немного теплеет.
— Я здеееесь, — объявляет она, и её голос почти срывается от эмоций.
Поддаваясь порыву, Джинкс в одно мгновение оказывается у него на столе. Это, определенно, не лучший её прыжок: она приземляется на деревянную поверхность с грохотом, практически соскальзывает с неё, но удерживается и взмахивает руками в победном жесте. Было бы чертовски глупо, если бы она всё-таки упала вниз, на пол, где уже лежали все его бумаги.
Упс.
Бровь Силко приподнимается, и её губы растягиваются в застенчивой улыбке.
— Извини, я задержалась.
— Ничего страшного, — говорит он после небольшой паузы, справившись с удивлением. Это отличный знак — это означает, что он в хорошем настроении. — Я всё равно планировал задержаться сегодня подольше. — Плохой знак — он останавливается, неодобрительно поджимает губы и хмурится. — Ты не сказала Севике, что планируешь выйти. Я подумал, что-то произошло.
Джинкс постоянно выходит, не сообщая Севике, но она соображает, что поднимать эту тему сейчас довольно опасно для успеха её миссии по соблазнению Силко, поэтому она просто говорит:
— Я всего лишь прогулялась, ну, знаешь, посмотрела, что творится вокруг. — Чтобы сделать эту ложь правдоподобней, она пожимает плечами как ни в чем не бывало. Она всегда говорила так, когда нужно было придумать достойную отговорку прямо здесь и сейчас, и в этот раз даже не волновалась о том, что он её раскроет. — Думаю, я просто потеряла счёт времени.
Прежде чем у него появится желание поставить её слова под сомнение, она подхватывает инъектор со стола, зажимает его в ладони — ага! — и быстро, как язык ящерицы, выбрасывает ее вперёд.
— Позволь мне сделать это для тебя.
Он колеблется, и её моментально накрывают жуткие, УЖАСНЫЕ подозрения о том, что какая-то юная бордельная девка уже успела занять её место. (Чертовски маловероятный сценарий. Но не невероятный). А потом он кивает и откидывается на спинку кресла, давая ей возможность забраться ему на колени. Она тут же скатывается со стола, прижимаясь к его телу и нажимает согнутыми в форме буквы М ногами ему на грудь. Извиняясь взглядом за то, что собирается сделать, она приближает иглу к его зрачку и впрыскивает шиммер.
Он морщится от боли, и она вся обращается в действие. Поглаживая его лицо, она прижимает его к своей груди — лёгкий и мягкий жест, призванный успокоить и расслабить — и сдавливает в объятиях так сильно, что между их телами не остаётся и миллиметра. Так ему не удастся сбежать, даже если он захочет, если ему в голову придёт мысль о том, что в таком их положении есть что-то неправильное.
— Ш-ш, всё в порядке, — говорит она, стараясь, чтобы её слова звучали так соблазнительно, как только можно. В итоге всё заканчивается тем, что в горле начинает першить и она, кажется, вот-вот закашляется, но кого интересуют эти мелочи? — Я с тобой.
Несколько долгих секунд он никак не реагирует, и Джинкс морщит брови, прижимая его лицо к груди ещё крепче.
Он вздыхает с видимым недовольством:
— Джинкс. Что ты делаешь?
— Что? Я? — она смеётся — чёрт, как же все её действия
очевидны. Как же плохо она врёт — и нажимает сильнее, так, что он упирается носом ей в декольте. — Ничего.
К счастью, все её ужимки, наконец, начинают давать результат. Она чувствует, как его член напрягается под её ягодицами, становится горячим и твёрдым.
Идеально.
Чтобы ускорить процесс, она тянется назад и накрывает его ладонью.
— Джинкс, — выдыхает он сквозь сжатые зубы. Совершенно шокированный, Силко выглядит так, будто сейчас захлебнётся воздухом. Её собственное имя резонирует у неё в груди, а его горячее дыхание обдаёт кожу жаром, и её соски тут же твердеют от этого и от того, как близко он находится.
Успех.
— Это я, — отвечает она, сильнее сдавливая его прикрытый брюками член. Когда он сдвигает брови — от боли, как ей кажется, — она тут же немного ослабляет хватку. — Упс. Извини за это. Я раньше никогда этого не делала.
Она уже готова начать двигать рукой, как вдруг Силко хватает её запястье, вынуждая остановиться.
— Я не знаю, с чего ты взяла, что собираешься сейчас что-то сделать, — говорит он, куда спокойнее, чем ей бы хотелось, как будто бы она трогает его чёртов член каждый день, — но ты, вероятно, всё не так поняла. Интерес к противоположному полу вполне нормален для девочки твоего возраста, но…
— О,
пожалуйста, — перебивает она, тщетно пытаясь вырвать запястье из его железной хватки. Чёрт, а он сильный. Мысли об этом заставляют её чувствовать жар внизу живота. — Я знаю, что ты меня хочешь. — Она наклоняется ближе и шепчет: — Я чувствую это.
Его зелёный глаз сужается, внимательно изучает её, и Силко говорит:
— То, что ты чувствуешь, — это нормальная физиологическая реакция на стимуляцию. Я бы никогда не попросил тебя заниматься таким, Джинкс. Это не твоя обязанность.
Ох.
Её руки моментально слабеют, ладони бессильно падают на колени, ледяные и дрожащие. Так он не хочет её? Она ошибалась?
Нет, конечно же, блять, он не хочет, он ведь открыто ей об этом сказал.
Он может заполучить кого угодно, а ты думаешь, что он выбрал бы тебя?
Чувство стыда обрушивается на неё внезапно, давит на спину мёртвым грузом, и кровь в её ушах начинает стучать с такой силой, что она не слышит ничего, кроме этого. Боже, да она просто ненормальная — нет ничего странного в том, что он её не хочет, она просто проклятая озабоченная сумасшедшая, прямо как те парни, от которых
Вай говорила ей держаться подальше поздно ночью. Но с
Силко, который ни разу не мог возразить ей, что бы она ни попросила, потому что он заботится о ней, всё должно было быть иначе, а сейчас…
Он ведь тебе как отец, Пау Пау, как до тебя все не дойдет, что всё это жутко неправильно? Хотя бы он это понимает. Да что вообще с тобой не так?
Она хотела бы, чтобы всё ее тело тут же покрылось ледяной коркой и перестало дрожать от возбуждения, а потом она бросилась бы в колодец, обмотавшись взрывчаткой, и рассыпалась бы на миллион...
— ...инкс. Джинкс.
Она приходит в себя и смотрит на него сквозь пальцы, которыми неосознанно закрыла лицо. Сквозь щели в ладонях она видит его ответный взгляд, сурово нахмуренные брови, и она даже нашла бы выражение его лица забавным, если бы не хотела в этот момент умереть на месте.
— Не смотри на меня, — едва удается выдавить ей.
Она так сильно ненавидит эту чёртову дрожь в голосе. Прямо сейчас она выглядит такой слабой, что буквально олицетворяет собой понятие «жалкое зрелище».
— Почему нет? — спокойно спрашивает он. Когда она не отвечает, произносит следом: — Джинкс.
Боже, ты даже не можешь поддержать один-единственный диалог? Перестань быть такой жалкой. Неудивительно, что он собирается найти тебе замену.
Она отчаянно трясет головой. Она
не жалкая и он
не собирается заменить ее кем-то.
Она делает попытку избежать прямого контакта:
— Нет уж.
Силко отводит её ладони от лица, мягко сжимает в своих собственных и оставляет между их телами, так, что она не сможет вытащить, если не постарается. Знакомая шершавость его рук заставляет её чувствовать себя немного лучше.
— Прости, — произносит он, — я не должен был этого говорить. Я был неправ.
— О, — Джикс всхлипывает, и её глаза снова наполняются слезами. — Так ты не собираешься подыскать кого-то получше на моё место? Правда?
Он удивлённо моргает.
— Когда я говорил, что собираюсь? — когда она не отвечает, — потому что сперва закончи свою чёртову
фразу, Силко — он стирает с её щёк слёзы большим пальцем, позволив ему задержаться всего на мгновение, а потом снова сжимает её ладони своими. — Я бы никогда не смог тебя никем заменить. Мне нужна именно ты, Джинкс, такая, как ты есть.
В её голове мелькает мысль о том, что она, должно быть, уже родилась ненормальной, потому что то, как сжимается её сердце из-за его прикосновений может быть результатом только какой-то врождённой патологии. Она выглядит, как законченная наркоманка, пялясь на него широко распахнутыми глазами, как одна из тех шиммерных зависимых, бесцельно бродящих по улицам, и не может выдавить из себя ни звука. Все остальные, кажется, тоже куда-то подевались: единственный, кто смотрит на неё прямо сейчас, — это Силко.
Блять. Тишина вокруг такая густая и тяжёлая, тяжелее только его руки, которыми он фиксирует её ладони. Ей, вероятно, следовало бы сказать что-нибудь перед тем, как он решит, что у нее паническая атака, и потащит её к этому жуткому доктору.
Вместо этого она льнёт к нему и накрывает его рот своим.
Сперва он никак не реагирует. Спокойный, как сама смерть, он сидит, не двигаясь, кажется, целую вечность, великодушно позволяя ей делать то, что она захочет. Джинкс не даёт этому поколебать её решимость — она проходится языком по его зубам, нажимает сильнее, добиваясь того, чтобы он раскрыл рот. Ей нравится целовать Силко, даже если он не целует её в ответ. Даже если он никогда не поцелует её в ответ. Не то, чтобы ей было, с чем сравнивать, но она представляет, — на мгновение — каково было бы целовать такие же губы, как у нее самой — мягкие, гладкие и пухлые. Подобная перспектива вызывает у неё только отвращение.
Возможно, он может читать мысли, потому что как только она думает о том, что ни за что в жизни не хотела бы целовать кого-то, кроме него, он выдыхает ей в рот и, наконец, отвечает. Он так осторожен и нежен, — совсем не как она в её бешеном рваном ритме — что Джинкс хнычет, кусает его нижнюю губу и тут же чувствует, как та лопается под её зубами. На мгновение она замирает в панике — слишком грубо? Она переборщила? — и подаётся назад, но Силко с шумом втягивает воздух, стискивает её бёдра ладонями и прижимает к себе так, что она чувствует его стояк промежностью и понимает, что она, определенно, не переборщила.
И,
господи блядский боже, как же это приятно.
— Ты такая нетерпеливая, — шепчет он таким тоном, словно не до конца верит в происходящее.
Что ж, естественно. А как иначе?
Она срывает с его губ ещё один жадный поцелуй и легко толкается, потираясь горячим возбуждённым центром о его член. Одно это маленькое действие сводит её с ума, — её ноги трясутся, а в животе словно плещется жидкая лава — но этого недостаточно. Всё её тело полыхает, словно она сейчас взорвется.
— Силко, — умоляет она, хватаясь за его жилет. — Потрогай меня?
Он бросает на неё взгляд, какого она никогда не видела у него прежде, словно она — некое восхитительное и редкое создание, а не грязная бродяжка, которую он подобрал на улице тысячу лет назад. А потом накрывает ладонью её прикрытую одеждой промежность, и всё её тело поет.
— Ах! — практически задыхается она; глаза инстинктивно зажмуриваются, а его пальцы — длинные, созданные для письма и для перстней пальцы, которые заплетали ей косы миллион раз — касаются её так осторожно, так нежно и любовно, словно виртуоз снова берется за любимый инструмент, на котором не играл годами. Это ощущается так невероятно, что она даже не может подобрать слов. И она такая мокрая там, внизу, что ткань её белья пропиталась насквозь. Он ведь не думает, что это отвратительно?
Отработанным движением он расстёгивает пряжку на её ремне, позволяя ему упасть на пол. Неумело, нервно и ужасно нетерпеливо она практически срывает с себя брюки вместе с бельем и бросает их куда-то через плечо. В её голове мелькает мимолётная надежда на то, что они останутся там навсегда, и первое, что увидит Севика, когда придет к нему в кабинет завтра утром, — это мокрые трусики Джинкс.
Прежде, чем она успевает развить эту мысль, пальцы Силко снова касаются её возбужденного центра, и это гораздо, гораздо лучше, настолько, что она готова заплакать. Его пальцы поглаживают возбуждённый клитор, и из-за этого всё её тело бьет крупная дрожь, а каменно-твердые соски неприятно трутся о ткань топа. И вдруг он вставляет два пальца внутрь неё, вынуждая испытать незнакомое доселе чувство наполненности.
Её глаза широко распахиваются, но это не помогает видеть лучше: всё вокруг расфокусированное, смазанное, будто она смотрит на мир сквозь мутное стекло.
— Божесилко!
Она практически не дышит, и он говорит успокаивающим тоном, целуя её скулы:
— Расслабься. Ты слишком зажата, Джинкс.
Легче сказать, чем сделать, думает она.
Его пальцы кажутся огромными; они так глубоко внутри неё, что у нее создаётся впечатление, словно он вот-вот коснется ее внутренностей. Это новое ощущение граничит с болью, но он ласкает её так уверенно и нежно, и она так сильно намокла, что — к тому моменту, когда её горло перестает сдавливать тисками и она может ему об этом сказать — от боли ничего не остаётся.
— Вот и все, — говорит он, глядя ей прямо в лицо. Она чувствует, как тотчас краснеет под его тяжёлым взглядом; чёлка неприятно намокает от пота и прилипает ко лбу. Зрачок в его здоровом глазу такой широкий, что от радужки остаётся только тонкий ободок, который она едва может разглядеть. — Ты прекрасно справляешься, Джинкс. Ты отлично их принимаешь, умница. — Он добавляет ещё один палец, медленно и осторожно, внимательно отслеживая ее реакцию, и она чувствует, как влажные стеночки внутри неё растягиваются, приспосабливаясь. — Смотри, как легко вышло. Ты такая
мокрая.
Он медленно трахает её пальцами, заставляя её балансировать на краю сознания. Это похоже на пытку: всякий раз, когда она чувствует, как внутри всё закипает из-за того, как его большой палец потирает её набухший клитор так, как ей больше всего нравится, пальцы находится насколько глубоко внутри, что вся его ладонь оказывается мокрой и скользкой, он замедляется. И это
почти правильно — так близко, чтобы было правильно, так близко, чтобы было идеально. Но не до конца.
Джинкс, однако, вовсе не глупая. Она прекрасно понимает, что ей нужно. Она неуклюже отодвигает его руку, стоит на коленках, опираясь ими по обе стороны от бёдер Силко. Всё внутри неё ноет от ощущения пустоты и неудовлетворенности, но она игнорирует это и тянется трясущимися пальцами к его ремню, пытаясь расстегнуть его как можно скорее.
— Позволь мне, — произносит он веско и низко, в одно мгновение расстёгивает пряжку и ширинку.
Она тотчас обхватывает его член руками. Он горячий и толстый и стоит так сильно, что кажется, будто это причиняет Силко боль. Он пульсирует в её ладони; она сдавливает сильнее, и это выглядит так глупо: ей едва удаётся обхватить его. Её ладошки, маленькие, почти детские, смотрятся вокруг его члена практически неуместно.
На мгновение у неё появляется мысль поиграть с ним немного, взять в рот, попробовать, какой он на вкус, но её центр пылает так сильно, что она практически сразу отметает эту идею. Черта с два она потратит ещё хотя бы секунду впустую.
Она приподнимается на коленях и снова опускается практически сразу, насаживаясь на твёрдый горячий ствол. Она знает, что Силко смотрит на неё прямо сейчас, она даже может представить себе его взгляд, но её собственные глаза направлены вниз — туда, где её тело медленно принимает его член, пока они, наконец, не оказываются слитыми воедино.
— Джинкс, — глухо стонет он, — о, Джинкс.
Это
больно. С тихим поскуливанием она обхватывает плечи Силко руками, прячет лицо у него на груди. Его запах — табак, одеколон и ещё что-то горькое — окутывает её. И он же поддерживает ее: эта боль — его боль. Боль, которую он причиняет ей. Которая означает, что она принадлежит ему. Его — значит, и её тоже. Их.
— Силко, — выдыхает она ему в рот. — Я тебя
чувствую.
Силко сглатывает. Она следит за тем, как дёргается Адамово яблоко на его шее, за тем, как он проводит языком по пересохшим губам. Прежде, чем она успевает это осмыслить, он начинается двигаться, сжимая в руках её тощую спину и вбиваясь в её тело. Его ладони скользят по всему её телу — сжимают соски сквозь тонкую ткань топа, касаются клитора, доводят её до такого состояния, что она не может чувствовать ничего, кроме него внутри и снаружи неё. Каждый вдох — это его запах, его руки, его член, который находится так чертовски глубоко внутри неё, что она сомневается в том, выйдет ли его потом достать.
Джинкс горячая, напряжённая, как оголенный провод. Она умеет взрывать лучше, чем что-либо ещё в этом мире, и она точно знает, как выглядит бомба, которая вот-вот разорвется на части. Ощущение, когда гранаты, стоит ей вырвать чеку, дрожат у нее в руках, гремят, извещая о скорой катастрофе, ни с чем не спутать. Он трогает ее везде; его член так ужасно глубоко, глубоко, глубоко внутри и...
— Силко, — начинает она, но ее прерывает плач —
её собственный плач, как она с удивлением осознает. Она смутно слышит его и вдруг чувствует, как он горячо изливается внутри. Слишком поздно думать об этом: всё её тело напрягается, сжимается в один невероятно чувствительный комок нервных окончаний, и потом — прямо как гигантский, самый разрушительный взрыв — она отпускает себя.
И всё становится
идеально.
***
Джинкс открывает глаза позже — когда? Она понятия, не имеет. Вокруг слишком ярко, и ей едва удаётся сфокусироваться на Силко, который смотрит прямо на нее. Она все так же обнажена и все так же находится в его объятиях. Из-за того, что он полностью одет, она на мгновение чувствует себя куда меньше и младше.
— Ты так пялишься, — произносит она и, из-за того, что он продолжает молчать, добавляет: — Ну, знаешь, стремно выглядит.
— Ты тоже пялишься.
Она кивает, пытаясь подавить зевок.
— Ага. Выходит, я стремная.
— Нет, — говорит Силко.
— Нет?
Она распахивает глаза, изо всех сил борясь со сном.
— Нет, — повторяет он. — Ты идеальна.
— О, — она хмыкает, чувствуя, как сердце у нее в груди снова начинает стучать так сильно, будто вот-вот взорвется. — Ну. Я тоже тебя люблю.
