Блинчики со сметаной

— И ты считаешь это нормальным? — спрашивает Арсений, хмурясь и осуждающе глядя на Антона. — Я через плечо увидел, что ты пролистал мою фотку в инсте и даже теги не прочитал. И после этого ты называешь себя моим другом? — Хм, странно... — бурчит Антон, дёрнув плечом. — Хочешь сказать, что не заметил? — Странно, что ты сам это заметил, — хихикает Антон и разворачивается, чтобы посмотреть на насупленного Арсения. — Ты смог дотянуться, чтобы что-то разглядеть за моей спиной? Ты подпрыгнул? Стул притащил? Арсений театрально вздыхает и качает головой. Пытается что-то сказать, чтобы показать свою ущемлённую натуру этим гнусным высказыванием, но не сдерживается и хихикает вместе с Антоном. — И что вас опять рассмешило? — Дима только к ним подошёл, а ему уже приходится разбираться в их смешках: кто кого насмешил, кому от этого смешнее и насколько эта шутка была тупой. — Делаю ставку: вы оба и друг друга. — Да как ты угадываешь постоянно? — не переставая давить глупую улыбку, уточняет Арсений, в тайне надеясь, что Дима не умеет читать мысли. — Годы тренировок... Арсений с умным видом понимающе кивает и косится на Антона, чтобы убедиться, что он делает тоже самое. Наверняка и про Диму-телепата тоже думает, а может и пытается мысленно заорать, чтоб проверить наверняка: если Дима дёрнется, значит, точно телепат. Во имя науки пытается закричать тоже, проверить ведь действительно стоит. — А сейчас что? — устало спрашивает Дима, переводя взгляд с одного на другого. — У вас сейчас такие напряжённые лица, будто у обоих одновременно запор. Не удивлюсь, если один на двоих. — Одновременный запор... — Антон пытается не рассмеяться в голос с этого. — Да ты юморист! Дима отмахивается от друзей рукой и уходит в машину, в тепло и уют. На всей территории заснеженной заправки остаётся только два человека, которые смотрят друг на друга и только от этого смеются. Так бы и стояли, если бы не выглянувший из машины Стас, который напомнил о важности пунктуальности во время тура, чтобы перед концертом они смогли не только зевнуть пару раз, а и в душ сходить, и пообедать. Мужчины соглашаются, что всё из этого очень важно, поэтому без лишних пререканий рассаживаются по своим местам. В машине они честно стараются не продолжать смеяться и перебрасываться глупостями, чтобы не будить Серёжу, а сон это святое. Именно поэтому Арсений сбрасывает Антону шутку про шляпу, которая как раз, а Антон на это может лишь отправить в ответ любимое видео с кандибобером. Такая древность не должна их смешить. Но смешит. Но они правда-правда и честно-честно стараются делать это как можно тише. Они оба умеют быть тихими, когда это действительно надо. Перед концертом импровизаторы всё же успевают и помыться, и поесть, и позевать. Больше всех зевает Сергей, который больше всех спал в дороге. Четырёх литров энергетика будет достаточно, чтобы он немного взбодрился. — Давайте, пацаны, — воодушевляет перед выходом на сцену Стас. — И чтоб у меня за вас лысина не краснела. Что «давать» Стас не поясняет, но никто и не спрашивает. Пермь встречает их громко и весело, тепло и со сложными заданиями. Но оттого и интереснее, поэтому роль выжившего после утопления в подземном русле реки неудачно спрятавшего голову страуса Антон играет со всем природным артистизмом и задором. Ну и с фразами, из-за который лысина Шеминова нет-нет, да краснеет. — Я свою голову могу сунуть в твою кровать с тем же успехом! — делится Антон во всеуслышание, честно считая свою шутку восхитительной. — Смекаешь, а, старикашка? Арсений смекает, что Антон безмозглый страус, но упорно продолжает делать вид, что ему гораздо интереснее угадать роль Димы, а не то, куда ещё может Антон сунуть голову. Хотя он обо всём, конечно, и так знает. Ему показывают. Арсений соврёт, если скажет, что не думает прямо во время концерта о том, что ему это покажут, и сегодня. Всего через пару часов. И он смотрит на Антона тайно-выжидающе. Никто, конечно, этого не видит и не замечает. Арсений уверен в своей актёрской игре. А осуждающий вид Стаса только из-за пошутившего про жопу Серёжу. Про жопу Арсений и сам бы пошутил. Про ту, в которой оказался уже очень давно, но из которой даже не пытается выбраться. Про довольно плоскую, неказистую, но всё равно — жопу, и кто он такой, чтобы не шутить об этом хотя бы у себя в голове? А только это и остаётся, раз про данную плоскую жопу он не может рассказать бородатый анекдот даже Антону. Потому что нельзя, да и не хочется. Жопа Арсения полностью устраивает — к счастью или к сожалению. Арсения устраивает, что после концерта он с коллегами ужинает в прикольном ресторане, совсем чуть-чуть обсуждая концерт и очень много — вторую серёжку в ухе Матвиенко. Слишком уж хороша. Устраивает, что даже спустя столько лет успешных выступлений, им не могут снять номера на каждого, поэтому приходится спать по двое. Его устраивает, что с ним всегда Антон, и про это уже никто не спрашивает, не уточняет, подходит ли им такой вариант. Устраивает даже банальный лебедь из полотенец на его кровати, хоть он и не любит настолько скучные вещи. Он об этом даже не думает. Он может лишь сесть на эту кровать и уставиться на лебедя, будто тот сейчас запоёт что-то на лазаревском про «сдавайся» и «пустыню», в которой не мираж, а, видимо, страус. Шутка смешная, ситуация страшная. — Я первый в душ, — сообщает Антон, уже закрывая за собой дверь в ванную. Арсений, в принципе, и не против. Тот всё равно выйдет через пару минут с лишь немного намокшими кончиками волос. Арсений в душе находится дольше, будто оттягивая момент ночи, когда темно, все устали после концерта и надо спать. Он моет голову особенно тщательно, массирует виски и долго-долго смывает пену водой. Он будет пахнуть, как жвачка с клубникой, но пусть. Он выходит из душа медленно, сразу и без вопросов выключая свет в номере, и идёт к своей кровати. Молча укладывается, зарывается в одеяло и закрывает глаза. Блаженные две минуты тишины обволакивают Арсения секундами, которые он считает, разбиваясь об шорох на соседней кровати. Шумно выдохнув, Арсений старается больше не дышать. Когда глаза закрыты — обостряется слух. Не намного, но достаточно, чтобы быть чуть-чуть чувствительнее к звукам на подобии снятия шорт, выдавливания смазки из тюбика с хлюпающим звуком — она тоже клубничная, или это от волос Арсения так пахнет? А ещё особенно чутко улавливается постепенно срывающееся дыхание. — Арс, — выдыхает Антон, и Арсений сжимается всем телом, становясь по ощущениям ещё меньше, чем в фанатских шутках про его маленькость. — Арс... Глаза всё ещё закрыты. Арсений пытается контролировать собственное дыхание, и это действительно тяжело, когда вслушиваешься в неконтролируемое чужое — быстрое и тяжёлое. Когда оно становится чуть-чуть медленнее, Арсений открывает глаза. И смотрит. Смотрит на Антона, на его лицо, тело и двигающуюся руку, слегка освещённые светом фонарей с улицы. Смотрит прямо в глаза — и дыхание Антона снова ускоряется. Смотрит на его движения. Немного дёрганные, резковатые, но притягивающие взгляд. Арсений чувствует внутри себя всегда одно и то же, когда он смотрит на член в руке Антона и вслушивается в звуки скольжения. Искушение. Запретность. Влечение. Страх. Он сглатывает вязкую слюну, когда видит, как ноги Антона иногда подгибаются и глаза прикрываются от удовольствия, которое он сам себе доставляет. Доставляет, смотря на Арсения. Который смотрит на него самого. И это какое-то безумие, бред, но эта дикость разливается по телу терпким вином, опаляя кожу изнутри. От этой мании бенгальские огоньки в сердце вспыхивают искрами, потухают от страха сойти с ума, но Антон зажигает их тихими стонами снова и снова. Зрительный контакт — очень важная часть на сцене. И как же он важен в постели, особенно когда постели две, вы лежите в разных углах номера, сохраняя дистанцию, ни разу друг друга не касаясь, и взгляд — единственное, чем можно цепляться. Цепляться за крошечные капельки пота на лбу. Цепляться за взъерошенную прядь волос. Цепляться за руку, за каждый палец и костяшку, будто стараясь надавить на них, чтобы сжали плотнее. Цепляться за такой же цепляющийся взгляд Антона — мания, бред и безумие. Арсений повторяет про себя это снова и снова, но ничего его не останавливает. Он смотрит и не шевелится, каждый раз имея возможность изначально повернуться к Антону хотя бы спиной. Но Арсений никогда не делает этого. Антон снова шепчет его имя. Мысли рассеиваются, оставляя лишь лёгкую дымку, муть, сквозь которую видно лишь болото, в которое Арсения затягивает. Собственное дыхание становится тоже тяжелее, губы чуть приоткрываются, будто это поможет вдыхать больше воздуха. Антон ловит это движение, впиваясь в губы глазами, и Арсений будто действительно это чувствует. От этого мурашки по бёдрам расходятся, а в паху тянуть начинает слишком сильно. Он хочет поскорее сбежать в душ, довести себя как можно быстрее, но пока не закончит Антон — Арсений не сдвинется, как бы сильно не хотелось. Тихие стоны заводят сильнее громких. Тихие — только для него. Только Арсений их может услышать, только он может их увидеть. И он видит, как движения становятся быстрее, слышит особенно громкий-тихий стон, дрожью внутри живота ощущая, как кончил Антон. Он сразу же встаёт и идёт в душ, из которого вышел совсем недавно. Они уже не смотрят друг на друга. И Арсения это устраивает: почему-то он хочет играть в это лишь в качестве зрителя. Даже включает воду, чтобы собственных звуков не было слышно, даже если он сам давно привык всё делать бесшумно. Только чуть громче нужного чертыхается, вспоминая, что не взял с собой смазку. Не критично. Долго ему всё равно не надо. Медленные, быстро переходящие в резкие и сильные толчки в собственный кулак, не успокаивающееся дыхание, холодная плитка в ванной, в которую приходится упереться лбом. Арсений видит перед собой Антона, который рядом с ним мастурбирует на него. Который стонет и повторяет его имя. Который кончает, не разрывая зрительного контакта. Арсений кончает сам, зажмуриваясь. Он ощущает одновременно и власть над Антоном, потому что тот ни разу не видел всего этого, и полную зависимость от него же. И эта смесь чувств и ворох эмоций — возбуждают. Их хочется испытывать снова и снова. Когда Арсений выходит из душа, в номере тихо. Дыхание Антона ровное, на полу у кровати валяются смятые влажные салфетки. — Спокойной ночи, — шепчет Антон совершенно обычным, будничным голосом. — Спокойной ночи, — повторяет за ним Арсений. Он засыпает быстро. Утром, конечно, уже выдаёт пару новых шуток, говоря, что они ему приснились. Спокойно завтракает, уделив этому особое внимание: сверяется с Яндексом знаниями о калориях в блинчиках на сливочном масле и в нежирной сметане. С важным видом делится с друзьями информацией о том, что эти блинчики сделаны на минеральной воде, скорее всего святой источник, а масло, на котором они жарились, наверняка слабосолёное. На каждой стороне пеклись секунд по тридцать-сорок, оттого получились такими мягкими и будто шёлковыми. Поясняет, что в сметану надо добавить немного сахара, чтобы было вкуснее: он-то знает, о чём говорит. Над ним смеются, по-доброму и совсем не обидно, да и совет со сметаной слушают. Серёжа даже отмечает, что получилась отличная закуска к манговому монстру. В кафе, которое закрыли для них, блинчики действительно вкусные. Арсений удовлетворён этим фактом и спешит сообщить это Антону отдельно, будто он не понял ещё этого по довольным причмокиваниям. — Я рад, что тебя это так радует, — с улыбкой отвечает он, строя донельзя честный и искренний вид. — А я рад, что ты рад, что я рад, — парирует Арсений с набитым ртом и смеётся вместе с Антоном. Всё абсолютно нормально. У них отличная дружеская дружба с лёгким напряжением по ночам. Ничего странного. Ничего серьёзного. Ничего, что можно было бы обсудить. Этой ночью они всё ещё в Перми, потому что из-за внезапного снегопада отменили рейсы. Этой ночью уже в другом отеле что-то не так с проводкой, за что администрация извиняется и обещает бесплатный завтрак. Этой ночью Арсений не может выключить свет. Выйдя из душа, он несколько раз щёлкает по выключателю. Когда ничего не происходит на десятый раз, он сдаётся. Вздыхает и идёт к своей кровати, понимая, что в этот раз ничего не будет, и что можно немного позависать в телефоне перед сном, а не прятаться в ожидании под одеялом. Поэтому ложится на него, не видя смысла в укрывании: в номере очень тепло. Он лежит на боку, повернувшись к Антону лицом, но только из-за привычки, которую уже сложно изменить. Лайкает рандомные фото в Инстраграме, улыбается рилсу с котиками, и почти пропускает такой до боли знакомый звук снимаемой одежды. Арсений неверяще поднимает взгляд, наблюдая за медленными, будто неуверенными движениями Антона. Тот смотрит в ответ чуть нахмурившись, но при этом и не думает останавливаться. Его член уже вставший, а на кровати лежит смазка. При свете Арсений уже понимает — всё-таки клубничная. — Антон? — не выдержав, тихо спрашивает он, не смея отвести глаз. — Свет... — Арс... И Арсений снова погружается в безумие с головой. Всего одно слово, один выдох, одно движение губами — и Арсению нет дела до света и до остального мира в целом. Перед ним Антон, который так чётко виден, что можно даже не прислушиваться. Антон растирает смазку по члену пальцами, которые в темноте выглядели совершенно иначе, чем сейчас, и он весь выглядел совершенно иначе. Сейчас он кажется гораздо ближе, чем обычно. Темноты, что визуально создавала разделение между ними, нет, и Арсений даже подумать не мог, что они были так близко. Антон лежит на спине, повернув голову к Арсению. Первые тихие стоны срываются с гортани хрипло, будоражаще. Арсений напрягается, сжимается, только сейчас замечая, что в руках телефон. Он смотрит на него с каким-то непониманием, будто впервые видит, но сразу же чувствует желание. Он поддаётся ему и включает камеру. И Антон не может не видеть, что та направляется на него, а Арсений наблюдает за всем через экран телефона. Антон не может знать, что Арсений ни разу не нажал на экран, чтобы сделать фото или начать запись видео. Арсений не хочет этого сохранять, не хочет так сильно нарушать личное пространство, но его дико заводит мысль, что Антон об этом не знает. Арсения заводит мысль, что он действительно может наблюдать за этим таким образом. Смотреть в глаза, не смотря в глаза, чувствуя из-за этого ещё больше власти. Видеть те самые изменения в Антоне Шастуне, выработанные за много лет работы, когда появляется камера. Антон становится тем самым Шастуном из Импровизации, из Контактов, который сексуален в своём обаянии и мил в простоте. Шастуном, с которым они на концертах шутят бессмыслицы, с которым общаются о всякой ерунде днём. Это впервые происходит перед Арсением, который понимает, что границы расплываются. Всё идёт не по их негласным правилам, две детали — свет и камера — меняют абсолютно всё, переворачивая с ног на голову. Антон стонет громче, сокращая длину движений, ускоряя их на головке члена; Арсений чувствует всем телом, что тот близок. Не выдерживает и сам тянет руку вниз. Не решается опустить руку в трусы, касаясь стояка через пижамные штаны. Сначала робко и будто стеснительно, но после того, как услышал ещё сильнее застонавшего Антона, смотрящего на его действия, решается обхватить член ладонью, медленно и аккуратно, чтобы не испортить всё трением об одежду, начиная дрочить себе. Телефон падает на кровать вместе с самоконтролем, Арсений сам слегка постанывает от того, что происходит. Возбуждение накрывает с ног до головы, ощущение того, что на него смотрят — искрит по рёбрам, и стоны переходят в несдержанное поскуливание из-за того, что Арсений почему-то не может позволить себе больше, хоть и хочется, особенно когда он видит, как Антон кончает. Арсений тут же вскакивает, желая как можно скорее попасть в душ, но вместе с ним тут же встаёт и Антон, в два шага быстро подходя к нему. Касание. Антон обхватывает плечи Арсения, останавливая. Мягко надавливает, заставляя опуститься обратно на кровать. Арсений недоверчиво смотрит на него, но садится, и его будто парализует тут же, когда Антон садится тоже. Но не на кровать, а на пол между его ног. Когда стаскивает штаны вместе с трусами и рукой, которой мастурбировал себе, обхватывает член Арсения. Дрожь по телу и лёгкий скрежет зубов выдают в Арсении испуганное напряжение. Он не ожидал этого, не был готов. Не только к действиям, но и к тому взрыву ощущений, которые вспыхнули у него от руки Антона на члене. Видя это, Антон второй рукой мягко касается его колена, поглаживая круговыми движениями, невесомо целует внутреннюю сторону бедра. Добавляет смазки на руку и кладёт голову на колено, которое только что гладил. И смотрит снизу-вверх, время от времени наблюдая за собственными движениями, но чаще — глядя прямо в глаза. Лёгкая щетина на подбородке чуть царапает кожу, создавая контраст приятным ощущениям на члене. Антон, рассевшийся на полу в ногах Арсения, мнимой покорностью создаёт контраст чувству собственной капитуляции его действиям. Контрасты разрывают Арсения изнутри, и он впервые чувствует себя гораздо больше, чем он есть: так много чувств. Он кончает в горячую ладонь Антона, выгибая спину и открывая рот в беззвучном, но громком стоне. Он закрывает глаза, позволяя себе насладиться этими ощущениями, отпуская себя на одну минуту. Через эту самую минуту он снова чувствует прикосновения, уже менее приятные из-за повышенной чувствительности. Открывает глаза и наблюдает за Антоном, который бережно вытирает его член от спермы влажными салфетками, по привычке бросая использованные на пол. И Арсений боится спросить. Он боится даже думать, боится чего-то хотеть прямо сейчас. Они снова будут делать вид, что ничего не было? Лягут спать, утром спокойно обсуждая, какой вкусный извинительный завтрак от отеля? Но Антон всегда был смелее Арсения, поэтому просто спрашивает тихим, просящим голосом: — Я лягу к тебе, не против? Арсений выдыхает и еле сдерживается, чтобы не проронить полуистерический смешок. Границы стираются окончательно. — Не против.