Наваждение

Патриотизм — отвратительная штука. Начинается с того, что ты любишь свою страну. Потом оказывается, что просто любить недостаточно. Ты начинаешь служить ей — верой и правдой, преданно, искренне, посвящая этому все силы, отдавая все мысли, молодость, душу, свою жизнь, чужие жизни, и в конце концов у тебя не остается ничего. Никого. И тебя самого тоже не остается. *** Кровавый свет луны заливает небеса. Волны моря красны, багровеет обшивка линкора, а сквозь бледно-розовый хрусталь иллюминатора в каюту проникает рубиновый луч. Мир погрузился в алый. Правильно. Страна Огня победила. Мир погрузился в алый. Тошнит. *** Джао подносит ладонь к виску и стирает капли влаги с бакенбарды. То ли пот, то ли вода. В ванной комнате душно, адъютант, обнаженный и взмокший от жары, льет горячую воду ему на плечи. Щеки у мальчишки красные, как небо над горизонтом. В воздухе витает удушливый аромат трав. Целебные соцветия с крутых предгорий Страны Огня — если бросить их в бадью с теплой водой для умывания, они очистят от скверны раны. У Джао нет ран. О чем печется адъютант — не понять. — У вас ожог, адмирал. Слишком горячо? Слишком. Джао вытягивает перед собой руку: на коже алый след. На всем мире алый след. В жемчужно-розовом просвете иллюминатора маячит окровавленная луна. — Адмирал? — Все в порядке, адъютант, вы свободны. Хотел бы он то же самое сказать себе. *** Когда Джао был совсем ребенком, он мечтал найти край мира. Отец говорил, что его невозможно отыскать. Мать — что не нужно. Мать оказалась права. Чудесная была женщина. Что бы сказала она, если б увидела его таким? Умирай. Пожалуйста, умирай. Край мира нашел его сам. Он прямо здесь, на обледенелом берегу пруда с одинокой мечущейся рыбой, в оплавленной последним взрывом стене Северного Полюса, за дверью адмиральской каюты, где дремлет принцесса народа воды. *** У нее белые косы с вплетенными в локоны лазоревыми медальонами, матовая кожа и синий, отороченный голубым мехом плащ. Были. Теперь все иначе. Волосы насквозь пропитал кровавый свет, костяные медальоны окрасились красным, багряные лучи, как ожоги, испятнали кожу... Плащ Джао содрал с нее и вышвырнул за борт в первый вечер. В каюте достаточно тепло. Больше ей идти некуда. — Поднимайся. Юи распахивает глаза и вздрагивает, когда открываются двери. Зрачки ее сужаются от хлынувшего через порог света, ресницы трепещут, и густая тень от них нежно порхает на щеках. Подняв маленькую ладонь, принцесса испачканными в алом свете пальцами отводит с лица растрепанные волосы. Слышится сухое постукивание медальонов. Локон снова падает на глаза, в полосу лунного света, и стремительно багровеет, будто окунается в красные чернила. — Поднимайся, — повторяет Джао. — Сейчас принесут завтрак. — Благодарю, — тихо отвечает принцесса, — я не голодна. — Я не спрашиваю, голодна ли ты, — безразлично бросает он. — Я говорю, что тебе принесут завтрак. Вопросы? — Да. — Да? — Что со мной сделают в Стране Огня? — Не интересовался. Никогда не интересовался судьбами тех, кто побежден. Что с ними теперь? Увечье, боль, голод, нищета, смерть... Все может быть. Какое ему дело? Они были всего лишь его врагами, с которыми он сражался на войне... Раньше. Сейчас — нет. Война закончилась. Но что настало вместо нее? *** Когда бледнеет луна, становится спокойнее. Днем в блеклом небе воспаряет солнце, и хотя бледные лучи его не могут подарить телу тепло, они греют душу. В этом свете все как раньше. Джао узнает выщербленные половицы, за годы ставшие из коричневых черными от воды; и погнутые поручни, где треснувшая, как скорлупа, золотая краска являет миру их истинный серый цвет; и стальные окантовки вокруг иллюминаторов; и медный блеск палубного колокола; и теплую желтизну корабельного руля... Все вокруг имеет свой цвет. Ничто не изменилось. На многие, многие секунды все как всегда. — Вы очень задумчивы, адмирал, — говорит адъютант и хмурит брови. Жгучие черные брови, на которые падает вьющаяся прядь таких же черных волос... и которые так дисгармонируют с жалким сизоватым пушком, пробивающимся над верхней губой. Лучше б он вовсе не пытался растить усы, в самом деле. Глупое стремление казаться старше: война старит за день на десять лет, а если этого не произошло, какие уж тут усы помогут. — Адмирал? — снова окликает он. — Что с вами? Что-то произошло? — Дела, — коротко бросает Джао. — Это из-за нее? — голос юноши не по годам серьезен. — Вас беспокоит северная принцесса. Зря мы ее взяли. Говорят, женщина на корабле к беде. — Да ну? — адмирал невесело усмехается. — Интересно, кто не к беде. Мальчик из богатой семьи, которого удобно пристроили на должность адъютанта? Щеки юноши вспыхивают алым. Не таким красным, как потусторонний свет мертвой луны, а нежно-розовым, свежим, как румяная заря на востоке. Хороший парень. Честный. Прекрасно знает, насколько он не на своем месте. Возможно, даже стыдится и совершенно точно старается... Только вот проблем это не убавляет. Как же все бесит. Утопиться, что ли? Умирай. Пожалуйста, умирай. *** Он долго бродит по кораблю, пытаясь запомнить цвета, чтобы потом различить их во всеобъемлющей красноте ночи. Оранжевая пыльца ржавчины на шляпках гвоздей, синеватый отблеск хронометра, деревянная обшивка, где медовая желтизна сосны чередуется с мрачной чернотой мореного дуба... Джао может назвать их все сейчас с закрытыми глазами, но по какой-то причине не способен вспомнить, когда восходит луна. Возможно, потому что устал. Он не может уснуть по ночам, а спать днем просто не хочет — только иногда лежит в своей каюте, то и дело проваливаясь в душную беспокойную дремоту. А рядом тоже не спит — она. *** — Они убьют меня? — кротко спрашивает Юи. — Возможно, — безразлично отвечает Джао. — Тогда зачем ты сохранил мне жизнь? — она пытается заглянуть ему в лицо. — Потому что это не мое дело, — он смотрит в потолок, не отводя взгляда. Все правда, даже не нужно врать. Не его дело, какое решение примут высшие чины победоносной Страны Огня. Он выполнил свой долг. И если бы пришлось, поступил бы так снова. Он ни о чем не сожалеет. Просто устал. — У тебя есть семья? — спрашивает Юи. — Была, — ровным голосом отвечает Джао. — Что с ними стало? — она неотрывно глядит на него, а он по-прежнему глядит в потолок. — Погибли. — Все? — Все. — Мне жаль. — Вранье. Она замолкает, нежно и печально склонив голову. Он смотрит вверх, потолок расплывается перед ним, и все плывет, когда волной накатывает сон — холодный, изматывающий, пустой, как сама смерть. Умирай. Пожалуйста, умирай. *** Говорят, есть в мире земли, где день длится по полгода. Уплыть бы туда. Отпуск вне очереди. Положен герою и ветерану войны. Каждую ночь мертвая луна смотрит ему в лицо, заливая кровью стекло иллюминатора. По алым волнам проносится алый линкор, а в темно-красном небе пульсируют обагренные звезды. *** — Ты никогда не спишь? — Юи с мягким укором глядит на него. — Ты никогда не молчишь? — фыркает адмирал. Она замолкает — то ли хочет доказать, что умеет сидеть без разговоров, то ли просто думает о чем-то своем. — Что случилось с твоей семьей? — спрашивает она наконец. Странный выбор темы. Джао поворачивает голову, вопросительно подняв бровь, но девушка встречает его взгляд с кротостью и волей. Похвально. Но бессмысленно. Он снова отворачивается, скрещивает руки на груди и кладет ноги в сапогах на спинку кровати. Он давно уже не раздевается перед сном: все равно толком не уснет, а лишний раз возиться с одеждой перед выходом из каюты не охота. — Почему ты не хочешь рассказать? — тихо произносит Юи. — С какой стати я должен отчитываться? — парирует адмирал. — Не должен, — она шепчет это с мягким упреком. — Не отчитываться. Я просто хочу послушать о человеке, который взял меня в плен. — Тебя взяла в плен Страна Огня. — Твоя семья тоже сражалась так отчаянно? Джао беззвучно усмехается. Надо же, какое упрямство. С другой стороны, почему бы и нет. Это не тайна. Все знают. Просто не принято говорить. — Отец погиб на войне. Быстрая смерть. Брата смертельно ранили на дуэли. У матери в тот же день остановилось сердце. Сын родился мертвым. — А жена? Жена... Какое странное слово. Сколько лет не произносил. — Выстрелила огненным залпом себе в голову, когда узнала, что ребенка не спасут. — Он делает короткую паузу и без выражения добавляет: — Неудачно. Прожила несколько часов. Много крови. Мало толку. Умирай. Пожалуйста, умирай. Юи садится рядом с ним на кровать и ласково берет его за руку. Джао смотрит на нее — выжидающе, с предупреждением. Он сам позволил ей перейти черту, откликнувшись на этот разговор, так что сам и виноват. К ней вопросов быть не может. Почти. Кроме одного. — Что тебе нужно? — спрашивает адмирал, пристально глядя ей в глаза. — Просто хочу сказать, что мне жаль, — голос звучит без фальши. Джао позволяет ее ладони остаться на своей руке. Надо бы запретить, но пусть. — Ты знаешь, как страшно терять близких. — Предположим. — Ты можешь понять мои страдания. — Зачем? Она смотрит на него с удивлением и болью. Он отвечает ей спокойным твердым взглядом и неподвижной улыбкой на жестких губах. Ее маленькая ладонь пытается сжать его руку, проскользнуть пальцами сквозь пальцы, но все бесполезно. Он держал штурвал в ледяную бурю — усилия нежной девичьей ручки для него все равно что капля воды. — Незачем, — безнадежно шепчет Юи. — Конечно. Не стоило говорить об этом. — Не стоило, — соглашается Джао. Этой ночью он не может даже вздремнуть. В ущербном расколе багровой луны он видит окровавленный череп, и мрачное небо вокруг окроплено алыми брызгами звезд. *** — У вас очень усталый вид, — взволнованно говорит адъютант. — Это потому что я устал, — мрачно отвечает Джао. — Наш повар приготовил хороший целебный отвар. — Рад его кулинарным успехам. — Это для вас... — Нет необходимости. — Адмирал! Возглас выходит пронзительным и надрывным. У мальчишки до сих пор ломается голос и он иногда не может с ним совладать. Хотя старается, конечно. Он всегда старается. Если бы проблемы решались пропорционально приложенным усилиям, он был бы самым беззаботным существом на земле. — Адмирал, прошу вас, — теперь голос звучит ровнее. По лицу мальчишки проходит трагическая судорога, плечи подергиваются, нервные пальцы отчаянно стискивают край плаща. — Я знаю, что доставляю вам неудобства, но, клянусь, я этого совсем не хочу. Мое единственное желание — оправдать ваше доверие, а почему-то все выходит наоборот. Если бы вы только позволили мне быть полезным! Он умоляюще смотрит в глаза, и Джао тяжело вздыхает. Бедный мальчишка. Бедный богатый мальчишка, жертва аристократических традиций. Скорее всего, он вообще не собирался служить, но в хороших семьях принято отправлять детей на фронт. Им дают блестящее образование, ищут должность, на которой можно выжить, а потом они просто сидят годами в штабе, читают в каютах научные трактаты, велят поварам приготовить целебный отвар — и когда служба подходит к концу, спокойно возвращаются в столицу, полные восхитительных иллюзий и романтических сказок о войне. Это ведь тоже патриотизм. Патриотизм — отвратительная штука. — Отдыхайте, адъютант, — Джао безразлично хлопает его по плечу. — До завтра вы мне не понадобитесь. — Но адмирал, прошу вас!.. — Свободны. Они всегда были свободны — эти богатые бездари, которые в любую минуту могут вернуться домой. А он, кажется, всегда был от этого устал. *** Ущербная луна заглядывает в иллюминатор. В каюте душно и тихо, Юи лежит в ворохе скомканных простыней, как в алой чаше макового цветка. Рубиновый свет печально окутывает ее, багровые тени нежно ласкают лицо и плечи. Какое-то странное пение, похожее на далекий зов, неуловимо звучит в неподвижном пурпурном воздухе. Джао грубо пинает ножку кушетки окованным в железо носком сапога. Вздрогнув, Юи распахивает глаза. Пение замолкает. — Что произошло? — принцесса приподнимается на локте, следя за ним рассеянным от резкого пробуждения, но неотрывным взглядом. Джао расстегивает фибулу на горле и бросает плащ на кровать. — Обязательно должно что-то произойти? — голос звучит насмешливо, и Юи кротко опускает взгляд. — Конечно, нет. — Вот и хорошо. Иди приготовь мне ванну. — Но твой адъютант... — У него другие дела. Вперед. Она смотрит на него в недоумении, все еще не двигаясь с места, а потом протягивает к нему окрашенные алым сиянием ладони: — Я не смогу нагреть тебе воду. Джао рывком стягивает через голову мундир и швыряет его на кровать, приглаживает пальцами растрепанные волосы, медленно подходит к принцессе и берет ее руки в свои. — Точно, — произносит он с насмешкой, разглядывая ее маленькие ладошки, словно может увидеть сквозь кожу, способны ли они извергать огонь. — Точно. Нагреть могу я. А ты потрешь мне спинку. Давай, ваше высочество, не забывай, кто тут чей пленник. — Меня взяла в плен Страна Огня. — Верно, но прелесть в том, что меня ты все равно будешь слушать. Иди. Не заставляй меня злиться. — Ты разве еще не злишься? — Нет. И поверь, ты не хочешь увидеть, как это произойдет. В багровых кадках мерцает рубиновым светом вода, по кристальной глади то ярче, то нежнее пробегает зыбкая рябь: это корабль взрезает морские волны, и дрожь его корпуса на всем оставляет след. Юи погружает в воду ковш. Теперь вода дрожит и в ковше, и в кадке. На дне, как наполовину съеденное порчей алое яблоко, качается багряная луна. Джао опускается на деревянный настил, кладет руки на согнутые колени, а лбом упирается в скрещенные руки. Юи замирает на секунду, а потом начинает лить воду ему на спину. Осторожно. Нежно. Растерянно. Даже закрыв глаза, Джао может различить, как она смотрит на него с пугливым интересом. — Ваши мужчины не раздеваются перед женщинами? — лениво спрашивает он. Она не отвечает, и тонкая ленточка воды делает несколько коротких рывков: это дрогнула от волнения ладонь принцессы. — Не в таких обстоятельствах, — наконец говорит Юи и снова опускает ковш в кадку. Слышно, как шелестит рукав ее платья, который она аккуратно придерживает, боясь намочить. Адмирал усмехается про себя. «Не в таких обстоятельствах», ну конечно. На Севере нужно быть настоящим героем, чтобы снять с себя хотя бы плащ — такой там стоит собачий холод. Наверное, донага раздеваются только от большой любви и ненадолго. Ну, или в вечных льдах есть тайные пещеры, ведущие к жерлу подводного вулкана. — У вас есть пещеры? — Что? — Ничего. Забудь. Вода стекает по его груди и плечам, по торсу и бедрам, плещет на пол. Алые брызги пляшут по сторонам, как рассыпавшиеся гранатовые зернышки, их тихий дробный стук перемежается с нежным плеском воды. Подол платья Юи промок насквозь, промок и рукав, как она его ни придерживала, а горло и грудь окропили влагой густые полосы малинового пара. — Ваши мужчины раздеваются при посторонних? — неожиданно спрашивает она. — Это к чему? — скупо бросает Джао. — Твой адъютант приходит к тебе каждый вечер, чтобы ты принял ванну. — Я важный человек, ваше высочество, у меня должны быть слуги. — Слуги или помощники? — А разве есть разница? — Огромная. Ты так терзаешь его своим презрением, что лучше бы ему быть слугой: тогда ты оскорблял бы только его должность, а не его стремления. Он запрокидывает голову и вопросительно приподнимает брови. Она молча глядит на него, в бледно-розовой дымке мягкие черты лица ее словно отвердевают, а в темных зрачках отражаются две крохотные луны. — Я слышу упрек, принцесса? — усмехается Джао. — Когда есть в чем упрекнуть себя, во всем слышишь упрек. — Знаешь по себе? — А ты не замечал ничего подобного? — Не забывай, кто тут задает вопросы. — Да. Я знаю это по себе. Влажная прядь, напитанная алым, печально поникает и скрывает ее лицо. В душной маленькой комнате тихо, только изредка слышится неровный плеск раскачивающейся в бадьях воды. Беззвучно скользят по стенам багровые тени, край луны выныривает в уголке иллюминатора и сразу же ускользает вверх. — Интересно, в чем винит себя принцесса. — Не думаю, что ты поймешь. — Попробуй. — Не думаю, что я сама это понимаю. — Попробуй все равно. — Что мне попробовать? Как я могу объяснить, что с детства готовилась пожертвовать своей жизнью, а когда наступил этот момент, я просто... Просто не узнала его. Луна повисает в центре круглого окошка, ванну заливает, как чернилами, невыносимой краснотой. Джао проводит пальцами по влажным волосам и тут же трясет головой. — Думаешь, что-то изменилось бы, если б узнала? — безразлично спрашивает он. Юи рассеянно черпает ковшом воду и выливает ее назад в кадку. — Ты думаешь, не изменилось бы? — Нет. Люди не хотят умирать. Она качает головой — кротко, но упрямо. Губы плотно сжаты, тонкие брови сведены к переносице, а в ласковых чертах читаются воля и печаль. — Разве имеет значение, чего я хочу? — тихо произносит Юи. — Это мой долг. Я всегда о нем знала. Я была рождена для этого и рада была его исполнить, если бы поняла, что время пришло. — Ври на здоровье, коль скоро тебе так нравится, — Джао грубо отбирает у нее ковш и с наслаждением зачерпывает воды. Шумные брызги обрушиваются на пол, заливают и настил, и платье Юи. Она недвижимо стоит, все еще глядя в пустоту, и в кроткой позе читается боль от непонимания. — Я тебе не вру, — с горечью говорит она. — Да. Ты врешь себе, — Джао обрушивает на плечи новый шквал рубиновой влаги. — Люди не умирают с радостью, принцесса. Вопрос не в долге, не во времени, даже не в том, готова ты или нет. Вопрос в том, что тело тебя не отпустит. Умирай. Пожалуйста, умирай. В зазубренных краях расколотого черепа — кровавая жижа, теплая сукровица сочится на подушку, оплавленные до черноты осколки костей разбросаны вокруг — мирно лежат, как маленькие игральные камушки. В распахнутых глазах, в искривленной линии беззвучно раскрытых губ — боль, только боль, чистейшая и невыносимая. Он стоит на коленях перед ней и просит: умирай. Никогда ни до, ни после он не стоял ни перед кем на коленях. Умирай. Сейчас. Это нельзя выдержать. Пожалуйста, умри от выстрела, а не от боли. — Твое тело, принцесса, будет жить до последнего, — говорит он. — Даже если шанса уже нет. Это неважно. Я видел много людей, готовых встретить смерть. Жрецы, военные, старики, неизлечимо больные. Они все говорили как ты: что это долг или что они готовы. Но когда приходило время умирать, они цеплялись за жизнь все равно — даже если сама жизнь становилась невыносимой. Юи придерживает мокрый подол платья и опускается на деревянный настил, ласково кладет руку на плечо Джао, смотрит в глаза. — Я знаю, что тебе пришлось вынести, — мягко говорит она. — Жаль, что я напомнила. Но то, о чем я говорю... Я не могу объяснить. Верь мне, это больше, чем человеческие чувства. Он медленно поднимает голову и смотрит в лицо Юи. Багровые тени неторопливо ласкают ее щеки, вплетаются в тяжелые косы, играют резными медальонами. Матовое карминовое сияние окутывает ее, словно таинственный покров. Ее взгляд выражает нежность, силу, доброту и непреклонность. Больше, чем человеческие чувства. Джао протягивает руку к мягким, как лен, волосам принцессы, осторожно касается — и с яростью хватает за прядь на затылке. — А ну живо сюда. Вода в кадке прозрачна, как чистейший рубин. Бадья полна на две трети. Как раз еще осталось. — Давай, — рявкает Джао, окуная с головой Юи в кадку. — Давай. Не сопротивляйся. Ты разве не этого хотела? Она хватается за край бадьи, упирается, старается вырваться, но он держит ее крепко — до тех пор, пока она не начинает задыхаться под водой. — Что такое? — злорадно ухмыляется он, рывком поднимая ее голову над кадкой. Юи откашливается, силится надышаться; руки ее беспомощно порхают в воздухе, слепо нашаривая его ладонь и пытаясь разжать, но он крепко держит за волосы. — Умирай! — он снова окунает ее, она ударяется грудью о борт, сразу начинает задыхаться; Джао поднимает ее еще раз, дает глотнуть воздуха и опять толкает головой в воду. — Давай! — вдох, всплеск, пурпурные брызги на залитом полу. — Смелей! — вдох, стук ладоней о бока кадки. — Ну же! Ты не боишься! Это твой долг! Зачем упираться! Он чувствует, что она перестает бороться. Нежное хрупкое тело больше не в силах сдержать его напор, она уже не держится за край кадки и не пытается разжать его ладони. Джао последний раз окунает ее с головой и отшвыривает на настил. Лицо у нее бледное, как перед обмороком, с волос на лицо течет вода, но она даже не пытается утереть ее, только держится за грудь в месте удара и часто, с хрипом дышит. Адмирал со злобой смотрит сквозь нее. — Не слушай никого, принцесса, — холодным как металл голосом произносит он. — Долг ничего не меняет. Так же, как желание, время и боль. Тебе кажется, что умирать по обязанности проще, чем из-за случайности. Но проще не будет никогда. Он выходит в каюту. Пусто. Холодно. Тишина. Все наполнено алым светом, густым и студенистым, и багряные тени колышутся в нем, как водоросли на дне. Джао нехотя надевает шаровары, накидывает плащ на голое тело. Достает папиросу из портсигара, закинутого в дальний угол конторки. Обещал себе не курить. Не выходит. Он прикуривает от щелчка пальцев и зовет: — Адъютант! Тишина в ответ. Мальчишка спит или обиделся. Или обиделся и спит. Джао в ярости распахивает дверь, вырывается на залитую кровавым светом палубу, злобно рявкает: — Адъютант, мать вашу, ко мне! Шумит в висках. Смотреть на лунный свет больно. Качает, как во время шторма, хотя на море почти штиль. — По вашему рас... распоряжению явился! — бодро рапортует мальчишка, задыхаясь от бега. Физподготовка безобразная. От его каюты досюда даже пары минут не нужно для пробежки, а у него уже одышка. — Завтра займетесь тренировками, — зло цедит Джао, стискивая зубами папиросу и с остервенением вдыхая едкий дым. — Выполнять с утра. А сейчас найдите платье. — Но... платье? — растерянно повторяет мальчишка. — Какое? — Какое хотите! — не сдерживаясь больше, орет адмирал. — У вас что — гардероб тут есть?! Платье! любое! найдите! Сухое! — С-слушаюсь! — испуганно рапортует он и бросается со всех ног. Снова становится тихо. Пустота. Алый свет. Пульс колотится в виске и дергает нерв. Огромная расколотая луна смеется кровавым оскалом. *** С платьем выходит беда. Мальчишка надолго пропадает — Джао успевает скурить три папиросы — а когда наконец появляется, волочет какую-то дрянь. Хочется поорать на него, но что толку. Женщина на корабле к беде. Женские платье тоже. Странно, что он и эту-то ветошь нашел. Юи так и сидит в ванной на настиле. Тихонько забившись в уголок, она обхватила себя руками за плечи и спрятала лицо в мокрых рукавах. Джао медленно подходит к ней и легонько похлопывает по холодной щеке. — Идем, — ровно говорит он. Она возводит на него взгляд, молча смотрит, снова опускает ресницы. — Идем, — несильно сжав ее предплечье, он поднимает ее на ноги легко, будто она не весит ничего. Юи покорно следует за ним в каюту, останавливается, молчит и просто не делает ничего. — Переоденься, — говорит Джао. — Ты заболеешь. — И что тогда будет? — без интереса спрашивает она. — Умрешь, — фыркает он. — От простуды. Глупо и прозаично. Переоденься. — Ты был прав, — Юи смотрит на него с каким-то необъяснимым выражением: то ли упрек, то ли разочарование, не понять. — Я испугалась. Смерть — это страшно. Ты доволен? — Переоденься, — повторяет он. Она берет из его рук платье, но не надевает: рассматривает, переворачивает, словно видит такую вещь в первый раз. — Где ты взял его? — спрашивает она. — Не твое дело. — Ты не выйдешь из каюты? — Не выйду. Юи медленно вытягивает платье перед собой и отпускает. Ткань соскальзывает на пол, сворачивается у ее ног, как кот. — Я никак не могу понять тебя, — произносит она растерянно. — Ты не даешь себе отдыха и сна. Не стесняешься наготы — ни перед мужчиной, ни перед женщиной. И говоришь, что тело не позволяет умереть. Твое тело настолько безразлично тебе? Оно просто защита от смерти? Все? Ничего больше? Он мрачно смотрит на нее. Не собирается отвечать. — Все? — жалобно повторяет Юи. — Что еще нужно? — спрашивает Джао. Она невесомо берет его лицо в свои ладони, привстает на цыпочки, касается губами его губ. Легко и неуловимо, как прикосновение снежинки. Ее нежные веки опущены, ресницы взволнованно трепещут. Джао не закрывает глаза и отстраненно смотрит на нее. Она вскидывает непонимающий взгляд, тревожно всматривается в его лицо, ищет ответ, но, то ли не понимая ничего, то ли, напротив, все понимая, снова тянется к нему. Джао опускает руку на ее плечо, прерывает движение. — Я все еще твой враг, принцесса, — спокойно говорит он. — Ничего не изменилось и не изменится. Ты хорошо подумала? — Зачем здесь думать? — выдыхает она. Он зарывается пальцами в ее волосы, в густые пряди, чередующиеся с тугими косами, в мягкие локоны, перехваченные костяными медальонами посередине. Юи обвивает руками его шею и доверчиво приникает всем телом; от ее влажного платья исходит прохлада. Одной ладонью по-прежнему держа ее за волосы, Джао пальцами другой руки расстегивает крепления на ее одежде, и мокрая ткань тяжело опадает на пол. Корабль медленно раскачивается, мир раскачивается вместе с ним, студенистый свет тихо колышется в каюте. Постель расчерчена багровыми тенями, на нежном теле Юи они лежат, как сеть, а она дрожит в их перекрещении, словно пойманная рыбка. Джао опускается на нее, медленно вылизывает шею, кусает за ухом, тянет зубами мочку. Пальцы поглаживают ее соски, потом сильно сжимают и снова начинают осторожно ласкать. Юи тяжело дышит, цепляется за его плечи, от каждого движения прижимается к нему сильнее. Не понимает. На Севере, видимо, все происходит быстро и без лишних прелюдий. Но сейчас они в Стране Огня. Джао заводит ей руки над головой, держа оба запястья одной ладонью. Юи пробует привстать — как ни странно, до сих пор не привыкла, что ей нечего противопоставить его силе. Она лежит перед ним — растрепанная, с искусанными губами и рассеянным плывущим взглядом, ее соски затвердели, живот подрагивает от напряжения, бедра непроизвольно приподнимаются. Джао опускается между ее разведенных ног, касается головкой члена ее влажного лона. Юи подается навстречу, но он повелительно кладет руку ей на бедро, не давая двигаться, снова проникает неглубоко и медленно выходит. Она протяжно всхлипывает от возбуждения и прячет лицо в пышных волнах волос. — Смотри на меня, — резко командует Джао. — Не могу, — беззвучно выдыхает она. — Еще как можешь, — он крепко сжимает пальцами ее подбородок и заставляет повернуться. Она возводит на него умоляющий взгляд, губы дрожат, с ресниц срывается крошечная слезинка. Джао стирает ее подушечками пальцев и облизывает, чувствуя на языке привкус соли. — Смотри на меня, ладно? — тихо произносит он. — Да, — шепчет Юи и повторяет: — Да... Да... Да, да, да... Он входит в нее так медленно, насколько сам может удержаться. Проникает неглубоко, выскальзывает почти полностью, останавливается, а потом снова — чуть глубже. Юи дрожит от изнеможения, ее бедра еще безуспешно пытаются приподняться, но Джао с легкостью удерживает их одной рукой. Когда он входит в нее полностью, она кончает с растерянным вскриком. Он не дает ей опомниться, садится, привлекает к себе и начинает двигаться быстрее. Сначала она отвечает просто по инерции, а не от желания. Но потом возбуждение снова захватывает ее, она отклоняется назад, упирается в постель ладонями, широко разводит ноги и двигает бедрами. Корабль качается вверх-вниз, зарываясь носом в волну; в каюте неспокойно, по столу с шелестом перекатываются свитки, кресло скрипит, проезжаясь ножками по полу; раскачивается незажженный светильник под потолком, раскачивается остывшая вода в бадьях, раскачиваются в студенистом воздухе пурпурные тени. Этот странный потусторонний ритм задает ритм движению бедер и биению сердца. Юи толкается вперед и трепещет от каждого проникновения; меж ее ног горячо и влажно, бедра Джао перепачканы влагой; алый свет луны заливает ее обнаженное тело, тени сплетаются с пальцами Джао, ласкают, обнимают, прикасаются. Становится душно. Слышится тихое пение — нежнейший призывный голос, не похожий ни на что земное. Юи стонет и плачет, качает бедрами в такт пляске заунывных теней, и ее ласковое лицо искажается безумным блаженством. Джао останавливает ее в самый последний момент. Отталкивает, переворачивает животом на кровать и опускается сверху. Кровавый свет заливает его, тени хлещут по спине, но Юи теперь для них недосягаема. Он закрывает ее собой, ласкает плечи и грудь, целует выступающую на шее нежную цепочку позвонков и чувствительную кожу меж лопаток. Юи кончает, когда он одним движением входит в нее, и он тоже на этот раз не выдерживает. Пронзительное пение заполняет каюту, взвивается и разбивается, как стеклянный шар. Корабль по-прежнему качает. Сонно. Умиротворяюще. Мертвая луна, злобно вынырнув в последний раз, нехотя уходит за изгиб иллюминатора. *** В утреннем освещении все кажется другим. Джао пропустил наступление рассвета: все же вздремнул пару часов, хотя не думал, что выйдет. Ночью поначалу вообще не мог сомкнуть глаз, а потом, когда Юи прикорнула у него на плече, лежал без сна, чтобы не пошевелиться. Теперь радостные лучи солнца, пронзающие облака, серебрят растрепанные локоны принцессы, длинные белоснежные ресницы и плавный изгиб бровей. Она доверчиво лежит на его груди, хмурясь во сне и надувая губы, и на ее бледных щеках играет чуть заметный румянец. Входная дверь распахивается без предупреждения. Поистине поразительно, что в Высшей Императорской Военной Академии Мореходства есть предмет «управление воинскими частями и соединениями флота», но нет дисциплины «как стучать в дверь». Адъютант бравым шагом входит в каюту, неся уставленный блюдами золотой поднос с завтраком; распахнув рот, набрав в грудь воздуха, он собирается крикнуть: «Здр-равия желаю!», но осекается под предупредительным взглядом Джао. Все замирает, и на короткий миг комната наводняется отдаленными, простыми и знакомыми шумами военного корабля: голосами командиров, перекличкой, звоном лат, плеском воды из ведра, когда драят палубу. Распахнутая дверь поскрипывает. Бесит. Адмирал взглядом приказывает поставить поднос на стол и исчезнуть. Окаменевшее лицо мальчишки выражает безграничное отчаяние. Глаза его влажно блестят от едва сдерживаемых слез, плотно стиснутые губы подрагивают, на скулах выступают желваки. Он смотрит на безмятежно спящую Юи, чья обнаженная спина волнующе и невинно белеет в солнечных лучах, на смятую одежду, расшвырянную по каюте, на растерзанную скомканную постель. Все черты его лица выражают боль, он с мольбой обращает глаза к адмиралу, и тот нетерпеливым взглядом приказывает поставить поднос на стол. Поднос со звоном брякает, мальчишка вылетает из каюты, громко захлопывая за собой дверь. Юи вздрагивает и просыпается. — Лежи, — тихо велит Джао, заправляя ей за ухо упавший на глаза локон. — Кто-то заходил? — она оборачивается, щурясь от яркого солнца. — Я слышала стук. — Тебе показалось. — Откуда здесь завтрак? — Магия. Ты голодна? — Не очень. — Хорошо. Он привлекает ее к себе и глубоко целует. В солнечном свете все иначе: проще, чище, свободней. Чувства и ум работают по-другому, легче понять, что к чему. Юи ласково гладит его по щеке, обнимает за плечи — и в этот момент весь корабль до основания сотрясает тягучая всепоглощающая дрожь. — Что это? — шепчет принцесса, испуганно озираясь. Джао выглядывает в иллюминатор: до самого горизонта в море только свои корабли, холодная вода сверкает на ослепительном белом солнце — спокойная, почти недвижимая, не отмеченная касанием магии противника. Нехотя отбросив одеяло, адмирал выбирается из постели и принимается одеваться. — Что произошло? — тревожно спрашивает принцесса. — Завтракай без меня, — хмуро бросает Джао. — Когда ты вернешься? — Не знаю. — Что там случилось? — Не знаю. — Это опасно? Он недовольно поправляет на груди бархатную перевязь с золотой пряжкой, символом его власти, берет с собой плащ и портсигар с конторки. — Если бы так, все уже носились бы по кораблю как оголтелые, — скупо и недовольно цедит адмирал. — Ничего там не случилось. Просто поломка или напутали с курсом, но я должен пойти наорать на всех. Пей чай. Юи неотрывно следит за ним, сидя на разворошенной постели, напряженно подтянув колени к груди и нервно обхватив себя руками за плечи. Ее глаза, и без того огромные, расширены от страха, щеки бледны, в застывшей позе читается настороженное ожидание. Джао подходит к двери, но останавливается, борется с собой несколько мгновений и, раздраженно выдохнув, рывком разворачивается, быстро подходит к Юи и глубоко целует ее. — Ничего не случилось, ясно? — повторяет он. — Да, — она послушно кивает. — Просто не хочу, чтобы ты уходил далеко. — Как я уйду, — тяжело вздыхает Джао. — Это же корабль. — И, забросив на плечо плащ, он открывает дверь навстречу ослепительному солнечному свету и кристальной чистоте морозного морского утра. Его встречает тишина. Рядом с каютой никого нет. Мальчишка-адъютант, который немедленно должен доложить обстановку, в нарушение устава где-то запропастился. Зато как раз в эту минуту на палубу быстрым шагом поднимается лоцман — человек куда более надежный и сведущий в таких ситуациях, способный не только подробно обрисовать проблему, но и емко произвести ее всесторонний анализ. — Суки паршивые! — издали кричит он. С аналитическими способностями у лоцмана все отлично, но с цензурой беда. — Поназаканчивали своих академий, мать их налево, а руки как были кривые, так и остались. Что ж это делается, а? Корыто это поганое и так скоро сдохнет, а они еще его винтами об лед зацепили, паскуды. — Кто был у руля? — спрашивает адмирал, неторопливо раскуривая первую за утро папиросу. — Хрена какого я знаю, кто там у руля был! — резонно парирует лоцман. — Наберут в команду баранов бездарных — я их запоминать, что ли, должен? Объяснение звучит логично, тем более что это мнение примерно (и даже почти в таких выражениях) совпадает с мыслями Джао. Он неторопливо и с наслаждением вдыхает едкий дым. Погнутые винты его не тревожат: это не такая проблема, которую нельзя решить, если только не распороли обшивку. Да и с пробоиной, если уж на то пошло, судно вполне способно дотянуть до ближайшего порта Страны Огня и там встать на верфь. Мысли текут вяло и отстраненно. Ледяной северный воздух обжигает лицо. Курить на утреннем морозе — блаженство. В рубке царит атмосфера сдержанного ужаса. Старший рулевой стоит, выпятив грудь и ожидая своей участи. Лицо у него белое словно мел, по виску стекает холодный пот, но выдержка, надо признать, железная: даже вытянутые по швам руки не дрожат. — Так, ну что тут у нас? — вкрадчиво произносит Джао, неторопливо переступая порог. Рулевой держится из последних сил, но достойно — смотрит прямо, не отводит глаза, гордо выпячивает квадратный подбородок и браво чеканит: — Здравия желаю, господин адмирал! — Спасибо, — отвечает Джао с усмешкой. — Надо ли это понимать так, что именно вы столкнулись с дрейфующими льдами? — Так точно, господин адмирал! — Ну и как это вышло? — Не могу знать, господин адмирал! — «Не могу знать»... — медленно повторяет Джао, смакуя каждое слово. Он вздыхает, сокрушенно качает головой, а потом быстро замахивается и со всех сил бьет огненным сгустком в грудь рулевому. Тот отлетает в стену и безвольно обмякает; по подбородку из уголка рта сбегает струйка крови. Джао пинает его сапогом в бок, окованными в железо каблуками молотит в живот... — Достаточно для первого раза, — скупо бросает он, хорошенько приложившись напоследок. — Лоцман, на руль. Узнаю, что отлучались из рубки, сломаю ноги и выброшу за борт. Кто готов доложить о поломке? И где, в конце концов, мой адъютант? Адъютанта нигде не могут найти. Появляется он настолько не вовремя, насколько это вообще может случиться: когда готовятся спускать батискафы, чтобы осмотреть под водой поврежденные винты. Мальчишка бежит с подносом, на котором дымится чайник и весело поблескивает на солнце пиала. — Вы бы уже чайную открыли, что ли, — устало бормочет Джао. — Адмирал, вы не завтракали с утра, — запыхавшись, восклицает мальчишка, — а скоро время обеда! — Скоро время обеда, а вас до сих пор где-то носит, — холодно парирует Джао. — Что вы приволокли? Мне нужен адъютант, который будет заниматься делами, не едой. — Но... я только хотел... — растерянно сникает тот. — Хватит, — адмирал выхватывает у него поднос и швыряет в море. — «Хотел», «не хотел» — надоело. Готовьтесь и идите в батискаф. Сделаете наконец что-то полезное за всю экспедицию. Мальчишка обиженно смотрит исподлобья в ответ. Взгляд у него рассерженный, злой и какой-то диковатый, но возражения, если они есть, он оставляет при себе. Звание есть звание, даже когда твои родители богаты. Адъютант оскорбленно разворачивается и бежит к батискафам. Джао облегченно вздыхает и подзывает офицера охраны к себе: — Скажите, чтоб чай мне принесли. Скоро обед уже. Черные батискафы неодобрительно глядят на него круглыми глазами иллюминаторов. *** Задет один винт, обшивка не пострадала. Окоченевшие в ледяной воде ныряльщики, полдня колдовавшие над осмотром, говорят, заикаясь от холода, что на оставшихся в целости двух винтах можно будет доволочься до ближайшего порта. Потом все долго думают, идти ли так или брать на буксир, и если на буксир, то какие суда выбрать; еще позже определяются с портом прибытия и с тем, ждать починки или перебираться на другой корабль. Время тянется медленно, солнце печально истлевает на горизонте, а вместо него набирает силу мертвая луна. Джао зол и устал. Весь день пошел насмарку. Кончились папиросы. Хочется закрыться в каюте и отдохнуть. Когда наконец решают попробовать идти своим ходом — значит, ночью опять не придется спать, ежечасно выслушивая доклады, — Джао отдает последние команды, поручает первую вахту боцману и идет к себе — ненадолго прилечь. Его провожает луна. Сегодня особенно яркая. Низко нависшая, окровавленная, будто испещренная запекшимися сгустками, она злобно хохочет полукруглым оскалом. Под ногами потеки алого сияния, перемежающиеся рубиновыми лужицами там, где в выщербленные лунки затекает лунный свет. Как-то странно движется воздух. Жутко и очень медленно. Тени словно притаились и ждут. В замогильном кровавом безмолвии дверь каюты поскрипывает. Раскачивается в такт корабельной качке и скольжению багровых теней. Джао замедляет шаг и ступает тихо, почти бесшумно, чтобы не спугнуть. Интересно, кого. Дверь все пошатывается туда-сюда, медленно, словно в застывающем студне, потом судно глубоко опускается в волну, выныривает, и дверь сама распахивается, как открывается красная пасть бешеного пса. Юи лежит на полу в озере алого света. В луже алой крови, натекшей вокруг нее. Горло перерезано, из опоясавшей шею раны толчками изливается густая влага и слышится хриплый свист. — Вы к ней не подойдете? — плаксиво говорит мальчишка. Он стоит в самом темном углу каюты, в багровом укрытии теней. — Зачем? — устало отвечает Джао. Адъютант испуганно отбрасывает нож, словно только сейчас увидел его у себя в руках. — Я не хотел... — шепчет он. — Хотел, конечно, — говорит Джао без интереса. — Подите вон. — Нет! — мальчишка упрямо трясет головой. — Я вам не позволю с ней остаться. Она меняет вас. Вы теперь не такой, как раньше. Не патриот. Патриотизм — отвратительная штука. Еще более мерзкая, чем разверстая как улыбка рана; чем беззвучно хохочущая в карминовом небе луна; чем баргяные тени, опутавшие бессильное тело, словно пропитывающие и пожирающие его. Тени раскачиваются в заунывном танце. Луна заглядывает в каюту, дожидается. Из горла, рассеченного ударом, вырывается тихий свист. Юи дышит — пытается, из оставшихся сил хочет вдохнуть, и всю ее сотрясает от мучений, боли и отчаяния. Бесполезно. Ничего не изменится. Будет ли этот вдох последним или за ним последует еще один — не имеет значения. Просто напрасные попытки тела: оно еще живет, если только это жизнь, и бессмысленно борется за то, чего никогда уже не случится. Джао подходит к ней и опускается рядом, проводит пальцами по забрызганной кровью щеке. Она безотчетно хватает его за руку. Рефлекторный импульс. Она не узнает его, больше никого никогда не узнает. Это лишь затухающий отблеск — даже не сознания, а движения. Сама она далеко. — Умирай, — тихо говорит Джао. — Пожалуйста, умирай. На ее лице ни тени мысли. Она не слышит и не понимает. Так даже лучше. Ей уже не больно и не страшно. Он поднимает нож, пробивает ей сонную артерию. Она последний раз вздрагивает под его рукой. Тени хищно скользят вокруг, мечутся, роятся; слышится уже даже не пение, а какой-то визг. На короткое мгновение мир взрывается алым, вспышка сметает все вокруг, оставляя лишь чистейший рубиновый свет, а когда очертания возвращаются, сквозь угасающие карминовые отблески проступают привычные, но почти забытые ночные цвета. Коричневая теплота половиц. Черно-золотые узоры ковра. Железная окантовка иллюминатора. Синь неба. Серебристые звезды. Белая луна. Из угла каюты слышится всхлип. Мальчишка-адъютант, сгорбившись на полу, дрожит и плачет, вытирая трясущимися пальцами бледное лицо. — Простите... — без конца повторяет он. — Простите, простите, я не хотел... — Бывает, — устало произносит адмирал и кладет тяжелую руку ему на плечо. — Правда? — всхлипывает он. — Вы меня прощаете? — Нет, — просто отвечает Джао и ударяет ножом ему в горло. Адъютант выпучивает глаза от боли и изумления, беззвучно распахивает рот, хватается за рукоять, пытается выдернуть, но Джао держит крепко и несколько раз проворачивает лезвие, чтобы все закончилось быстрей. Жизненных сил в мальчишке куда больше, чем в хрупкой принцессе народа воды: он умирает несколько долгих минут, все дергается и сопротивляется, но наконец закрывает глаза и вяло обмякает на полу. Глупое лицо его после смерти стало еще глупей. Какой стала Юи? Джао снимает плащ и набрасывает на нее, чтобы не смотреть. Выходит на палубу. Молча стоит и смотрит вдаль. Ни о чем не думает и ничего не чувствует. Потом достает портсигар и без интереса трясет его. Оказывается, еще уцелела папироса. Легкий серый дымок уплывает в иссиня-черные небеса, к мигающим серебристым звездам и белоснежной луне. Тихо плещет волна. Вдали слышатся шаги. Адмирал прикрывает дверь каюты, чтоб никто не увидел трупов. По походке он узнает боцмана, спешащего с докладом. Видимо, есть новости. Сейчас надо будет что-то решать. Может, брать судно на буксир или идти на двух винтах до порта. Чинить. Ждать. Давать приказы. Привычные дела. Все как всегда. И никогда, никогда не изменится.