Однажды в разбитом сердце

      Разбитое сердце обливалось кровью. Но до него не было никакого дела. Гораздо реальней была другая боль.       Рана на лице горела адским огнём.       Лука не стал трогать её, лечить нектаром, оставил как напоминание о том, что только что он дошёл до точки невозврата.       Ненависть в его душе горела гораздо яростней, чем рассечённое когтём дракона лицо.       Лука шмыгнул носом и осторожно убрал ладонью непрошенные слёзы. Он обязательно бы разрыдался от обиды и боли, но ярость и желание отомстить душили его, и горло сжалось в болезненных спазмах. Нет, он не позволит себе проявить слабость.       Мало ему страшной раны, так ещё и плакать из-за паршивого папаши и целого сброда его бесконечных бессмертных родственничков.       Лука попытался полностью сконцентрироваться на боли на лице. Оно всё горело огнём, щипало и саднило до мигреней. Но эта боль была хотя бы выносимой. Ему не хотелось думать, что он оказался здесь из-за съехавшей с катушек матери, из-за отца, отправившего его на потешный поиск, из-за целой орды божественных родственничков, играющих со своими детьми как с пешками. Обида и боль от предательства были куда невыносимее физической боли.       Мама ждала, что он будет героем. Невменяемая, она трясла мальчика, требуя, чтобы он опомнился. Чтобы он проснулся. Ведь он — герой, который однажды должен будет выбрать спасти Олимп.       Ему б самому спастись.       Лука тряхнул головой, отгоняя страшные воспоминания. Он пытался напомнить себе дышать, чтобы хоть немного успокоиться и решить, что ему делать здесь и сейчас.       В конце концов, нужно было возвращаться обратно в лагерь. Лука почти дошёл до сосны Талии, надо было только пересечь границу, но от этой мысли его тошнило и всё тело вздрагивало от неприязни и ненависти.       Лука не хотел возвращаться обратно в лагерь. Дома его ждала сумасшедшая мамаша, выдающая обрывки пророчеств в порыве своих припадков. Куда ему идти? Где спрятаться? Где попробовать собрать осколки разбитого сердца?       «Спокойно, мальчик мой. Твоё время ещё не пришло».       Лука за болью не обратил внимания на голос в голове. Он оглянулся по сторонам, думая, что рядом кто-то был, кто-то вновь преследовал его, но холм был пуст. Этот голос, наверно, ему просто померещился.       Лука крепче сжал меч. Неудобныое и весом в тонну оружие, с которым он так долго тренировался с Хироном, теперь казалось неподъемным. Но он потащил его за собой, как самый тяжёлый груз, водя острым кончиком по земле и совсем не беспокоясь, что портит казённую собственность лагеря.       Он брёл к границе, и каждый шаг был тяжелее предыдущего. Кровь застилала глаза, во рту был тошнотворный металлический вкус, но он крепче сжал челюсти и продолжал идти вперёд.       «Ты обязательно отомстишь, но сейчас ещё не время. Вернись и подкрепись немного...»       Лука был уверен, что начинает бредить от боли. Он уже почти перед собой не видел — собственная кровь застилала глаза — и шёл вперёд лишь на ощупь, почти по привычке, волоча за собой меч и спотыкаясь о любой камушек.       Если у Богов есть хоть немного жалости, они позволят Луке умереть прямо здесь. Пусть отец вернётся, закончит начатое в Садах и добьёт его. У сосны Талии. Самое подходящее для него место. Он должен был погибнуть рядом с ней ещё пару лет назад.       Лука вновь споткнулся о свою же ногу и упал с хриплым стоном лицом прямо в землю. Боль уже не могла быть сильнее или хуже. Он явственней почувствовал запах травы и прокашлялся, ощущая на языке вкус местной почвы.       "— Мне жаль, сынок, но так надо, — это то, с чего начал Гермес, когда встретил сына у Садов. — Иначе ты станешь моей трагической ошибкой. Я не хочу обрекать тебя на страшную судьбу. Я хочу помочь. Надеюсь, ты меня поймёшь".       Лука помнил каждое слово отца, которого тогда встретил в первый раз. Не сразу, но мальчик догадался, что речь наверняка идёт о том странном пророчестве, что когда-то выдала его мать, находясь в очередном припадке. Ему хотелось сказать отцу, что он знает о будущем выборе, будет стараться и обязательно выберет спасти Олимп, но его не желали слушать.       "— Жаль, я не могу сделать это сам. Видишь ли, мальчик мой, Боги не имеют права напрямую вмешиваться в судьбы детей. И я уже испортил тебе жизнь, нарушив это правило. Теперь хочу всё исправить".       А потом Гермес приказал дракону убить сына.       Лука чудом тогда спасся, получив страшное ранение, но всё же у него хватило сил убежать и даже добраться до лагеря. Правда сейчас, лёжа ничком на земле, он почти мечтал встретить Аида и уже отправиться, наконец-таки, хоть прямо в ад. Зачем вообще он пытался выжить в Садах? Теперь это казалось так бессмысленно...       Но всё снова испортил Гроувер.       Лука почувствовал его присутствие прежде, чем его руки перевернули его на спину.       — Дай мне умереть, — прохрипел Лука.       Но сатир облажался и здесь.       Луку не оставили в покое даже в отключке. Он проживал свой самый худший кошмар.       Во сне его преследовала мама. С её настроением он уже не мог справляться: то она была в порядке, то начинала кричать и носиться по всему дому, держа в руках острые ножи, которыми только что нарезала сэндвичи. Хуже всего было, когда она переставала узнавать собственного ребёнка, а Лука не успевал спрятаться.       — Отпусти моего сына! — кричала она и трясла Луку так неистово, что мальчику ничего не оставалось, как съёжиться и ждать, пока мама не устанет.       Он беззвучно плакал в её руках и молился, чтобы она оставила его в покое. Мей хватала его за лицо, сжимала больно подбородок и смотрела в перепуганные голубые глаза:       — Я знаю, ты там, — рычала она. — Уйди оттуда, уйди!       — Мама, мама! — хныкал Лука, почти плача. — Я здесь! Это я! Лука! Мама...       Лицо Мей тут же смягчалось, и она обнимала сына, слишком крепко стискивая его в объятиях. Лука хотел сбежать. Такая ласка — верный предвестник беды. Живот стянуло жгутом в ожидании удара.       — О, мальчик мой... ты станешь героем. Помни об этом. Ты станешь героем и спасёшь всех нас. Спасёшь своего отца. И будешь героем.       Но когда она отстранялась, чтобы посмотреть сыну в глаза, её лицо вновь становилось жестоким. Она толкала его и кричала:       — Не смей трогать его! Уйди!       Лука и ушёл. Пока мог, пока в очередной раз, поддавшись своей болезни, она его не убила, мальчик бежал.       В своих кошмарах он находил Талию, а потом раз за разом видел её смерть. Они ведь только добрались до Лагеря, до безопасности. Когда Грейс повернулась к нему, Лука по её глазам понял, что она с ним прощается.       — Я вас прикрою. Мы оба знаем, она за мной. Надо спасать Аннабет, — шептала Талия.       В её голубых глазах Лука не видел и тени паники. Аннабет, потерявшая сознание от удара монстра, совсем обмякла в руках Кастеллана.       — Иди, — Талия почти толкнула его вперёд, повернулась к монстру и с последним своим боевым кличем бросилась на адскую гончую.       А Лука ещё так много не успел ей сказать. Он сжал челюсти, чтобы ненароком не закричать, и бросился к Лагерю полукровок. Может, он ещё успеет вернуться, если только не будет тратить драгоценные секунды.       Когда Талия закричала, весь мир Луки на пару секунд замер. Он повернулся и увидел, как она, сражённая монстром, рухнула на землю.       Лука до сих пор не смирился с утратой подруги, и видеть снова, как она погибает, а он с этим не может ничего поделать, разрывало его сердце в клочья снова и снова. Это было так несправедливо, так неправильно, так обидно и страшно.       Лука тогда с оцепенением и ужасом осознал, что его жизнь ему не принадлежит. Он сам себе не принадлежал. И мог сколько угодно сбегать от психанутой мамаши, удирать от разъярённых монстров, но он постоянно был там, где Боги хотели его видеть.       От такой беспомощности Лука готов был выть и кричать во всё горло.       Лагерь только поначалу казался раем для любого подростка, отрицающего такое понятие, как безопасность. Лука быстро понял, что это место для таких же отвергнутых всем миром ребят как он. Девочки и мальчики, такие разные, но в глазах у всех вопрос «за что?». Это чувствовалось в грустных песнях у костра, в тихих молитвах во время трапезного жертвоприношения. В том, как через пару лет они провожали Луку в поиск и каждый пожелал ему удачи, надеясь, что Кастеллану уж точно что-то удастся изменить. Может, поиск пройдёт достойно, и хотя бы ему достанется честь увидеть божественного родителя?       — И пусть тебе сопутствует удача, мальчик мой, — пожелал Хирон перед поиском, и теперь слова кентавра казались злой насмешкой.       «Вы лишь пешки в их руках. И что вы можете против Богов?» — насмехался голос.       Во сне Лука кричал, не жалея связок, так громко и пронзительно, чтобы до Олимпийцев дошло, что ж они творили с собственными детьми, каким испытаниям подвергали и какие муки приходилось проживать полукровкам на заре их жизни.       Конечно, его никто не слышал. А тот, кто слышал, лишь качал головой, грустно признаваясь, что не имеет права вмешиваться в человеческую жизнь, и, стукнув кадуцеем по полу, исчезал, снова оставляя мальчика одного наедине со своими кошмарами.       Когда Луке казалось, что большего вынести не сможет, весь этот ад начинался заново. От виноватого отца в конце его тошнило, и сил не было слушать его оправдания.       — Мне жаль, сынок. Если б я только мог что-то сделать, — сказал олимпийский Бог.       Лука вымотался настолько, что даже не заметил, как его долгий сон переменился, и вместо однообразных смеющихся сцен с сумасшедшей мамой, гибелью Талии и предательством отца, он очутился в кромешно тёмной пещере.       — Сколько ненависти, — вновь прохрипел голос.       Лука слишком устал, чтобы сопротивляться. Он даже не желал разглядывать обладателя этого голоса в темноте.       Ему просто хотелось, чтобы этот кошмар закончился, и он правда закончился. Пусть этот голос говорит что угодно, Лука наконец-то может выдохнуть.       — Ты так спокоен здесь, — продолжал голос. — Так устал, что даже нет сил бояться. Что ж, я впечатлён.       Луке было до лампочки, кто и чем впечатлён. Он впервые за несколько лет чувствовал облегчение и блаженство. Впервые никуда не надо бежать, ни от кого не надо было прятаться и защищаться. Лука бы заплакал, если б мог. Он расслабился, малодушно пользуясь возможностью хоть ненадолго отвлечься от собственного ада, в котором оказался благодаря своему отцу.       — Но твоё время ещё не пришло. Отдыхай, полубожок. Отдыхай и копи ненависть. Уверен, ты своё ещё возьмёшь, и Боги поплатятся за всё.       Лука видел неясные картины, но кошмарами они не были. Огромный корабль, целое войско монстров, Талия в серебряных одеяниях, мальчишка с зелёными, как море, глазами, Лагерь в огне и себя с золотыми глазами... Лука подумал, что это всё сонный бред, и не стал придавать этому значения. А если и нет...       Сражаться за Лагерь у него просто не было сил.       Он сдался, даже не пожелав бороться.       И в разбитом сердце поселилась тьма.       Лука бы не просыпался, если б только мог. Но он услышал чью-то отвратительно играющую музыку и мотнул головой, протестуя.       Музыка не прекратилась.       Лука открыл глаза.       — Гроувер, что я говорил о твоей игре на дудочках? — хриплым безжизненным голосом спросил Кастеллан.       На шутливое ворчание не было и намёка.       А сатир так был рад пробуждению друга, что даже этого не заметил. Его карие глаза ярко засверкали, и он широко улыбнулся, нависнув над полукровкой:       — Ты очнулся, — проблеял козлёнок таким благоговейным голосом, словно Лука со своего приключения принёс охапку жестяных банок.       А у Кастеллана рук хватило только на проблемы.       — Как ты вообще меня нашёл, — Лука прикрыл глаза то ли от усталости, то ли от того, что видеть никого не хотел, а на истерики сил просто не было.       Вязкие путы недавнего кошмара совсем истощили его, обида и ненависть тлели в его душе, а бархатный голос из сна успокаивал, твердя, что ещё не время. Лука не хотел спрашивать, какого момента он ждёт. Он вспоминал образы в кошмарах, где весь лагерь был разрушен, а сам он стоит в Тронном Зале Олимпа, готовясь сокрушить Богов.       Рана на лице болела тягучей ноющей болью, напоминая о случившемся, и Лука не мог отогнать от себя эти ужасные картины о возмездии, вызванные банальной обидой.       Он и не хотел от них избавляться.       — Ты ведь знаешь, — сказал Гроувер полушёпотом. — Я почувствовал. И сейчас... Лука, что на самом деле происходит?       Кастеллан поджал губы и отвернулся, не желая продолжать этот разговор. Как он мог забыть об эмпатической связи с Гроувером, и как много проблем могло принести это маленькое недоразумение. Пусть сатиру и были недоступны его мысли, но он прекрасно знал, что сейчас полукровка чувствует. И это были явно не радость и облегчение.       Лука бы непременно развернулся и ушёл, если б только мог. Но он был все ещё слаб, тело ужасно болело, нога была в гипсе, руки и туловище перебинтованы.       От ответа и лжи другу Луку спасла Аннабет. Она ворвалась в лазарет, а за ней — Хирон. Обеспокоенная девочка почти спихнула Гроувера и сама прильнула к юноше, и Кастеллан не удержался от протяжного стона. Она явно не представляла, через что ему пришлось пройти, иначе не стала бы так бросаться на него, пусть и с объятиями. Но девочку он обнял в ответ. Это же была Аннабет.       — Легче, Аннабет, он же только очнулся, — с улыбкой пожурил Хирон, подходя к Луке с другой стороны.       Аннабет шмыгнула носом, выпрямилась и села рядом, ладошкой быстро смахнув слёзы.       — Я так рада, что ты вернулся, — выпалила она на одном дыхании.       — Как ты себя чувствуешь, мальчик мой? — с заботой в голосе спросил Хирон.       Лука посмотрел на Аннабет и попытался ей улыбнуться. Среди них всех она была единственной, к кому он испытывал нежные братские чувства и изо всех сил хотел защитить.       Хирон, его учитель, тренер всех великих героев, был ничем не лучше других Богов. Зная прекрасно все пророчества наперёд, так же, как и Олимпийцы, он предпочитал скрывать и играть по их правилам, прикрываясь необходимостью следовать древним законам мироздания.       Гроувер же наверняка чувствовал эмоции друга, и смотреть в глаза сатиру Луке было банально стыдно. Он предпочёл рассматривать Аннабет, чьи серые глаза от слёз немного покраснели. Кастеллан поднёс руку к её щеке, убирая слёзы большим пальцем, и девочка робко улыбнулась, смутившись и опустив глаза.       — Я в порядке, — хрипло ответил Лука.       У него болело всё тело, лицо и вовсе горело огнём. Отец во время поиска желал его прикончить, пытаясь убедить, что это ему же во благо, а поиск превратился в цирк и тотальный крах.       Это с натяжкой можно назвать «в порядке», но делиться своими переживаниями он не собирался. Луке не хватало только жалости в глазах всех вокруг. Ему не нужна была помощь. Он был тем, кто помогал всем вокруг, но не наоборот.       — Рад это слышать, — улыбнулся Хирон и странную холодность ученика он принял за простую усталость после неудавшегося поиска.       — Тебе принести что-нибудь на обед? — осторожно спросил Гроувер.       Лука покачал головой:       — Я дойду до трапезной.       — Тебе немало досталось, ты заслужил отдых, — мягко возразил Хирон. — И не все твои раны ещё зажили.       Лука перевёл взгляд на кентавра. Хирон смотрел обеспокоенно на раненого полукровку, но не в глаза, а на его лицо. Юноша осторожно коснулся лица. Там, где его оцарапал меч отца. Рана затянулась жёсткой корочкой, но она была чем-то намазана.       — Я сделал всё, что мог, чтобы исцелить, но шрам скорее всего останется навсегда, — с сожалением признался Хирон. — Кто это тебя так?       — Дракон, — холодно ответил Кастеллан. — Надо поработать над защитой справа.       Хирон улыбнулся. Тренироваться с Лукой ему было в удовольствие. Мальчишка оказался весьма трудолюбивым и старательным учеником. Возможно, он даже будет лучшим мечником за последние 300 лет. Лука мог бы стать героем.       — Я прогуляюсь к обеду, не так уж всё и плохо.       Но его разбитое сердце продолжало кровоточить. Лечить его никто не собирался.       Прогулка по лагерю была просто отвратительной, но пути назад уже не было. Не хватало Луке сбегать из трапезной, как и из тех Садов.       — Нормально? Я не быстро иду? — обеспокоенно спросил Гроувер, на чьё плечо Лука опирался с самого лазарета.       Кастеллан поджал губы, раздражаясь назойливым сатиром, а тот мигом почувствовал эмоции полукровки и посмотрел себе под ноги.       Лука приложил невероятное усилие, но отошёл от сатира, продолжая идти самостоятельно. Тело всё ещё болело, ноги казались ватными, лицо горело огнём. Но Кастеллану к боли было не привыкать.       — Я в порядке, — сквозь зубы процедил полукровка и продолжил идти, но уже сам.       От сатира и их глупой связи надо было избавляться.       Гроувер засеменил следом, опасаясь, что друг может ненароком споткнуться. В конце концов, за последние пару дней ему столько пришлось пережить. Сатиру было ещё трудно различить все эмоции Луки, но ярче всего он чувствовал его горечь обиды и ненависть.       Гроувер очень переживал за друга и понятия не имел, как может ему помочь.       Может ли вообще.       Ребята смотрели на Луку с нескрываемой жалостью, которая бесила его ещё больше. Хуже всего было, когда они к нему подходили, заводя разговор о поиске. И уж лучше бы они спрашивали о драконе или о Садах, что были прославлены в разных мифах.       Но брошенных всем миром детей интересовало одно.       — Ты встретился с отцом? Он помог тебе? — осторожно спросил Коннор.       Его брат, Тревис, с таким же щенячьим взглядом смотрел на старшего. Эти двое сорвиголов, которых никто никогда не видел грустными, выглядели как сиротки без еды и сна третий день. Впрочем, сиротками они и были. Все они.       Кастеллан тяжело вздохнул.       Имел ли права Лука разбивать надежды целого лагеря детей и заявить, что Олимпийцам плевать на их судьбы? Что мановением руки могут прикончить, считая, что так избавляют от другой, более страшной участи? Что их отец — законченный эгоист, а их божественные родственники — кучка мясников, любящих понаблюдать за страданиями детей? Имел ли права Лука разбивать всем сердце так же, как и разбили ему?       — Он наблюдал, — с комом в горле проговорил Лука. Это был уклончивый халтурный ответ, совсем как ответы его отца, но сказать правду просто не смог.       Братья нахмурились и опустили головы. Это было явно не то, на что они рассчитывали. Весь столик Гермеса отстранённо смотрел в полные тарелкис едой, а потом один за другим, так и не прикоснувшись к еде, встали со своих мест и побрели к жертвенному огню.       На этот раз они простояли дольше в молчаливых мольбах, обращённых к родителям. Было в этом что-то безысходное и жалкое, но Кастеллан не мог винить их за надежду.       Лука ошибался. Точкой невозврата стало не предательство отца. Точка невозврата была сейчас, когда он наступил себе на горло и обманул весь лагерь. Когда не сказал всю правду о том, что всему миру на них плевать. Он скормил пустые надежды ребятам, продолжая поддерживать иллюзию заботы, созданную Олимпийцами.       Лука сам весь съёжился от чувства вины. Ему казалось, что он предал доверие и надежды целого лагеря. Свою тарелку юноша оставил на столе и с тихим стоном встал. Лука был одним из немногих, кому досталась возможность отправиться в поиск, его возвращения ждали с нетерпением, но...       — Не расстраивайся, всё будет хорошо.       Если бы Кларисса знала, какую боль причиняли эти слова именно из её уст, она б вместо этого посоветовала Кастеллану увлажняющий крем, а то лицо у него на холоде треснуло. Или съязвила о косметических способностях дракона, что так неровно подравнял Кастеллану его смазливое личико. Да что угодно, что Лука бы использовал как законную причину дать ей столь же язвительный ответ.       Но вместо привычной колкости она сама подошла к нему после трапезы, спросила, как у него дела, и высказала глупую идиотскую поддержку, на которую Лука так и не смог ответить. Это был отвратительный неловкий момент.       И Кларисса, так и не получив ответной фразы, уныло побрела прочь.       День наконец подошёл к концу. Хирон настоятельно рекомендовал Луке провести и эту ночь в лазарете, и Кастеллан после глупых диалогов во время трапезы был не против. Лучше собственные кошмары, чем жалость и разбитые мечты детей. Ночь в домике он бы не пережил.       Но самый тяжёлый разговор, как оказалось, был впереди.       — Ты встретился со своим отцом? — осторожно спросила Аннабет уже вечером, когда провела Луку обратно до лазарета и в палате они остались вдвоём.       Она знала, что его уже спрашивали об этом. А ещё она знала, что только ей Лука не сможет соврать. Именно поэтому она попробовала ещё раз.       Кастеллан поджал губы и отвёл глаза. Эту встречу с родителем он хотел выжечь из своей памяти. Весь этот поиск он хотел вычеркнуть из своей жизни, стереть, замазать чем-нибудь, только не помнить. С приглушённым стоном он сел на кровать и опёрся на подушку. Аннабет села рядом, а в серых глазах у неё была надежда. Её мама ещё не признала её, и она жила до сих пор в домике Гермеса. Она хотела услышать, что хотя бы одному из её родителей на неё не плевать.       Чего она ждала, задавая этот вопрос? На что надеялась?       Лука возненавидел себя за собственную беспомощность.       — Нет, — соврал Кастеллан. — Я так и не увидел своего отца.       Аннабет расстроилась и тихо вдохнула, выпятив нижнюю губу, и вид несчастного разбитого ребенка отозвался тупой болью в сердце Луки. Он подчинился внутреннему порыву и подался вперёд, обнимая девочку.       Что должно было произойти с ребёнком, чтобы в семилетнем возрасте она сбежала из дома и сама мысль вернуться ужасала её до паники в серых глазах? Что домашний комфорт она променяла на жизнь в лагере с весьма сомнительными правилами безопасности и гигиены?       Впрочем, Лука знал ответ.       Аннабет была полукровкой, а значит она была живой мишенью для монстров и проблемой для родителей. Она принадлежала двум мирам, и оба мира её не желали.       Лука закрыл глаза, продолжая обнимать девочку, и поглаживал её по спине.       — Всё будет в порядке, — говорил он, успокаивая и себя, и подругу.       Аннабет крепче прижалась к нему и тихо всхлипнула.       — Я просто подумала, может, он передаст моей маме, что я здесь, и она... — Аннабет не закончила, уткнулась носом ему в плечо и заплакала.       — Эй, у тебя уже есть семья, — прошептал Лука. — Всё будет в порядке.       Кастеллан понятия не имел, о каком конкретно порядке он говорил, но картинки разрушающегося Олимпа в голове стали ярче.       Ох, он бы хотел видеть, как Боги молят о прощении за всю ту боль, что причинили детям.       Разбитое сердце понемногу исцелялось, но клеем стала ненависть.       — Может, чуть отдохнёшь? — предложил Гроувер, протягивая Луке бутылку с водой после того, как он закончил очередной спарринг.       — Я в порядке, — на автомате выдал юноша, но меч всё же отложил. — Перерыв пять минут! — крикнул Кастеллан тренирующимся полукровкам и повернулся к сатиру. — Ты что-то хотел?       Гроувер поморщился от грубого и холодного тона, каким Лука задал этот вопрос. Чересчур восприимчивый сатир тут же почувствовал неловкость и сделал шаг назад, опустив голову.       — Да думал поболтать немного. Может, мяч побросать. Мы так давно уже не виделись...       — Я занят, — весьма резко отозвался Лука, отворачиваясь.       — Эй, погоди, я просто... — сатир поддался своему порыву и схватил друга за руку, останавливая его.       Когда Кастеллан повернулся, Гроувер весь замер. На короткую долю секунды сатир почувствовал пустоту, а Лука перестал быть похожим на самого себя. То же лицо, но в холодной беспристрастной маске, обезображенный шрамом, полубог показался таким... чужим. На долю секунды Гроуверу даже показалось, что в голубизне глаз мелькнуло золото. Но это страшное мгновение прошло, и Лука привычно ухмыльнулся, выгнув бровь.       — Что такое, Гроувер? — спросил юноша.       Сатир отпустил руку полубога и сделал шаг назад.       — Всё н-нормально, — почти проблеял сатир и нервно улыбнулся. — Просто.... дай знать, когда будешь свободен.       — Не уверен, что это будет скоро, — усмехнулся Кастеллан и снова отправился в центр арены.       Гроувер смотрел другу вслед и не мог отделаться от противного ощущения, что Лука к ним из поиска так и не вернулся.       Эмпатическая связь, которая возникла между ними пару лет назад, начать давать сбои. Иногда она слабела, а иногда... Иногда Гроувер не чувствовал ничего, так, словно Лука был уже...       Нечто похожее сатир ощутил, когда нашёл Кастеллана без чувств у границ пару дней назад. В панике за друга Гроувер места себе не находил, а потом понёсся к дереву Талии, ведомый шестым чувством, и не прогадал.       Сейчас он знал, что Лука в лагере и в безопасности, но иногда, особенно по ночам, Гроувер заснуть не мог из-за того, что чувствовал непривычную пустоту. Тогда ему казалось, что это его собственные кошмары, но потом понял, что тревожился из-за Луки. То Гроувер испытывал невероятную боль и ненависть, то просто холод.       Гроувер смотрел на Луку, тренирующегося с ребятами, и не мог избавиться от ощущения, что что-то в Кастеллане безвозвратно и навсегда сломалось.       Погибло.       — Как думаешь, о каком пророчестве не говорил Хирон? — нетерпеливо спросила Аннабет.       Лука почти был впечатлен. Хирон ходил мрачный из-за нового пророчества, которое пытался скрыть от слишком любопытных детей. Вот только Кастеллан знал о нём уже давно и по глупости поделился с Талией, а потом и с Гроувером. До этого дня они понятия не имели, что делать со стишком, который выдала Мей, чуть не убив сына в беспамятстве. Теперь и Аннабет прознала о пророчестве и всячески пыталась узнать о его деталях. Но когда она поняла, что никто из них не проболтается, она начала строить теории.       — И что за это за герой должен появится? Как думаешь, чьим ребёнком он будет? Может, ребёнком Ареса? О! Знаю! Может, Афины? Тогда мы сработаемся!       Лука усмехнулся, слушая версии Аннабет. Когда она зажигалась какой-то мыслью, поток её речи было трудно остановить. Слух о Великом Пророчестве, конечно, взбудоражил её живое воображение, и пока они провожали её до домика Афины, она уже пробежалась по всем домикам и уже дошла до детей Большой Троицы.       — А если он окажется ребёнком более могущественного Бога? — предположила она. — Зевс уже отличился, так что остаются Аид и Посейдон.       Аннабет даже остановилась, нахмурившись. У уголка её губ показался кончик язычка, и она задумчиво уставилась на свои ноги.       Лука вздохнул и тоже остановился, давая время Чейз продолжить высказывать безумные теории, а Гроувер опасливо посмотрел на Кастеллана. Тот лишь пожал плечами, мол, всё нормально. Пока козлёнок не болтает лишнего о пророчестве, Аннабет может предполагать сколько ей угодно.       — Вот ребёнка Аида я ещё потерплю, — решила, наконец, Чейз. — Но если это будет ребёнок Посейдона...       Девочка закатила глаза и смешно надула щёки. Мальчишки тихо засмеялись.       — Мы не сработаемся, — вынесла она вердикт и наконец посмотрела на Луку и Гроувера. — Так что лучше уж этому герою не быть сыном Посейдона.       Лука повернулся к сатиру.       — Ну что, Гроувер, сообщим об этом требовании Чейз в божественную канцелярию? Повторите ваш заказ: любой герой с щепоткой здравого смысла и без язвительных шуточек, но не от Посейдона, всё верно? — шутливо спросил он, а девушка скорчила язвительную рожицу.       Сатир достал из кармана банку и сжевал её, заедая свою нервозность.       — Пусть хотя бы не будет заносчивым, как некоторые, — добавила Аннабет.       — Уже поздно, иди спать, — настоятельно посоветовал Лука.       Аннабет кивнула и посмотрела на юношу, ожидая привычного поцелуя в лоб или хотя бы объятия, но Кастеллан лишь сухо улыбнулся, пожелал ей доброй ночи и развернулся, чтобы уйти. Чейз расстерянно посмотрела на Гроувера, тот лишь пожал плечами и, тоже попрощавшись, нагнал Луку.       Зря Гроувер надеялся, что всё встало на свои места.       Лука иногда был совсем таким же живым, как прежде, а иногда от него веяло холодом и пустотой. Совсем как сейчас, когда голубые глаза, казалось, становились стеклянными и лицо каменело, отчего шрам выглядел глубже и более ужасающе. В такие моменты Гроувер был уверен, что прежнего Луки больше нет. С каждым днём, с каждым разом, когда на месте эмоций друга в душе сатир чувствовал пропасть, и каждый раз был дольше предыдущего, Гроувер убеждался, что ничего как раньше не будет.       Но это ведь не значило, что он не попробует поговорить с другом.       — Лука, о пророчестве...       — Да, кстати говоря о нём, — Кастеллан круто развернулся, из-за чего сатир почти столкнулся с ним. Полукровка воровато оглянулся вокруг, убеждаясь, что они одни, и обратил всё своё внимание на парнокопытного друга.       Холодные голубые глаза смотрели прямо в тёплые карие.       — Не вздумай никому рассказывать, что это пророчество я знаю от матери, — предупредил юноша и, прекрасно понимая, что козлёнку нужна дополнительная мотивация, продолжил: — Ты ведь знаешь, что они её убьют, если узнают, что она периодически выдаёт пророчества. И неизвестно, что сделают со мной.       Гроувер теперь выглядел обиженным и даже почти оскорблённым. Вздёрнув подбородок, он сощурил свои кругленькие глазки и с жаром прошептал:       — Я бы никогда не подверг тебя или твою маму такой опасности.       — О, поверь, я знаю, — успокаивающе ответил Лука. — Но в Богах я не уверен.       Это была первая маленькая проверочка окружения на схожесть взглядов. Кастеллан внимательно следил за реакцией Гроувера, как тот нахмурился, обдумывая сказанное, а потом в карих глазах мелькнул испуг и он почти с ужасом посмотрел на Луку.       — Нет-нет-нет, — тут же пролепетал Гроувер. — Не надо так о Богах, Лука. Не стоит, правда. Юноша грустно ухмыльнулся. Как он и предполагал, сатир его не поддержит. Аннабет втягивать в это он и не собирался. Если образы в его голове станут явью, и Олимп будет уничтожен, он найдёт способ защитить друзей, если же с треском провалится, они будут в безопасности.       — Ты ведь тот герой из пророчества, что спасёт Олимп, — продолжил Гроувер. — Раз это тебе говорила твоя мама.       Лука тяжело вздохнул. Разные видения о возможном будущем преследовали его теперь постоянно, ярче и назойливей всего картины, где он заносит меч над зеленоглазым полубогом и убивает его под истошный вопль Аннабет. И возможно этого делать не стоило, но Кастеллан вдруг грубо схватил сатира за плечо и тряхнул его, смотря прямо в глаза.       — Я не тот герой из пророчества, Гроувер, — почти прорычал юноша. — И если у меня и будет этот выбор, очень маловероятно, что я выберу спасти Олимп.       — Но, Лука, погоди...       Полукровка крепче сжал плечи сатира и ещё раз тряхнул его, заставляя замолчать.       — Я скажу это в первый и в последний раз, — предупредил Лука. — Мне не стать героем. Мой неудачный поиск тому доказательство. Ищите другого спасителя Олимпа. Я скорее выберу его уничтожить.       Гроувер побледнел.       Лука хмыкнул:       — Шутка. Успокойся. Но героя всё же ищи. У тебя хорошо получается натыкаться на самых могущественных полубогов.       Гроувер в упор смотрел на Кастеллана, пытаясь прочувствовать его эмоции. Но в той части души сатира, где ютилась теплота к другу, любовь и его чувства была одна сплошная... пустота. И сатир задал вопрос, который надеялся никогда не задавать.       — Лука, что ты сейчас чувствуешь?       Полукровка убрал руки с плеч друга и выпрямился, посмотрев куда-то вбок. Вид у него стал совсем грустный и отстранённый. Он был здесь и не здесь одновременно, и эта отчуждённость пугала сатира. Когда Кастеллан повернулся, его голубые глаза перестали отдавать холодом. Теперь в них была обречённость и тоска.       — Я рад, что наша эмпатическая связь прервалась. Без смерти кого-то из нас. Во всяком случае пока что.       На этой трагичной ноте Лука развернулся и не спеша побрёл к своему домику. На этот раз у Гроувера не было желания броситься вслед и спасать его.       Уже тогда Гроувер понял, что спасать было уже поздно. Луки не было.       Однажды в разбитом сердце маленький мальчик пожелал скрыться ото всех, прячась за тьмой и ненавистью. Встретившись со своей тенью, он понимал, что станет опасен для всех близких, а потому выбрал одиночество.       Однажды едва ли склеенное разбитое сердце треснет вновь.       Может, тогда будет шанс всё исправить?