Хигналир

Согласно дневнику-календарю странствий, в имении меня не было девять лет и десять месяцев. И вот, я стою у родного дома. Солнце уплывало за деревья, разливая по небу мягкое оранжевое сияние. Прохладный воздух пропитан речной свежестью — так вкусно дышать! В груди пульсирует волнительный трепет — а вместе с ним и радостное предвкушение начала новой жизненной эпохи. Возвращение будет ещё неожиданнее, если войти через кухню! Дом, сложенный из старых хвойных брёвен, по-прежнему пах смолой. Я поднялся на приступок и, затаив дыхание, тихонько приоткрыл дверь. Кухня вся завалена вещами. У стола копошится девушка в чёрном платье. Тёмные растрёпанные волосы спадают ниже бледных худощавых плеч — Снолли? Я переступил кухонный порог: — Боже, как же давно меня здесь не было! — изумился я, но как бы невзначай. Она вяло кивнула, даже не посмотрев. Точно Снолли. Мятая, мрачная, молчаливая. Так и осталась невысокой — мне до подбородка. Интересно, сколько ей сейчас? Хм… если на год младше сестры, а та — на два меня… Двадцать один? — Да уж. Семья Дархенсенов всегда отличалась… проклятостью… и… небезгреховностью… — нелепо пытался я сохранить ностальгическое воодушевление перед её обескураживающим безразличием. Дома всё вроде бы как раньше. Только как-то ещё более хаотично. Вещи где попало: на подоконнике стоит ботинок, в котором торчит чугунный подсвечник; стол — вовсе наискось поперёк комнаты, поверх него — тарелки, бельё, хозяйственные инструменты. Пара зачем-то надетых ему на ножки широких штанов… Снолли складывала полотенца рядом со стопкой простыней… И тут замечаю: у дальнего окна стоит отец, хозяин имения, Споквейг Дархенсен. Мой покойный отец. Глядит прямо на Снолли. А та — на него. Подходит ближе… С ухмылкой, далеко огибающей нос, — с грохотом опрокидывает всё со стола! — Отвратительно сложила… Сложи… нормально, — простонал тот и растворился в воздухе. Холод стиснул солнечное сплетение… И как это понимать? После короткого ступора от развернувшегося передо мной действа — я почти воскликнул: “Какого чёрта?!” — но, увидев абсолютно невозмутимое лицо Снолли, почувствовал, как порыв быстро угас. Сразу захотелось разыскать родную сестру — вот уж кто не поскупится на эмоции и объяснения. Едва я открыл рот, спросить… — Ничего, я уже привыкла, — промолвила Снолли с досадой и театрально содрогнулась. — Как же теперь отделить простыни от полотенец? Девица склонилась так сокрушённо, будто полотенца и простыни навеки перемешались между собой. — Где… — начал я. — Всё равно что пытаться угнаться за чёртовым полотенцем, — перебила она. Несуразица показалась знакомой… Вспомнил! Ветер срывает полотенце с ветки — оно летит к реке… а Снолли несётся за ним, чертыхается… — Всё равно что пытаться погладить жизнь, — закончил я нашим приколом из детства. Ответ ненадолго озадачил сводную сестру — и будто идея ударила ей в голову. Глаза округлились, затем направились на меня с задумчивым прищуром: некогда насыщенно тёмно-зелёные, теперь стали блеклые, как хворовый огурец, забытый на солнце. Снолли всё такая же недокормленная, как крестьянские падчерицы, — худая и бледная, а не по годам юное лицо выражает презрение и неприязнь ко всему сущему. Я подшутил: — У-у, тебе никогда всё это не собрать, знаю я тебя. — Пойди-ка сюда, — подозвала она. — Знаешь, мой недостаток… — Ой, не-не-не, сама разгребай, — отнекивался я, отходя, — меня это не касается. За её равнодушие к моему долгожданному возвращению! Сделал пару шагов к двери в гостиную — и остановился. — Авужли́ка же дома?.. — неловко обернулся я. — Тебе нравится беспорядок? — она оглянула раскиданные вещи. — Нравится хаос? Анархия? Безбожие? Глупо, но во мне пробуждалось ощущение, будто я что-то должен. Та продолжала: — Что ты имеешь против власти Вершителя, даровавшего нам сей порядок? — она широко провела рукой, как бы указывая на всё в этом мире. Я фыркнул — и вознамерился искать сестру самостоятельно. — Ты ставишь себя в противовес своему богу. Грешником про́клятым навсегда останешься! — прикрикнула она с лукавой хитринкой. Да что она взъелась? — Ладно, помогу, — сдался я, уже не в силах терпеть пусть и безосновательную, но почему-то вину. — Только скажи, где Авужлика? — Да я прямо сейчас за ней сбегаю. Пока начни складывать без меня. Снолли резво прыгнула к выходу во двор. — “Брат, не бросай брата в горести”, — процитировала она Скрепий и добавила: — мудила.

***

На радостях, что вот-вот увижу родную сестру, быстренько всё схлопотал — бельё сложил, посуду в стопку нагромоздил, даже вещи по местам раскидал. Закончив, присел на стул, ну, так, по-гостевому (скромно закинув ногу на ногу). А в голове — мёртвый отец: мерещится, пугает, крушит бельё… Здесь всё как и всегда — наперекосяк. Да и отец — всё тот же, хах. Снолли долго не возвращается. Пришлось рассесться уже по-домашнему. Сердце никак не утихнет. То страх? Тревога? Или тот самый волнительный трепет — предвкушение… чего-то по-настоящему важного? Того, что наполняет жизнью! Нет, всё-таки не зря вернулся. Минуло полчаса — когда, наконец, дошло: Снолли малявка ленивая просто ждёт где-то, пока я сам всё соберу! Из кухни я вволокся в гостиную… где, тихонько попивая компот с кренделями, притаились за столом Снолли и Авужлика! Нарочно! Голубые глаза родной сестры хитренько поблёскивали из-под локонов пышных, взлохмаченных, светло-соломенных волос. На ней миловидное жёлто-белое платьишко, ткань словно усеяна яичными крошками. Сидела ровно и изящно, как в гостях у конунга. Небрежно подошёл к ним, будто и так видимся каждый день. Решил, что не буду ругаться со Снолли, поскольку сам как дурак полчаса молча торчал в соседней комнате. Но не устоял и с теплотой поприветствовал любимую сестру: — Давно не виделись, Жлик! — Приве-е-ет, Лэ-э-эд! Неужто надоело богообслуживание? Больше, чем про́клятый Хигнали́р? — её светлое личико искрилось радостью. — Ох, этот бессмысленный богооборот небес… — бурчала Снолли, смеша Авужлику, прихлёбывавшую из кружки. Их хульства не вызывали во мне злости. Напротив — я улыбнулся… Что следом и напугало: ведь, как известно, грешно улыбаться над Вершителем. И я знал — почему. — Фро́десс писал: Споквейг умер. Говорил, праздновать собираетесь, — усаживаясь рядом, вкинул я, смекнуть, что к чему. — Отпраздновали? — Он не до конца умер, — ответила Авужлика. — Да, я уже видел. Мне очень жаль. Последовала наполненная сожалением тишина. Прервала её Авужлика: — Ты в курсе, кому достались владения Споквейга? Со дня, как получил письмо, ни разу не задумался о наследстве, — осознав это, я потупил взглядом. Сестра всё поняла и продолжила: — Помнишь курицу, которую отец учил писать? — Кажется, её звали Гри́гхен, — припомнил я. — Да… После того как поместье прокляли восемнадцать лет назад и началось не пойми что, — с приподнятым пальцем и нарочитой скорбью вспоминала Авужлика, — отец наш, авангард невменяемости, стал обращаться с животными как с членами семьи, — схватилась за лоб, подчеркнув изумление отцовскими заскоками. — Григхен, вон, за склады ответственной назначил, — почему-то указала на Снолли. Та недоумённо посмотрела. — В общем, возвеличивал до самых притолков, — подвёл я итог, едва сдерживаясь: ну же, кому достались владения. — Она… Сучка, ненавижу! — Авужлика подскочила на месте. — Прокля́тая курица подписала бумаги и теперь является законной владелицей Хигналира! — Тысяча чёртовых петухов! — вытаращился я. — Да забодай меня бык! — раздался бас Фродесса, появившегося в дверях. — Сам аж охрип, когда узнал. Ух, как же я тогда орал! Фродесс шагал к нам. Всё так же огромен. Вспомнилось, каким маленьким я когда-то был… На его в меру кучерявой голове — та самая соломенная шляпа с волнистой голубой лентой? Давным-давно её носила овца, Споквейг доверил ей хранить на шее огромный ключ от банкетной площадки для животных. А в руках — корзина, которую он сплёл из бычьих цепней, работая пастухом… в ней лежали овощи… Да нет, это, благо, не та корзина. — Пусть меня овод боднёт в канаву, если я не прав, но верю, что и без великого колдуна Споквейга мы вернём дому Дархенсенов былую славу! — громыхал он кулаками по нашему столу. — Мы сами! Здоровяк прошёл на кухню и без лишних движений вроде мытья рук или расчистки места — схватился за нож и принялся отчаянно нарубать капусту. Удары лезвия о доску разнеслись по всему дому. Вообще, Фродесс был достойным поваром, а с проклятием готовка и вовсе стала его призванием. Снолли принялась мне указывать: — Сперва изгонишь дух Спока. От него одни неприятности. — Почему я? — буркнул я. — Ты же у нас теперь священник. Иначе какая от тебя польза, божий угодник? — Думаю, может, заставим курицу переписать всё обратно? — я обратился к остальным. — Споквейг всего-то научил птицу подписи ставить — она ж ничего не соображает. Подсуньте под лапу купчую… Снолли качала головой: — Не выйдет. Ты не догадываешься, насколько эта курица алчная. Будто бык проревел — тяжёлым гулом донеслось из кухни: — Соображает, Лэд. Животные — они всё понимают. — А как по мне — хорошая мысль, — поддержала Авужлика. — Стоит хотя бы попытаться. Почему мелкая дрянь получает всё, а мы, законные наследники, получается, в подчинении у неё?! Припрём курицу к стенке! Из кухни раздался одобрительный мат. Пренебрежительно вздохнув, Снолли встала и молча ушла. — Завтра этим займёмся, — Фродесс на удивление быстро принёс крупно рубленный салат. — Никуда не денется. Вот, угощайтесь. Фродесс подал быстрый перекус, протиснул свой массивный живот под стол и безотлагательно приступил насыщаться. Невесть откуда послышался отцовский шёпот: — Толстый… словно “горчан”. В угловатую голову Фродесса вдруг прилетела жестяная бадья! Тот вскакивает, ненароком опрокидывает стол пузом. И весь ужин уничтожен. Компот капает с потолка. Горошинка угодила за шиворот. Из-за всего этого я очень расстроился и ещё долго ворочался в кровати под недовольное урчание обездоленного живота.

***

Под утро, в клетчатой красной рубахе, явился мне Терано́л, Прораб Верховный. Оранжевая каска на его суровой голове была покрыта вмятинами, царапинами — следами тысяч и тысяч многоэтажных обрушений… Подобно скрежету железа о камень, угрожающе зазвучал его сиплый глас: — Этими руками, Лэд, — он тряс почерневшими мозолями, будто предъявляя мне аргумент, — этими руками возводился сей дом… Не для того я его возводил! Меня передёрнуло — Прораб тронул ус, усмехнулся, качнул головой и с ненавистью прошептал: — Мнишь себя праведным? Мои руки лицемеров не жалуют… — и взялся меня душить! Проснулся. Весь в поту. Птички вовсю расчирикались. Давно рассвело. Сердце колошматится, как бес на сковородке. Однако, отдышавшись, я повернул голову на подушку — ещё чуточку… подремлю. — Ещё дремать вздумал? — шипел сквозь зубы Теранол. — Лодырь. Эти руки… дармоеда не пощадят! — и яростно сдавил горло… Я выскочил из кровати — колени дрожат. Молился, пока не отпустило. А когда отпустило — осознал, что спустя годы бесцельных скитаний вновь оживаю! Взаправду чувствую то, чего так предвкушал, возвращаясь сюда: неподдельный смысл. Правда, пока не улавливаю, в чём он. Тело затекло — потянулся. Проспал, должно быть, часов двенадцать. Сквозь ставни струится солнце, а над полом в лучах играет пыль. Чихнул. Закрыл створку, а то холодно стопам. И вот оно — родная тишина. Как же здорово, моя старая опочивальня на втором этаже никем не занята! Вчера был уставший с дороги и решил не дожидаться нового ужина. Перед моим уходом Фродесс поведал, что личных комнат у них теперь в разы больше, чем проживающих в доме пятерых человек. И пошутил, мол, со смертью Споквейга “куриный истеблишмент по собственному усмотрению воротился в птичники”. А рабочий персонал отец ещё при мне выселил — с тех пор они в крестьянском селении. Ах, моя пыльная скрипучая комната. Помимо кровати в ней есть всё, что я так люблю: сундуки, мешки, мебель с ящичками — и всё пустое! Столько свободного места под вещи! Вещей, правда, нет… Разве что дюжина боевых молитвенников, десяток разнокалиберных креязианских крестов, пара священных писаний — Устрожий и Скрепий, хламида священника, балахон еретика, мантия как у волшебника, потёртый походный плащ, набор маленьких чемоданчиков, мой любимый большой календарный дневник и всяко-разные приспособления для колдовских утех. Красота. Вся история религиозных метаний — в одном рюкзаке. Всё, что нажито непосильным сомнением. Я покинул спальню и отправился в гостиную, размышляя по пути о возможном значении слова “горчан”. Снолли сидела в кресле, кусала грушу. И даже не глянет в мою сторону. Снова. — Зеркало у вас неправильное: должно показывать меня, а не Споквейга… — пожаловался я на обнаруженную перед сном в коридоре аномалию. Из-за дивана послышалось кудахтанье… Заглянул — по ковру бродят куры. — Чё происходит?.. — опешил я. Вместо ответа Снолли закрыла глаза и со вздохом опрокинулась на спинку. В этот момент в проёме появился Фродесс — со шляпой в руках. — Григхен… умерла, — с горестью сообщил он. — Сердечный приступ. — Что в доме делают куры? — Ты не слышишь меня. Понимаю, это непросто, но… Григхен… её больше нет, — его тяжёлый голос сорвался. — Пойди попрощайся. Она лежит на заднем дворе… — А наследство?.. — …Сейчас будем хоронить. Ты ведь священник. Ты... сумеешь подобрать слова, — с трудом молвил Фродесс. Он всхлипнул, отвернулся, вытер глаза. Пошёл, волоча ноги. Я повернулся к Снолли, вскинув руки: — Какого хрена?! — Жлика на улице. Ну конечно. Да что с ними такое? И как же завтрак… Зря вчера сгоряча отказался от повторного ужина. Ой зря. На главном дворе, окружённом неаккуратно разросшимися кустами, редкими деревьями и сумбурно расставленными лавочками, у дальнего края большой брусчаточной площадки я разглядел знакомый стройный силуэт и длинные золотистые волосы — и направился к Авужлике. Сестра щурилась на курятник — тот стоял в стороне, посреди кривых крестьянских домиков, — и скалилась, как Ефрей Крутезня́к, завидев, что река течёт опять “в другую, блядь, сторону”. “Всё из-за тебя! Тьфу! Падаль!” — тот обвинял изваяние Джейса, кричал, плевал тому в лицо, снова кричал, снова плевал, снова и снова… — Лэд, ты чего держишься за голову? — сестра уставилась на меня с непониманием. Уже и забыл, какая Авужлика забавная… и в то же время как приятна на вид… — Ой, прости, просто вспомнилось, как Ефрей поспорил с устрийскими послушниками “Иго божие”. Хах, — неловко усмехнулся я, потерев затылок. — Кто-то убил курицу, — она глянула на готовящуюся похоронную процессию возле дома. — Это могли быть адепты. Узнаю подчерк: культист. Кому, как не колдуну ещё, понадобится смерть курицы? Со стремительно нарастающим недоумением сестра обратно перевела взгляд: — Какие адепты, Лэд? Какие в Хигналире адепты? — Ай, сектанты повсюду, — махнул я рукой. — Я сам был сектантом. — Ты же не был сектантом! Да что с тобой? Ой, что-то я разнервничался. Несу какую-то муру. Надо как-то разрядить это напряжение. Я отшагнул. Поклонился. Вознёс к небу руки — и запел хвалу Вершителю: — По-о-ощади, о, бо-о-оже, по-о-ощади-и-и! Взы-ы-ыщи-и-и! Взы-ы-ыщи-и-и-и-и — но-о-о по-о-о-о-оща-а-ади-и-и-и-и! Чем вызвал у Авужлики ещё больше негодования. — Зачем вообще было становиться священником? От проклятия, очевидно, не очистился — просто теперь бога боишься! — она хлопнула себя по ляжкам. — Как низко ты пал? Как?! — Думал, песенка тебя развеселит… Извини. Просто дурной сон приснился — я с утра сам не свой, — налету отыскал себе оправдание. — Неужто языческие боги, о которых ты писал? — сестра явно обеспокоилась. — Угу. Сегодня был Теранол, Верховный Прораб. Бог стройки, царь отливки, покровитель кладки, отец свай и всех бетонных сооружений… Этим утром он душил меня, как шелудивого недоноска. Она покачала головой: — Это всё твоя катехизация. — Нет. Я сам виноват, — тихо ответил я. Слова эхом отозвались в голове. Глаза невольно опустились в сторону преисподней (проще говоря, вниз). Я протяжно выдохнул. — Значит, курица сдохла, — снова поднял голову. — Чья ж тогда земля? — Не поверишь: коварная Григхен оставила завещание, всё переходит её кузине — госпоже Ю́зенхен! — Вершитель правый… Что же у вас здесь творится-то. И что делать? — Не знаю! У Юзенхен личная охрана из боевых петухов. Её бумаги подписать не заставишь. — Может, эта хоть не такая алчная… хах. И, не так всё плохо, — я успокаивал себя скорее, сам же в то не веря. Она только что сказала “боевых петухов”?.. Авужлика перевела взор на куриную обитель: — Я сожгу этот чёртов сарай. Пусть потеряют то, чем по праву владели! — её глаза сверкали, точно отполированные креязианские купола. — Вечером выведешь их во двор, скажешь, погулять. Я подкрадусь… и подожгу. Пусть смотрят, как догорает всё, что у них было. — Не стану я этого делать, ибо сие деяние — грех, а во грехе истина кроется… то есть наоборот… — запутался я, моментально проколовшись с дешёвой отговоркой. — Тогда я сама, — отрезала она и пошла, сердито топотя босоножками по земле. Наверное, потому что земля эта теперь принадлежала Юзенхен. Я потёр веки. Мысли разбредались, а между ними с пугающей скоростью рвалась логическая связь. Да что со мной такое? Как вернулся — будто внутри перевернулся. Глубокий вдох. Резкий выдох! Собрать мысли в кулак… Ухватиться внутренним взором: что во мне изменилось?.. Но мысли ответили дезертирством. Лишь разбежались дальше. О-ох… А ведь ещё речь толкать. Я бросил на курятник прощальный взгляд и поспешил за Авужликой на похороны. Хм… Здесь, дома, впервые за последние десять лет я почувствовал безопасность. Вот и расслабился до основания рассудка. Да, это прям похоже на причину… Яма была уже выкопана. Рядом с Фродессом стоял Акте́лл Бурфарвалио́н — его младший брат, тоже живший с семьёй Дархенсенов. Высокий, худощавый, белобрысый и компанейский — выглядел как юноша, но при этом как сорокалетний. Снолли принесла из дома стул и уселась, словно на представление. Укрывая рукавом зарёванное лицо, Фродесс похлопал меня по плечу: — Сделай всё как надо, Лэд. — Уж не посрами, тяжело благоговенный, — издевалась Снолли. Я обошёл ямку под деревом, напротив кухонного угла дома. Задумался. Все четверо смотрели в ожидании. Так. Вдох-выдох — мысли в охапку: — Хм… ну, я считаю, что… хм-м-м… Вершитель, Господин Первейший, Богами Правящий, в Небесах Заседающий, Кару Готовящий, вряд ли хотел, чтобы всё закончилось так, — лёгким кивком указал на мёртвую птицу. — Грехом. А ежели не хотел… то, стало быть, не видать Хигналиру благодати его. Но что есть благодать? Наступит ли она теперь? Сколько денег пожертвовать? Поймите: едва откроетесь вы пред небесами, свет божий тут же прольётся к душам вашим — дабы испепелить! Ибо все — грешники, проклятые сектантом Гъя́лдером, за то, что хозяин имения нашего не уважил казну “Божьей суммы”!.. — Откуда ты это взял? Всё было не так, — перебила Снолли. Я продолжил: — Остаётся пожелать покойной хорошего отдыха да покоя. Душа её — семечка в веренице мироздания. Увы, не произросла семечка: почва ядовитая. И не взойдёт вновь. Нет, Вершитель не позволит переродиться про́клятой душе… хе… хе-хе… — закончил я тихими, нервными смешками. — Ты что несёшь, одурелый? — возмущалась Снолли. Прощальная речь по креязианско-устрийскому канону. По-моему, вышло почти неплохо. — В общем, вот, — я потёр нос, пожал плечами. И вдруг вспомнил: поднял с земли комок и сумбурно окрестил им курицу, как подобает простолюдинам… — Погодите, а почему голова отдельно?.. — увидел я. — Как ты мог подумать на сердечный приступ, Фродесс? — Так Снолли сказала, — печально склонив голову, пробормотал он. Бедняга скрючился, спрятал лицо в ладони — боится взглянуть на труп? Всегда был чувствительным, но не до такой же степени. Актелл тихонько гладил его по спине, Авужлика сочувственно за этим наблюдала. — Всё из-за стресса, — саркастично пояснила Снолли. — Проклятие Хигналира. М-да, с этим утверждением спорить невозможно. У нас и не такое бывало: дядя Ворво́йнт, вон, однажды шёл с рыбалки и провалился в Астральную Бездну — тоже “из-за стресса”. “Проклятие Хигналира”. Я подошёл к бездыханному телу курицы и пнул в яму. Дальше похороны пошли веселее.

***

После похорон я изволил прогуляться по окрестностям родного имения. Убью время, пока плачевно печальный Фродесс тихо копается у печи. Первым делом — наведаюсь в полуразвалившуюся часовню. Фу… ну и запах. Какой ядовитый. Внутри заброшенной часовни, у стены на гнилой скамье, умиротворённо сидели заброшенные священники, покрытые пылью и язвами. Их одеяния обросли мхом и грибами-искусителями. Я подошёл к ним и спросил, молились ли они? Отвечал ли на мольбы Вершитель? Может, велел мне что-нибудь передать? Один из них лишь томно склонил голову и откашлял комочек пыли мне на ладонь. “Стало быть, его постигла благодать,” — задумался я. — “Холодная, опустошающая благодать…” Прежде чем покинуть часовню, остановился у портрета Джейса Крейза, Посланника Отмщения. Уставился на него… Провёл пальцем по румяной щеке. Показалось, что из части холста, где изображены, на первый взгляд, бездушные глаза, проступила слеза. С хохотом я рухнул в мягкую кучу обвалившихся кирпичей — пыль с грохотом разлетелась вокруг! Продолжая безудержно смеяться, я поднялся, приблизился к куче костей святого скелета. Наклонился. Под ними, на торце алтаря, вырезан скелет, в мельчайших деталях. Я преклонился… и заметил: ещё ниже, в камне, изящной вязью выгравировано: «Мощи освящены Аркханазаром, первым некромантом культа Губители жизни». Не в силах себя держать во всех смыслах — я припал на колени пред останками. Я молил эти кости сделать со мной всё, что заблагорассудится! Был готов исполнить волю того, кого звали Аркханаза́р, за одно только его внушительное имя… Всё тяжелее дышать. И оставаться вертикально… Я пошатнулся и, посмеиваясь урывками, откинулся в кучу ещё более мягких камушков. Подкачали силы… Обнаружил, что из виска идёт кровь. А камни — вовсе не камушки… — Вернись! — крикнул я крови вслед. И расхохотался навзрыд. Вдруг сознания коснулась знакомая мысль… Пожаловалась, мол, еле добралась — и сообщила: «Это же какой-то бред. Ты снова бредишь!» Паника разгорелась в секунду: я вскочил, охваченный ужасом, вылетел из часовни, вопя во всё горло: — Они у меня в волосах!!! — я бежал, вытряхивая маленькие камушки из длинных волос. Несколько минут на свежем воздухе — и стало понятно: грибы-искусители. Надышался спорами. Едва не свихнулся вконец и вовеки, как те священники. Сполна выкашлявшись, выхаркавшись, да так, что чуть сознание не выронил — шатаясь, я двинулся в сторону жилых домов, где обитали простые жители Хигналира. И почему, блин, со мной всё время такие штуки происходят?.. Я брёл по центральной улочке, косясь по сторонам. Людей почти нет. Конец июня же, полдень — все на полях и огородах. А те, что попадались — не узнавали сына Споквейга. И, несмотря на помятый, ошарашенный вид, на пятна крови, и то, как меня временами ведёт, не проявляли никакого интереса. Удивительно. Зато всюду куры, гуси, коты. Пара баранов заворачивает во дворик, а там — хохоча, дети пинают ведро. Крысы бегут по веранде… и дедушка придерживает для них дверь в дом… Вон — ребёнок верхом на козле. А вот — пожилой крестьянин, ползёт. О, его я знаю. Бедолага. После двух дней беспрерывного падения в Астральную Бездну дядя Ворвойнт теперь так боится высоты, что передвигается исключительно на четвереньках. А из окна пристально глядит индюк. С поместьем что-то совсем неладно стало. Проклятие пустило корни… На окраине поселения я набрёл на старый домик своего ветхого друга — максимально престарелого грабельщика по имени Ри́кфорн. Тот сидел на крыльце и, как всегда, точил грабли. Завидев меня, он оживился и по старческим меркам бодро приблизился. — О-о-о, Лэд? Здравствуй-здравствуй. Чего это ты, весь в крови? — А? Да ничего, просто… Привет! Рад, что помнишь меня, Рикфорн. — Конечно помню. Ты одолжил перед отъездом подсвечники. С урожаем обещал “намудрить”. Ни урожая, ни подсвечников я так и не получил… — старик разводил руками, оглядывая свой пустырь с редкими сорняками. — Не будем о плохом, Рикфорн — всё-таки сегодня праздник святой: Весёлый сход. — Ай, да чёрт с ними, с подсвечниками, — махнул дед рукой, сощурился, потёр редкую облезлую бороду. — Я, кажись, смекаю, за чем ты здесь… — Не-не, я не за этим. — Ты же даже не выслушал! — он обиженно приподнял тучные брови — даже так они налезали ему на глаза. — Я знаю, ты очень любишь грабли… Старик усмехнулся, качнул головой — мол, дерзкий же гадёныш. — Хэх, не просто “люблю” — продаю, чиню, учу искусству владения ими. От такого ты не сможешь отказаться, — он полез в кучу хлама у крыльца, — ща-ща… Во, гляди, чё у меня! — Это ещё что? С профессорской важностью Рикфорн провозгласил: — Грабли! С функциональной вращающейся головкой! Дёрни ручку здесь — и заострённый наконечник делает оборот, — он продемонстрировал. Со сдерживаемым любопытством и открытым скепсисом я взял диковинку в руки, стал изучать. Вроде бы херь херью… Однако херь эта — столь лютая, что хери подобной этой на всём белом свете не сыщешь. — И сколько стоят? Перед самим собой стыдно, но я собираюсь заплатить за это кривозубчатое безобразие. — Ай, всего пятнадцать серебряников. Мне они всё равно не нужны. — О… а договоримся как-нибудь по-другому? Помощь священника, случаем, не нужна? — Ты чего это, священником заделался? — Рикфорна аж выпрямило от удивления. Он задумчиво погладил козлиную бородку: — А, ага, — покивал себе, — что ж… отдам за пятьдесят. Вот вредный! В отличие от простых крестьян из других краёв, хигналирцы особенно своевольны. Не уверен, почему именно так. Возможно, следствие философских нравоучений отца. Эти его лекции о людях “особого сорта”, о “великом потенциале”, о “пути Хигналира”, “независимости от богов”… Ну или проклятие. Но им всё можно объяснить — и ничего толком. — Или же “по-другому”… ежели подсобишь, — вилял плутливый. — Организуем гильдию “Боевых грабель”! Я буду учить, что грабли — продолжение руки нашей, — он начал вертеть-крутить этой штуковиной, — ты же — учи тому, что мы сами — продолжение руки божией. Доход будет что надо, уверяю. Мы его с этим твоим креязиянским богом пополам поделим, и с тобой — по четвертям. Ну же, соглашайся. — Половину жертвуем церкви, говоришь? Звучит свято. Что от меня требуется? — На первых порах только финансирование: всего-навсего пятьдесят монет. Тогда я тебе их отдам, — Рикфорн приподнял передо мной свой агрегат, — и шуруй с ними, крестьян Вершителя почитать учи. — Какой ещё бред?! Ты вообще разница или какая?! — грибы-искусители давали о себе знать. — Тьфу, блин. То есть — нет! Так не пойдёт. — А как пойдёт? — хрипнул он. — А никак, — брякнул я. — Не хочу. В самом деле, нет желания снова этим заниматься. Миссионерством. Хватило одного года работы священнослужителем — чтобы потом три от священнослужителей бегать. — И вообще, — добавил я, — с духовным предпринимательством я завязал. Он вдруг стал серьёзен. Показалось, кузнечики даже притихли. — Был бы взаправду священником — согласился бы. Креязианский священник, он ведь каков? Самоуверен. Неумолим. Особенно когда речь заходит о боге и о предпринимательстве одновременно. В голосе слышалось спокойствие. Я поднял взгляд. Хитрый прищур пропал с лица Рикфорна — оно расслабилось, его выражение смягчилось. Он смотрел вдаль — через пшеничные поля: — Обратить — да обобрать. Вот их путь. У тебя ведь сила — святая. Да? Или как вы это зовёте. Неужто не смог бы ты проделать всё как полагается, с простым-то людом нашим? Уклад креязиянский народу безверному навязать — не гоже ль это священнослужителю, а, Лэд? — губы его едва заметно тронула знакомая стариковская улыбка. Мы распрощались. Время обеда. Я жду его самого ужина. Старый, возможно, слишком старый грабельщик Рикфорн вернулся к работе, оставив во мне зёрнышко сомнения. …Тут же отмёл его, пока креязианский бог не успел почуять и возгневаться. Уставший, окровавленный и изгрибнившийся я воротился в дом: поесть, помыться — да вдоволь помолиться.

***

Доходчиво разложив ситуацию на самодельных камешках с крестами — “для трудно мыслящих креязиан”, как она выразилась, — Снолли всё-таки убедила меня изгнать неугомонный дух Споквейга. Я, Авужлика, Снолли, Фродесс и Актелл — сговорились собраться ровно в полночь в гостиной, где шторы были по-заговорщицки задернуты, а пустые стулья будто бы ждали. В темноте, при красной свече, я развлекал присутствующих фокусами — теми самыми, которыми когда-то Джейс удивлял устри́йцев: подмена образа Митро́шки Царькро́шкой, крест-бумеранг, дыхание благоглотным пламенем, исчезновение условного бога в мысленном эксперименте по щелчку — как опровержение достоверности мысленных экспериментов, и прочие “чудеса”. Все давно в сборе. Приступим. Я призвал к молитве. Снолли напрочь отказалась — и заразила безбожием остальных. — В таком случае, — обиделся я, — мне будет неловко обращаться к креязианскому богу. Придётся прибегнуть к колдовству… — Я тяжело вздохнул. — Бывало, с другими служителями тоже плохо себя вели — и неловко было просить помощи божией… ну мы и обращались к, так называемой, силе тёмной. — Ты же священник! — взвизгнула Авужлика. Все переглянулись, зашумели. Братья сравнивали с отцом. Снолли наиграно подхватила: — Поехавший! А ещё меня опоганил, “богообходно́й” наречь изволил! Стало ясно, сам метод ей не принципиален, а шоу только веселит. — Нет же!.. Дайте договорить! — замахал я, как дирижёр перед вышедшим из-под контроля оркестром. Все стихли. — В той самой секте... — В какой, нахрен, секте!? — перебила Авужлика. — Когда, в секте “Пляс праздных ангелов”… — Ты же учился в институте “Креста хранителя”! — яростно спорила сестра. — Потом работал в церкви! Хоть я и упоминал в письмах донимающих во снах богов — о причинах сего явления так и не рассказывал. Почти шесть лет университета. Год с небольшим службы. А вот как прошли следующие два года и десять с половиной месяцев (по записям в дневнике-календаре) религиозных блужданий — они не знают. — Сомневаюсь, — Фродесс повернулся к брату, — что такая секта существует. На что тот, улыбнувшись, еле заметно повёл плечами. — Ну, те “служители”, как бы объяснить, — я начал оправдываться, — не были… скажем, классически креязианские… — но подумал, кому я объясняю: хигналирцы в религиях ни ухом ни духом. — Ай, бог с вами, неважно… Для ритуала понадобятся: черепаший яйцевод… хм… нужно будет сделать брошь из языка моли… — Не мог заранее предупредить? — вздорила Снолли. — Где мы сейчас это достанем, болван? — Хорошо-хорошо, ещё способ, — отступил я под напором её возмущённого взгляда. — Когда я работал личным могильщиком у одного духовного лидера… Позади что-то зашуршало. По спине побежали мурашки. Я обернулся: посреди комнаты стоит… Григхен? Покойница с шумом взгромоздилась на стол! Ловким клевком раскрыла кошелёк Авужлики, выдернула золотник — и исчезла. — Да твою ж мать!!! — взорвалась Авужлика. — Лэд! Делай что-нибудь! Сестра так взбесилась, потому что это я одолжил у неё монетку для трюка — и кошелёк остался тут… Не знал же, что вот так оно обернётся! — Давайте помолимся, — предложил я. Коллектив неохотно приступил молиться. Без энтузиазма, вяло повторяя слова за мной. Снолли хватило минуты, чтобы заключить: — Ничего не происходит. Колдуй уже своё колдовство. — Да-да, угу… странно… — призадумался я. Молитва очищения не действует. Впервые такое. Но не время нырять в глубины раздумий! Сначала — насущное: — Так… черепаший яйцевод, язык моли, щепотка серы и рак, — перечислил я. — Всё это необходимо для заклинания. Тут требуется мощь ритуального колдовства. После короткого обсуждения выяснилось, что раздобыть всё это, как ни странно, можно. Встретиться договорились в тот же час на следующую ночь. На пути к почивальне, в тусклых коридорах второго этажа, меня настиг Актелл: — Лэд, слушай… ты обмолвился, что был могильщиком, в какой-то секте… — нерешительно начал он. — Да, а в чём дело? — остановился я. — И какого это… держать мертвеца в руках, прижимать к себе?.. — медленно, словно сквозь сон, произнёс он. — Чувствовать на своей коже его разлагающуюся плоть?.. — прошептал. Мечтательно зажмурив глаза, он скрестил руки на груди, обнимая нечто воображаемое. — Такого не делал… — ответил я растерянно. — Только возил на телеге трупный ком да скатывал в овраг. Пока катятся в овраг — отплясывал за души усопших. И всё. — Но ты же… священник… — Я не такой священник! Не все священники такие. — Ха, вот оно как! Актелл расшевелился, заулыбался: — Зачем тогда стал священником? — продолжил донимать теперь уже без всякого стеснения. — Избавиться хотел. От проклятия. Да хотя бы разобраться, что оно делает. Белобрысый на секунду задумался. — Как видишь, даже кончина не может избавить нас от проклятия, — он взмахнул пальцами, пожав плечами. Немного помолчал. Потом вдруг спросил, будто между делом: — Чё, грязные сны с вурдалаками с тех пор снятся? — Что-о-о!? Чего-о-о!? — Ха-ха-ха! “Что-о-о!? Чего-о-о!?” Снолли попросила передать, что завтра вы идёте встретиться лицом к лицу с некой “всепоглощающей тьмой”. Так что иди. Отдыхай, отоспись. И готовься. Морально, святоша, — пятясь назад, он нарочно нагонял жути, пока не скрылся за поворотом. — С какой ещё, мать его лешего, “всепоглощающей тьмой”? — крикнул я вслед. — Эй, приколист, чтоб тебя вурдалаки в рот оттарабанили — разъясни! С какой, нахрен, “всепоглощающей тьмой”?! Ответа не последовало. Тёмный коридор поглотила тишина. С матерным вздохом я ввалился в комнату, устало захлопнув за собой дверь. Не разжигая света, плюхнулся в кровать… больно ударился! О что-то твёрдое. Я распалил лампу, поднёс к изголовью — и увидел: под одеялом лежит металлический голем! Существо приподняло голову: — Убери… свет… оболтус, — проскрежетал железяка. И отрубился. Я отшатнулся, убирая лампу подальше. И что прикажете в такой ситуации, блин, делать!? — Это моя кровать, уйдите, пожалуйста, — вежливо попросил я. — Э-э-эй… — Мне херово… Отстань. Я начал повышать голос: — Так, именем бога нашего Кару Готовящего, Власть Сосредотачивающего… — Ладно, не ори… разрешаю лечь рядом, — прошумел тот. Голем подвинулся в сторону. Я затушил свет — и аккуратненько умостился. — Не прикасайся ко мне, человек. Я отодвинулся на самый-самый край. Он-то выключился моментально. А я — опять не могу заснуть. В темноте, деля ложе с металлическим големом, раздумывая о “всепоглощающей тьме”, об убитой курице, о Споквейге, чей дух всё ещё в этом доме; надышавшись порабощающими мозг грибными спорами, — не так-то просто унять поток беспокойных мыслей. Давно отвык от столь плотной концентрации событий. Да, вспомнил, тут всегда было… безумно. Но не настолько. При всём том, сколько всего мне довелось повидать за годы обучения, службы и путешествий — Хигналир изнуряет. Зато разгорелось желание со всем разобраться. Как в тот раз, когда решил уехать и стать священником. «Ибо ничтожны души про́клятые пред богом».

***

— Собрал, — отчитался Фродесс. — Кроме рака. У нас в реке не водятся. К северу, вниз по течению, в тёмном лесу — озеро, в него впадает другая река — придётся туда. — О… уже?.. За окном давно как поднялось солнце. Шумели листья. В комнате веяло утренней прохладой. Фродесс, в огромной бежевой рубахе, широких коричневых штанах и той же соломенной шляпе, пригнулся и протиснулся в дверной проём. Я приподнялся, стал разбуркиваться. Где-то я эти штанища видел… Точно, позавчера в них стоял кухонный стол. Характерный след заскучавшей Снолли. Да, сострить так над размером Фродесса — её почерк. — Это оказалось проще, чем я думал, — излагал здоровяга. — Моль нашёл в шкафу, черепах Споквейг берёг на случай, если понадобятся. А сера почему-то рассыпана в коридоре у твоей комнаты. Он опасливо оглядел пол, приподнял шляпу и вытер смуглый лоб. — Добрый знак, — я зевнул. — А-а-а рака заменим стаканом речной воды. — О-о как… Чего ж сразу не сказал?! — Ты и не спрашивал, ха! — я беззаботно и бесстыже оправдался. Колдовать так будет тяжелее, но стоя раком рака ловить — охота ещё меньше. Перед уходом големы посыпают минералы: так выражают рецензию на ночлег. По легенде, сера означает оценку “очень плохо”. Так что ничего страшного — не при чём бесы. Иначе бы обделался на месте. Кучеряш, тем временем, охнул, поправил шляпу и откланялся. Я остался один. В голове всплыла эта “всепоглощающая тьма”… Ну её, посплю-ка ещё. Наивный сонный умишко понадеялся, что Снолли устанет ждать и встретится с нею сама. И нечего на меня ужасу наводить, лишний раз нервировать… Валялся, сколько совесть позволила. Потом всё же вылез и поковылял в гостиную. Там Авужлика вовсю уплетала завтрак. А, нет — уже, похоже, обед. — Жлика, привет. Ну что, сожгла курятник? — подсел я. — Курятник?.. — пробухтела она с набитым ртом. Прожевала — и как гаркнет, аж в ухе пискнуло: — А-а, нет! Мы подружились! — С… как её… Юзенхен? — промямлил я, всё ещё полусонный, щурясь от света. — С госпожой Кьюли́ссией, — сестра гордо выпрямилась. — Она заведует выращиванием и сбытом гороха, морошки и прочей ботвы — ну и готовкой сомнительных медикаментов из целебных и не менее ядовитых трав. — Дай-ка угадаю. Госпожа Кьюлиссия — тоже курица. — Да-а-а, — сияла она. — Какого чёрта, почему куры заведуют хозяйством? — Споквейг распорядился, — пожала плечами, будто с этим уже ничего не поделаешь. — Ну, соня… какие боги явились тебе сегодня? — Да так, всего лишь металлический голем спал в моей кровати. — В смысле, приснилось, что спал?.. — В наши дни любознательный Фавейро, Коллектор Сплетен, Крысиный Слухач, рассылает своих туристических големов отдыхать по всему свету… — пояснил скромно я. — Это уже серьёзно! — сестрица встрепенулась, слегка подалась вперёд. — Лэд, почему с тобой вообще такое происходит? — Я же пытался вчера сказать, что был не только священнослужителем. Но и участником множества еретических сект и культов, и поклонялся разным экзотическим богам. Так и связал свою душу с ними. Сегодня языческие боги не так известны, последователей у них немного — вот и находят время проявиться где-нибудь рядом. Авужлика отодвинула пустую тарелку и встала. — Ладно, ничего не поняла — но ладно. Потом как-нибудь. Мне надо идти. У меня дела. — Погоди, а что ты имела в виду под “подружились”? — потирая глаза, я напоследок спросил. — А, ну мы приятно поболтали. Кьюлиссия — такая милая курочка. Она что с ней?.. Поболтала? С курицей. С говорящей курицей!? Или это Авужлика — не в себе… “Животные всё понимают,” — вдруг припомнились слова Фродесса. Следом Снолли: “Ты не догадываешься, насколько эта курица алчная”. “Куриный истеблишмент по собственному усмотрению воротился в птичники”… Так это буквально!? Настолько у них тут всё зашло?.. Сестра накинула солнцезащитную шляпку и добавила: — Кстати, вчера Снолли просила передать, что ждёт тебя в библиотеке. Я протянул саркастично: — Библиотекой, дайте угадаю, тоже курица заведует? — Ага. И эту курицу зовут Снолли, — пошутила Авужлика. — Как их безумные тренировки закончились, она часто сидит там. В особенности после того как Споквейг окончательно почил, — направилась к выходу. — Чьи “их”? — переспросил я. — Ты не в курсе? — сестра остановилась и удивлённо свела брови. Затем чуть приоткрыла рот и кивнула сама себе, как бы: “Ах, ну да…” — на секунду опустив взгляд. — Пять лет отец “мастерил” из Снолли “козырное оружие”, как он её называл. Пока, три года назад, не оставил наконец в покое. А весь свой экспериментаторский пыл перенаправил на домашних птиц, — исчезая за поворотом, рассказала она. Так вот, откуда появились “бойкие петухи”, или как их?.. Экспериментаторский пыл отца, значит. И эта госпожа, Кьюлиссия — реально занимается хозяйством… Я-то думал, на бумаге… Дошёл до кухни. Налил себе грибного супу. И ел. В тревожной задумчивости. Ох-х… А я ведь только перестал удивляться. Библиотека находилась в подвальном помещении у южной лестницы. По мере приближения к ней напряжение внутри всё нарастало — вместе с нежеланием говорить со Снолли, особенно после её вчерашних выпадов. “Всепоглощающая тьма”… я словно начинаю её чувствовать… В общем, решил, что было бы целесообразно сперва заскочить в церковь. Всего-то пять часов пути. Пустяки. Помню, как убегал туда ребёнком. Меня завораживала тамошняя энергетика. Ух, как же меня от неё трясло.

***

Церковь “Пламенного лика Крейза” пустовала. Вошёл, и сразу почувствовал себя виновато. Старался не встретиться взглядом с кем-либо из креязианских образо́в. Опять поймал себя на боязни признать честно, что вера моя в Вершителя не праведна, горшка ломаного не стоит. Как я могу по-настоящему верить в бога, который ничем себя не проявляет — в отличие от многих других? Разве что пугает одним существованием своим. Вера, что держится исключительно на страхе… “Эти мысли лукавые. Как смею я помышлять о таком — в доме божием?” — одёрнул себя, и богохульства свои тут же прекратил. — Неразрешимых сомнений чреда?.. — тихо произнёс старый голос. Фигура в красном балахоне медленно поднялась с пыльной скамьи. — Я — представитель культа лицезрения “Образа́ смерти”. Можешь спросить у меня — что на душе лежит… открытое… неразрешённое… — донёсся загадочный хрип из-под капюшона. Ко мне повернулся дед. На его шее висела какая-то геометрия. — Разве это не креязианская церковь? — оглядывался я. О́бразы вроде бы знакомы — устрийские. — Конечно креязианская… В конце концов, все мы тому же Вершителю поклоняемся, кхе-кхе. — Тому же Вершителю… Интересно, — отметил я, глядя на него. Воздух посапывал на меня из сухого старческого носа. — Что хочешь знать, сын мой? Дам тебе ответ, ибо мудр я… и благосклонен. Мы смотрели друг на друга секунду-другую. Я поблагодарил любезного дедушку: — Спасибо. Вы тоже можете спросить у меня, что хотите. Дед рассмеялся так, что его лёгкие заплясали в бешеном туберкулезном свисте. Отчего и я сам расхохотался! Унявшись, я как раз придумал свой вопрос — за этим и тянул: выбирал, что спросить, чтобы тугодумом не показаться. — Как избавиться от проклятия, изгнав заодно дух умершего? — вывернул я, на случай, если можно задать только один — а ответ получить сразу на два. Мне известны разные методы экзорцизма, так почему бы не выведать какой-нибудь новый? — Существует множество способов снять проклятие, — дед чуть шевельнулся. — Самый действенный — это уничтожение… источника… Если присутствие чьего-то ду-уха… — дед вдохнул, — вызвано проклятием… то, уничтожив источник… — очередная выматывающая пауза, — можно ожидать уход… этого ду-уха… — полушёпотом выхрипел последнее слово, что, в сочетании с акустикой церковного зала, вводило в гипнотическое залипательство. — Благодарю… — заговорил я, но дед ещё не кончил… — …Поскольку узы… связывающие ду-уха с миром живых… будут разорваны… Выждал, чтоб убедиться, что тот точно закончил. И учтиво поклонился: — Последнее было и так понятно, но всё равно спасибо! — я уже хотел поскорее домой. — Внимай истину, сын! — дед приподнял скукоженный палец. — Место, где стоят твои стопы… обветшалое сооружение… изображения на стенах… Сейчас всё это — о-образ… в уме. Ты привык спрашивать себя… что он во вне отражает?.. Но лучше спроси… что образы сии — в разуме твоём отождествляют… Взгляни! Направь… Дальше не расслышал — уже выходил за дверьми. Передам Снолли слова еретика: если мы хотим снять с поместья проклятие, остаётся только убить того, кто заклял наш род и землю — Гъя́лдера. По дороге назад я в очередной раз для себя признал, что какой-то полумаразматичный еретик принёс пользы больше, чем вся моя креязианская вера — за годы, что я слепо ей посвящал, — всецело и порой даже весело. Обыкновенно я гоню подобные мысли, однако с тех пор, как вернулся в Хигналир, всё чаще о таком вот помышляю… Надеюсь, греховные думы не привлекут внимания свыше.

***

На обратном пути меня сопровождали стародавние воспоминания. Снолли — моя сводная сестра. Это потому что отец, Споквейг Дархенсен, однажды возжелал видеть в доме людей “исключительно особого сорта”: выставил за дверь всю крестьянскую прислугу и где-то как-то удочерил маленькую Снолли Йонт. Мне тогда было семь, ей — четыре. И он, при всём своём “неживотном складе ума”, так и не сумел приучить девчонку к обычной работе: маленькая Снолли оказалась на редкость хитрой, ленивой и изворотливой. Но вместо того чтобы выдворить её — напротив, увидел в ней “недюжинку здравомыслия” и начал муштровать своими сумасбродными “здравоучениями”. А в то же время пытался “выклопить”, как тот выражался, из нас с Авужликой “круговерти угловатые в головах ваших примитивных”. Ничего у него не выходило — ничего он не “выклопил”. Днями и ночами отец нёс чепуху: про “межвидовой пещерный геноцид”, про “лютых речеволков”, которые заполонят страну. Во имя древних математиков выделил особую комнату — “гостевую для их беспокойных душ”, исписанную константами и формулами. Ставил идолы и избивал их булавой — “чтоб боги не выпендривались мне тут”. Вершил, в общем, безрассудства. С уверенностью и без остановки. По его словам, лишь одна Снолли улавливала в этом хоть какой-то смысл. И как-то раз, семнадцать лет назад, в грозовой майский день, собрал он нас троих, пожал плечами и объявил, что “так уж случилось — все мы как бы прокляты, и уже год”. Мало того, ошарашил желанием, чтобы я с Авужликой “поскорее свалили куда-нибудь”: в курятнике свадьба, надо заселить молодожёнов, а хороших комнат для будущей интеллигенции не хватает. Всё равно, мол, мы "растеряли промежуточки междумысленные" и не оправдали отцовских надежд. С тех пор он из ума выжал последние капли логики с кровью — и с концами погрузился в безумие. Проклятие охватило его… и всех, кто жил с нами. Никто не мог объяснить, что именно изменилось с того рокового дня, когда некий религиозник по имени Гъялдер проклял поместье. Всё стало как-то не так — и несколько хуже. Атмосфера перевернулась кардинально и необъяснимо. Интересно, на моей памяти Снолли была единственной, кто не сетовал на проклятие, в отличие от прочих жителей. Увлёкшись прошлым, к которому так давно не прикасался, я и не заметил, как добрался до родного имения. Пора наведаться в библиотеку. В самой ли церкви была причина, или в старике — но подскочили мыслишки, и волнение по поводу встречи со сводной сестрой сменилось любопытством. Идя по коридору в домашней тишине, вдруг осознал: возвращение в Хигналир стало для меня… прибежищем смысла. Последним местом, где ещё теплилась причина жить в радость. Я вцепился в неё в порыве слепого оптимизма. И, чувствую, Снолли расколошматит эту красивую картинку. Но уже некуда бежать от пустоты. Я отворил тяжёлую дверь в подвал, заглянул… В чёрных штанах и свободной тёмно-зелёной вязаной кофте, облокотившись о ножку стола, на каменном полу сидела Снолли. Рисовала на нём мелом каких-то истерических гусей, изрыгающих злаки?.. Собравшись с духом, я прошёл внутрь. А здесь душновато. Должно быть, из-за лампы у её ног, тускло освещавшей продолговатое помещение. У прохода — стол со склянкой чернил, рядом стул; дальше, в полумраке, виднелся табурет. Вдоль стен, расписанных в оккультическом стиле, тянулись книжные полки, над ними мерцали оранжевые отсветы. У левой стены две полки стояли поперёк, образуя с углом двойной тупичок. — С какой ещё “всепоглощающей тьмой”? — дрогнувшим голосом проронил я, хоть и убеждал себя, что буду твёрд. Не отрываясь от своего занятия, Снолли недовольно прихмурилась и тихо сказала: — Чего… кхм-кхм… Что ты опять несёшь? Пришло время поговорить о проклятии. Может, тогда ты поймёшь, почему я убила Спока. — Ты убила Споквейга!? Зачем?! И курицу, получается — тоже ты!? Хотя, чёрт с ней, с курицей… Продолжая смотреть в пол, Снолли игриво наклонила голову: — А с чего ты решил, что курицу убила я? — Ты же убийца! Ты и меня убьёшь? Она мельком глянула на меня, сверкнула глазами и со смешком вернулась к рисованию: — Хах, просто позволь немного прояснить ситуацию — и сам ответишь на свои вопросы. — Тебе следует убить Гъялдера! Если хочешь избавить Хигналир от проклятия… разумеется… — замялся я, сглотнул и неуверенно выдавил: — Дед-сектант из “Образов смерти” посоветовал уничтожить источник… и связи духа с… исчезнут… Тощая девушка замерла, не дорисовав демонического гуся. — Где и как ты вообще находишь эти свои секты? — спросила она с чистым недоумением. — И зачем слушаешь каких-то дедов-сектантов? — Дед выглядел мудро… и положительно воздействовал на меня, — объяснился я. Снолли отложила мелок, цокнув им о каменный пол, и повернулась. Слегка удивлённая, она скрестила ноги и опёрлась локтем о колено. Мне стало как-то поспокойнее в её присутствии. Не похоже, что сейчас она меня убьёт. Я выдохнул — и решил поделиться сегодняшним опытом контакта с мистическим дедом: — Представляешь, после общения с ним я почувствовал, как пронеслась волна самоосознания… Я о многом думал и… погодь, ещё волна пошла… По голове… и по спине… прям пешком… Ах… Осознаю… макушкой… Я… ох, я просадил семь лет жизни во служение креязианскому богу, — заключил я с досадой. Кивнув, Снолли задумалась, выпустив краткое “хм”. И сказала, будто между прочим: — Дед-сектант ни при чём, дело в проклятии. И пошатнувшейся вере. Угу, вера в высшие силы, в их поддержку — сдерживала проклятие. Но проклятие оказалось сильнее. Уже не развидишь то, что боги тебе не друзья и никогда не были, да? — Как это понимать?.. Как это понимать — в животе и груди всё напряглось, как от страха и сожаления, но и разгорается искорка странного воодушевления… Вот оно, безумие — проклятие берёт верх?.. — Чувствуешь же, как истощается вера в помощь сверху, и как выстроенная картина мироздания рушится под натиском аргументов проклятого разума? — она словно знает меня изнутри… — Вот — ты сможешь объяснить, в чём конкретно заключается “проклятие”? Что стало другим после того, как поместье прокляли? — девушка поднялась, отряхнула руки. — Расслабься, однозначно никто не ответит. Как по мне, поменялось само виденье. У людей это наиболее заметно на глобальном уровне: в мировосприятии, самоощущении, осознании своего места во вселенной. И, в чьём-то случае, — в лучшую сторону. Это Снолли, полагаю, про себя. — Прими проклятие как дар, — она развернула ладонь передо мной и с будничной лёгкостью заявила, — и судьба будет уничтожена. — Э… чего? — насторожился я. Мы в церкви и сектах не раз проводили манипуляции с человеческой судьбой, но “уничтожена” в таком контексте — слышу впервые. — Небесный директорат больше не будет распоряжаться твоей жизнью, как собственным активом. Разве тебе не хочется искоренить в себе что-нибудь лишнее? Инстинкт, привычку, эмоцию, принцип, веру… любой барьер, навязанный судьбой — богами, природой, религией. Всё, что сдерживает, ограничивает. И так ты очистишься, — она скорчила нелепую рожу, — обретёшь истинную свободу, — очертила в воздухе кавычки. Снолли с трудом даются громкие выражения, навроде “истинной свободы”. Я возразил: — Проклятие проявило в нас праздную, необузданную, высокомерную натуру. Хаотическую, безумную — грешную. — Прими себя таким. Твои потуги тщетны: ты останешься тем, какой есть в своей сути. Я скрестил руки: — Когда уверен, что “ты такой, какой есть, и не попишешь” — это не просветление. Это оглупление. Тупиковое заблуждение. — Все люди — грешники для вашего креязианского бога. Но таково наше естество. Проклятие вероломно избавило нас от лицемерия, которое прикрывало грязную правду, сечёшь? — Даже если так! Зачем вообще проклинать проклятием, которое, по-твоему, ещё и “дар”?.. — выдал я на одном дыхании. — А Споквейг? Тоже принял проклятие как дарственные пилюли? Поэтому слетел с некогда цепких плеч здравоумия? Хотя, его рассудок в здравии ты не застала… То было ещё до смерти матери. — Так уж случилось, — произнесла она как отец, цинично пожав плечами, — что Спок — эпицентр. Похоже, ему досталась наибольшая доза проклятия. Остальные жители вовлеклись в хаос постепенно — отчасти, как я думаю, из-за самого Споквейга. Основной поток проклятия проходил будто сквозь призму его больной идеологии. Насколько мне известно, — она скромно коснулась груди, — Гъялдер призвал того, кто проклял Хигналир. А Спок, сам того не ведая, ибо двинутый у нас батя был, усердно рассеивал по всем нам собственный отзвук проклятия, словно… хренов излучатель, — она прошлась вдоль полок. — Под действием проклятия он исказил свой разум настолько, что уже не мог мыслить в привычном для нас понимании. Помнишь, он учил, как надо смотреть на вещи и рассуждать “правильно”? Но нам никогда не было понятно — как. Искажённый разум отца всё ещё излучает безумие даже после смерти. Если хочешь избавиться от тёмной стороны проклятия — изгнание духа Спока будет верным шагом. — “Рассуждать правильно”, хах. Снолли вынула с полки толстенную книгу с чёрной матовой обложкой и крупными белыми буквами: «Чтобырь». Открыла её и, придерживая, стала перебирать страницы. — Смотри, описание подходит… — пробежала глазами и кивнула. — То самое “проклятие Казначея Горнозёма”. Спок ушёл в мысли так глубоко, что увидел мысль на элементарном уровне — уровне неких… — она вчиталась: — “плотностей ума определённых частот и определяющих оные осознаваемой пустоты”. Похоже, это и довело. Переборщил с погружением. Чёртов фанатик. Нам такими быть не обязательно, братюнька. Тут ещё история последователя автора, Графа Краеугольного, — она прошлась пальцем по закладкам и перебросила страницы. — Во, так и называется, “Фанатик”. В ней герой совершил ту же ошибку, — сестрюнька показала развёрнутую книгу с таким видом, будто я сейчас брошусь читать взахлёб. — Видимо, такой же безгранично радикальный, как и наш батёк. — “Проклятие Казначея Горнозёма”… — уставившись в изрисованный гусями пол, проговорил я. — Что за Горнозём? Снолли устало вздохнула: — Ох, долго будет объяснять… Скажу только: лучший друг Графа и одновременно его великий идеологический оппонент, — она отложила книгу раскрытой. — Гъялдер был приверженцем идей Горнозёма. Вот и призвал его за счёт средств из своей казны — мог себе позволить, толстосум сраный. Гъялдер — известный в провинции дворянин. Крайне зажиточный, политически независимый — как сам Споквейг. Значит, примерно такой же могущественный… Я пробормотал безо всякой веры в затею: — Получается, чтобы снять проклятие, а заодно изгнать призрак отца — придётся убить Горнозёма… Она всплеснула руками: — Вытряхни уже из башки своего деда! Это невозможно, он чуть ли не бог. Но способ облегчить нам ношу есть. Итак, исходя из написанного, — она шлёпнула пальцем по странице, потом ткнула в меня, — тебе я настоятельно рекомендую выпнуть из местного астрала Спока… — Да хорошо-хорошо, согласился же уже… — пробурчал я. — …Чтобы тот окончательно провалился в пучину собственной души. — И, чуть помедлив, неуверенно добавила: — Ну, если повезёт, потом ему удастся вырваться. — Вырваться? Куда, блин, вырваться? — решимость провести ритуал была готова тут же сойти на нет. — Зависит от Спока… — она призадумалась. Нависла тишина. Разве что гудела полная башка бреда. — Да уж, — нахмурился я, — “зависит от Спока”… — и насупился. Снолли, заметив сложную физиономию, по-своему успокоила: — На небко, надеюсь, батёк отправится. Снова пауза. Атмосфера перещёлкнула в одночасье: вдруг стало неловко сыпать расспросами. Я уткнул пальцы в закрытые глаза, вздохнул. Чтобы просто поддержать разговор, сказал: — Получается, куры, которых он научил пером писать, проклятые. — Забавно, да? — Ага. Но разговор уже не спасти. Он переходил в завершающую тональность, как когда вы собираетесь расходиться, и это понятно само собой. Наверное, потому что Снолли отвечала коротко там, где вообще-то полагалось зачерпнуть объяснений ведром — на вопросы, столь широко разинутые, как рты голодающих детей при виде копчёной свинины. Вот так же она отшивала настырных, излишне разговорчивых гостей. Ладно, всё равно ни слова не усвою — только тупить буду. Она облокотилась о книжный шкаф: — Разум простолюдин с тех пор подысказился. Зверушки стали сознательнее и, типа, общаться научились — да-да, охренеть можно. У людей от разговоров с животными крыша едет; у них и без того едет, а так — ещё быстрее. Простые жители теперь сами у себя на уме, придумки свои обсуждают… — Снолли вдумчиво нахмурилась. — Проекты какие-то, помимо работы. Зато обязательства выполняют поскорее — лишь бы заняться личными делами. Такой расклад устраивал Спока, даже несмотря на снижение качества труда — представляешь себе? Тот же видел потенциал, — протянула любимое его слово. — Начал учить люд хрене своей. Никому его хрень особо не нравилась, но бредятины всё же нахватаются — и многие идеи Споквейга вошли у них в обиход. Потом животных учить стал. — А-а-а, по-омню. За десять лет, что меня не было, смотрю, всё это заметнее проявляется. — Ещё бы, раз в… несколько! У нас тут полный пиздец, по правде говоря. — Хах, не спорю, — признал я. — Атмосферка — да-а-а… насыщенная. Всякого повидал — но тут… — Других, похоже, всё устраивает. Я будто одна здесь охереваю. Хоть по мне и не видно, наверное… — она потёрла висок. Хм. Раньше было ровно наоборот. — Да все просто привыкли, чё ты, — подколол я. И надумал уйти уединённо грузиться на тему религий. — Ну, это… пока? — Пока. Я попрощался со Снолли и пошёл в комнату. Буду раскладывать и переставлять вещи, чтобы там по-своему всё было. Нет, всё, нахрен! Впредь не отдам себя во служение ни единому вероисповеданию! Всегда знал, кто тут самый большой босс — и что с того? Разве мой выбор не должен быть чем-то большим, чем тупо примыкание к сильнейшему божеству под страхом суровой кары? Я ведь пытался оставить креязианство в прошлом. Но креязианство меня не отпускает. После отлучения — кому бы я ни поклонялся, — в глубине души всё равно помнил, кому принадлежу. Вершителю. Зная его — тот бы не спустил с меня непрощающих глаз. Но в самой-самой глубине… я так и не смирился. С этим унижением. С этой несправедливостью. С этим рабством. Ища освобождения от проклятия, я только нагромоздил на духовный горб ещё больший багаж проблем. Нахрен багаж. Считал свою “веру” искренней лишь потому, что закрывал глаза на правду. Теперь само слово теряет для меня смысл. “Преданность” Вершителю была лишь ужасом мук адских. Отныне не стану читать молитв — ни чтобы Мстительный Джейс не покалечил, ни чтобы Вершитель душу не поглотил. И никаких молебных прошений “о временном приостановлении обязательства в кровавых подношениях владыке всебожественному”. И пора бы уже побороть эту дурацкую привычку каждый раз думать: “Что подумает Вершитель, если вдруг узнает, о чём я подумал…” — а то, клянусь, она меня с ума сведёт, ей-богу.

***

Ночью снова собрались вместе. На сей раз на кухне, по инициативе Фродесса. — Садитесь, угощайтесь! Зачем нам стол, если на нём нет еды? — провозгласил он и уселся обжираться по самые щиколотки. Остальные налетели и давай трапезничать во весь рот, как на празднике. Я же был сыт по горло одним лишь неупокоенным Споквейгом — и сразу приступил к делу. Вечером тот опрокинул кровать вместе со мной, назвав "обделавшимся цыплёнком". Ещё ударил по спине входной дверью, назвав "несущественным сыном". Я накидал раздобытые ингредиенты в чашу, полез в чемоданчик за другими — намельчил, присыпал. Работал во мраке, подальше от кухонного стола со свечой, где веселились домашние, — стоя за куда менее кухонным пошивочным столом. Почему он именно на кухне? Другие жевали, обсуждали стряпню Фродесса — а я всё ещё переваривал свой духовный катарсис. В какой-то момент подошла Снолли и стала с интересом следить за манипуляциями. Пристальная сестра мешала, и я старался попросту не замечать её. — Как тебе помогут колдовать эти штуки? — она указала рукой на содержимое чаши, едва не заехав по яйцеводу. — Тихо. Я настраиваюсь на духовно-мыслительный лад, чтобы отпугнуть логику, как это делают шаманы-травокуры. Растолок. Раздражённо замешал. Да, всё верно, против часовой… Едва я отмахнулся от ненужных мыслей, как Снолли сходила за капустой, встала рядом — и начала звонко грызть. Вместо нужных образов в голове рисовалась сплошная овощная спекуляция. — Чего сама не изгонишь призраков, раз уж столько всего знаешь? — проворчал я. — В отличие от тебя, у меня нет неведомых способностей. — Прям уж неведомых, — брякнул я… и тут же засмущался… — Да ты даже выглядишь как настоящий маг: ходишь по дому в балахоне со звёздами, носишь длинные чёрные волосы — на своей по-умному вытянутой голове. А когда разговариваешь — размахиваешь руками так, будто низвергаешь бури. По ночам тебя посещают древние боги, демоны — судя по рассыпанной сере. Актелл… Кстати, зачем к тебе прошлой ночью приходил Актелл? — Ничего такого, просто как приходит мужчина к мужчине, а теперь отойди, мне нужно сосредоточиться, — я отмахнулся большим рукавом со звёздами, что специально на случай, если будут упорно отвлекать! — Да чё ты меня как муху… — чуть слышно пожаловалась Снолли и отошла. Разве не она послала Актелла?.. И откуда она… Блин, так! Никаких мысленных ответвлений. Сейчас важно собраться. И вот — успешная концентрация… как тому учил сакральный скот… в бреду, когда стукнулся головой о златые облачения проповедника “Братьев Джейса”… и откинулся на алтарь с чашей крови жертвенного барана… «Деньги, да пожертвуются богу, дабы почтить, да укрепят наш дух единый! Посему прошу вас сложиться для мастера моего, Инфернуса». «Мальчик, зачем ты носишь знак “равно” на груди?» — «Мой отец, Споквейг Дархенсен, учит меня математике». «Говорят, того парня освятили насмерть…» «Его закрестили до смерти!!! Скольких он ещё закрестит?!?» «А-ар-р! Полный впер-р-рёд — в астр-рал! Р-ра-ар-р-р-р!» Ураган воспоминаний, хлынувший из глубин, окутавший разум, — затих… Я осознал себя на кухне, всё там же, у стола. Воздух плотный, пахнет грозой и гарью. Все вокруг потрёпаны, перепуганы; по полу раскиданы вещи и стулья. Только Снолли, зажмурившись, глушит настойку залпом. Без закуски. — Фух… — я вытер пот и подытожил: — Ну… вот и всё. Лучше б за раком съездил — энергии едва хватило! Охренеть… Руки трясёт. Я же… справился, да? — Какое… неистовое… заклинание… — очень медленно выговорила Авужлика, осматриваясь. — А как это — “освятить насмерть”? Опять бормотал вслух? Какой позор. Потерял контроль. За этим и нужна была концентрация. А в голове одна спекуляция овощная! — Потом расскажу, Жлик. Как думаешь, получилось? — обратился я к кому-нибудь, кто ответит. Ответил Фродесс: — Ух… Ещё бы! — тяжело дыша, он держался у прохода в гостиную. — Споквейг стонал на весь дом, каким-то боком перемешал окна по стенам. Он показал мясистым пальцем мне за спину. Я обернулся: на том месте, где раньше было окно — теперь глухая стена. Я же помню: оно выходило на север, на горчичный птичник с красной крышей, на невзрачные жилища крестьян… Фродесс отшагнул в сторону: между кухней и гостиной — окно! Причём, судя по занавеске, то самое. И вон ещё одно, на восток. Я подошёл к нему: сарай, старый дуб, речные заросли. По форме — как со второго этажа. Все просто стояли и охеревали от нового вида на кухне. — Потом он вселился в кресло… в гостиной. Оно носилось по комнате, пока в дребезги не разбилось… Мы прошли в гостиную. Здесь же была разруха: разломанная мебель, щепки, осколки. Фродесс помолчал — дал нам впечатлиться. И заговорил: — В конце Споквейг материализовался, вспыхнул, заискрился — и, дико вопя, исчез. Оставил на паркете прожжённый, замёрзший след. Видишь, вон? Я протёр лицо. Силы что-то… прощаются. Еле стою. Мне бы сесть. Из мебельных завалов я извлёк чудом уцелевший стул… Под обломками чья-то нога. — Это ещё что? — обалдел я, указывая тупящим взглядом. — Ах, да… Бр-р-р… — Фродесс передёрнул плечами и мотнул головой, как бык после купания, хрустя бычьих размеров суставами. Быть может, чтобы прийти в себя или щепки стряхнуть? — На кресле сидел Актелл. Фух. — Лэд, не переживай, с ним всё будет хорошо, — Авужлика положила руку на моё уже не вероисповедальное плечо. Почему они так смотрят? И чего все спокойны за Актелла? Не понимаю. Пойду, вдохну ночного воздуха. — Не похоже, что будет… — пробормотал я, волоча ноги. — Хрен его знает, что будет… На дворе висел тихий, прохладный туман. Я опустился под ним на одинокую ступеньку (веранда на одну ступень выше земли). В голове вертелся разговор со Снолли. Сколько та на философских каруселях не гоняла — так и не понял, зачем нужно было убивать Споквейга. А изгонять — чтобы тот “провалился в пучину собственной души”… Зачем такие вывернутые теории? Экзорцизм никогда не требовал такой страшной отдачи жизненных сил. Это насколько же был силён мой отец… Мысль поразила словно электрический ток! Дыхание сбилось, а по телу пошёл мандраж. Но он же мёртв. Окончательно мёртв. Теперь-то бояться нечего. Ух, аж в глазах потемнело. Зато послужил во благо семье, поместью. Наконец-то. Всю жизнь боялся остаться “ничтожеством крошечным”, в глазах отца. Отца больше нет. Получается, так и остался… Долго сидел, глядел в темень, пока от холода не стало клонить ко сну. Остальные наверняка разбрелись по кроватям. Я поднялся, отряхнул свой домашний балахон со звёздами и поплёлся в комнату — с надеждой, что хотя бы этой ночью не будет мракобесия с языческими богами или Актеллом. И удостоюсь сна доброго. Так люблю поспать, что даже во снах — снова спать ложусь.

***

К очередному разочарованию, на сей раз явились, а точнее приехали на большущем велосипеде два брата Бога-Акробата. Они аккуратненько пожали мне руку, потом снисходительно хлопнули по спине. Кто-то из них меня подбросил — и я очутился на плече бога… идущего по канату, натянутому через бездонное ущелье! Воет суховей, свищет за уши. Бог шагает вперёд, балансируя могучими усами, одновременно жонглирует лошадьми-атлетами — те проносятся надо мной, уверенно исполняя в полёте трюки, видно, отточенные долгими тренировками. Раздалось оглушительное трубление! Оборачиваюсь — по канату за нами идёт слон. На слоне — второй Бог-Атлет. Ухмыляется, показывает мне свои бицепсы. Я отвернулся. Но тот окликнул меня: — Эй, щуплый! Знаешь, почему горят звёзды? А откуда берётся радуга? А в чём смысл человеческой жизни, понимаешь? Можешь ответить? А? Эй! Можешь или нет?! — дёргались его мимические мышцы. Из-за шума я едва разбирал слова. — Нет, сейчас точно ничего не понимаю!.. — выкрикнул я, но ответ сдуло ветром. — Что ты там мямлишь?! Не бойся! Я поведаю тебе секрет, малыш! Мудрость богов откроется тебе здесь и сейчас! Этот день станет самым важным днём в твоей жизни — да что уж там, в жизни всех твоих предков! — громогласно провозгласил бог и со спины слона поднял гирю с цифрами «128». — Ты готов услышать божественную тайну, смертный? Цепко держась за плечи бога, трясясь от страха свалиться в пропасть, я неуверенно кивнул. — Всё, на чём зиждутся солнце и луна, восход и закат, пространство и время, успех и неудача, радость и боль — это спорт, парень! Спорт — лежит в основе бытия и всех физических сил и законов морали! Все боги регулярно занимаются спортом, сынок, потому что спорт… спорт — это наше всё! — проникновенно заявил божественный акробат. Вскинул гирю, с усилием приподнял одной рукой. Вскоре покрылся испариной, поморщился: — Ты ведь любишь спорт?.. — О-о-о, да, сам занимаюсь, всем ребятам советую! — врал отчаянно я. — Хорошо! Значит, ты не так безнадёжен! Парень, я покажу тебе кое-что. Узри силу спорта! Я качался тысячелетиями!.. — и разорвал на себе трико. Я выпрыгнул из сна в тревожном поту. Сделал зарядку, на всякий случай. И на пробежку, по пролеску. Вернулся уже в поту проливном. Принял холодный душ. И сел за стол в гостиной на приём к пище. Снова захотелось спать. Как же непривычно видеть в окне мельтешащего на кухне Фродесса… Через какое-то время к завтраку присоединилась Авужлика. — Доброе утро, Лэд. Кто приходил на этот раз? — искренне полюбопытствовала она. — Привет, — сонно поздоровался я. — Сегодня — боги-акробаты. Они показывали такие трюки со своими телами, о которых тебе лучше не знать. Откуда ни возьмись Актелл: — О! Какие трюки? Покажешь? — целый и невредимый, он вошёл в гостиную как ни в чём не бывало. — Так ты живой! Ты как, Актелл? Что вчера с тобой случилось? — я изображал беспокойство, только бы сменить тему. — Ах, мы тогда все разбежались, от Споквейга. Я запрыгнул в кресло, спрятался за спинку — и оно взлетело под потолок… и понесло-ось, — он прошёлся по гостиной, рисуя рукой в воздухе траекторию полёта, а в конце шмякнул ладонью о стену. — Врезалось! Хах. Перед столкновением кричал: “всё нормально, всё нормально”, ха-ха! — Рад, что всё нормально, правда. Удивляет, что он выжил после такого. Хм, помнится, слыхал, что Бурфарвалионы чертовски живучие. Понятно. Авужлика наклонилась надо мной и шепнула: — Жду тебя на нашем “тихом месте” — я должна кое-что рассказать. Жестом бутерброда дал понять: “что приду”, и: “помню, куда — вниз, в ту сторону, да”. Она оставила нас с Актеллом наедине. — Где твой балахон со звёздами, как у мага? — не отставал приставала белобрысый. — Я выгляжу в нём глупо. — О, гляжу, креязианская хламида тебе в пору — в ней ты такой… мужественный, ха-ха, в меру сексуальный. Ну, по-устрийски, в рамках приличия! Ха-ха-ха! Ох, эти его шуточки. Всё-таки не всё с ним нормально. — К чёрту, меня больше не пугает Джейс и его байда! — разгорячился я, размахивая руками. — Каждое монотеистическое вероисповедание во всеуслышание трубит о главенстве и первопричинности своего божества, — разоблачительно акцентировал я. — И в креязианстве нет ни-че-го особенного. Теперь так считаю. — Да ладно! Рад, что ты образумился. По секрету, — он чуть подался вперёд, — все мы думали, что ты сошёл по стопам отца с ума. Лично я, когда узнал, что ты священник, подумал, что по приезде начнёшь проклинать, карой божьей грозить — типа, вести себя всегда, как в той речи на похоронах. — О, а вы чем занимались, пока меня тут не было? Разглядывая шторы и карнизы, задумчиво прислонив палец к подбородку, он повёл повествование — неспешно и через меру выразительно: — Фродесс, как и всегда, готовил и следил за хозяйством: скот, огороды — всё это под его ведомством. Споквейг, как правило, сидел в кабинете или лаборатории, придумывал самые невероятные проекты и зачарованные устройства, магические эксперименты проводил. Нас с братом научил много чему. Авужлике довелось побывать нашим военным командующим, ну а я… — Погоди, что? Военным командующим? — Ага! Во времена частых стычек Авужлике приходилось командовать ополчением. Показала себя бесстрашным воином и хитрым стратегом — а ведь по ней такого сразу не скажешь. — Каких “стычек”? Вы сражались?! — В глубинах тёмного леса к северу завелись чудища. Да-а. Ныне твари хозяйничают там. А вождь клана “Вероломные выходки” учинил серию грабежей крестьянских селений. Ой, да много чего было — ты же знаешь, что конунг брезгает взимать проклятые деньги с Хигналира? Ну и протекторат, ясное дело, на поместье более не распространяется, — Актелл развёл локтями. — Вот так. Дружили-дружили со Споквейгом, заказывал у него магические ништяки — и на тебе: нет денег — нет покровительства. В лицо побоялся великому колдуну сказать — на бумаге уведомил. Так неприкаянный Хигналир стал сладкой мишенью для всяческих негодяев со всей округи, — он покачнулся на стуле, — провинциальных политиков, богатых семей с их вечно голодными зубастыми кошельками, варваров кочевых да шаек разбойничьих, и конечно, креязианской церкви. Все хотели нас ограбить или как-то подмять. Каждому отпор давали — под началом-то непревзойдённого Споквейга Дархенсена. После смерти Лиа́та вести ополчение некому стало, а сестра твоя, хах, не успела своевременно отказаться — вот должность и досталась ей! Но как бы то ни было, она оказалась талантливым бойцом и крутым лидером. Уж в сравнении с Лиатом — так особенно. Люди её уважают, отец даже однажды похвалил. После той битвы с грибоволками. Авужлика, в пылу сражения, нанюхалась спор грибов-бесовиков — и рубилась как одержимая! Хах! Еле откачали потом. — Лиат погиб?! Новости поражали меня одна за другой — я даже не успевал охреневать. — Ты не знал? Не заметил, что твоего старшего брата нет? — усмехался Актелл. — Думал, он в каком-нибудь увлекательном путешествии… Как он умер? — Лиат был вспыльчив, сам знаешь, — он подтянул блюдо с бутербродами к себе. — Говорят, тот повздорил со Снолли, из-за чего так разозлился, что его голова потрескалась. — Абсурд! Не может быть! Он что, шутит надо мной? — Ещё как может, сам видел его голову: потрескалась так, будто по ней молотком ударили. — Так может, по ней ударили?.. — Ай, не говори ерунды. — Актелл перевернул один бутерброд поверх другого, взял их в обе руки. — Снолли, конечно, нелюдимая, диковатая, но, по-твоему, она способна на братоубийство? Споквейг сказал, всё равно нам не узнать правду, так что “не распутывайте паутину, которую пауки даже не сплели”. Ещё как способна! Выходит, Снолли призналась в убийстве отца только мне? Не боится, что я расскажу? Откуда такое доверие? Или бесстрашие?.. Блин, с ней дружить — это какая-то ответственность. — Ла-адно… — сдался я. — А сама она чем занималась? Жуя, он пожал плечами: — Да как всегда — ничем, хах. Хотя, на самом деле, Споквейг долгое время учил Снолли. Часто куда-то отправлял… На какие-то тайные дела. Так и не понимаю, почему он выбрал её в ученицы? Ведь, как и у Авужлики, у неё нет способностей к магии. А, ну и по какой-то причине, года три назад они прекратили обучение. И, вот, после этого — действительно ничем. — О, а от чего отец-то умер? — Ты и этого не знал? Ну ты, конечно, ха, офигенный, блин, семьянин. Сердечный приступ же! С его-то образом жизни — не удивительно. Перетрудился старик твой. В безумной погоне за могуществом. Этот разговор вывернул мне задом наперёд представления об их оседлой жизни. Наивно было полагать, что уж мои-то годы прошли насыщеннее. Атмосфера поместья напиталась красками. Эх… Уже жалею, что уехал.

***

Покончив с жарким и бутербродами, я спустился в погребальню — наше с сёстрами секретное “тихое место”. — О чём хотела поведать? Она прошептала: — Что-то серьёзное намечается в курятнике. Я насмешливо фыркнул: — Чего серьёзного может намечаться в курятнике? За словами гулко потянулось эхо… как в храме, от которого на службе люди галлюцинируют. — Говори тише!.. — полушёпотом взвилась Жлика. — Какое-то радикальное, новое движение. Вчера утром в поле крестьяне наткнулись на две убитые коровы — обеим вскрыли горло. Фродесс винит злых кладбищенских духов, что безобразничали в том году, но… — Коровы — сторожевые? — деловито уточнил я. Мало ли какие порядки тут у них, хах. — Что?.. Нет! — резко ответила Авужлика. Я умно кивнул. — Сегодня утром в хлеву — новые жертвы: обезглавленные свиньи. Их головы обнаружились в курятнике. А в день смерти Григхен в птичнике произошла настоящая бойня — четырнадцать куриных смертей. Думаю, у них там борьба за власть. Кто-то не хотел, чтобы наследство Споквейга досталось Юзенхен, и пытался устроить кровавый переворот. И вот, буквально полчаса назад — новый труп: двоюродная сестра госпожи Кьюлиссии. Ещё госпожа Юзенхен куда-то запропастилась… Не нравится мне всё это, Лэд. — Да что за куры такие?.. — Тс-с!.. — она приложила палец к губам. — Слышишь? Авужлика замерла, прислушалась. В помещении стояла густая тьма и тишина. Погребальня состояла из нескольких залов, соединённых узкими проходами. В том, где мы были, вдоль стены высились четыре статуи — косматые мужики с факелами, вставленными им в бороды. Один факел горел, озаряя каменную харю жёлтым светом и наполняя пространство запахом жжёной пыли. Здесь же — усыпальницы, полки с урнами, могилы (в том числе отчая), коробья с фруктами, бочки с вином, ящики с припасами (погребальня была по совместительству погребом). Шорох. За кучей ящиков. Авужлика обошла составленные друг на друга лотки и, пригнувшись, двинулась к источнику звука. Я — следом, на цыпочках. Из-за её спины, во мраке, разглядел: к стене жмётся маленькая курица. — Паршивка! — пискнула Авужлика и, не мешкая, выдернула колун из щели между ящиками. Она бросилась к птице — и тут крышка ближайшего ящика с треском подскочила: оттуда вылетел петух, с боевым воплем метнулся ей в лицо — и слёту вмазал коленом по подбородку, сбив с ног! Где-то грохнула доска — из темноты налетели ещё две курицы и с бешеным кудахтаньем принялись топтать Авужлику! Я подбежал и со всей силы пнул одну: та впечаталась в другую — обе смачно шваркнулись о старые полки. Полки качнулись, и сверху рухнула урна с химикатами Споквейга — размозжив обеих. Авужлика вырвалась, схватила выбитый топор, подскочила и тяжёлым, но удивительно грациозным взмахом рассекла куриную башку по диагонали. А петух тем временем раздобыл кусок доски — настиг и врезал ей по пояснице. Доска с грохотом раскололась; сестра вскрикнула, свалилась на пол, а топор отлетел в сторону. Пернатый отморозок уже схватил какой-то черенок и развернулся ко мне. Лапами перехватывая древко, крыльями балансируя, бешено сокращал дистанцию. Сестра лежала, не шевелясь. Удар по ногам — еле отскочил. Следующий задел — едва не снёс мне колено. Он явно намеревается меня убить! Серия прыжков, взмахов и пируэтов — черенок свистит рядом с моей чудотворной головой, некогда освящённой самим антиприором Инфернусом. Я отчаянно укрывался руками, чувствуя, как боль вспыхивает там, где деревяшка попадала по кости… Каким-то образом — при моём-то росте — я в момент его приземления влепил кулаком в грудь. Петух попытался парировать, но промахнулся: черенок шаркнул по предплечью и глухо ударился о каменный пол. Он снова налетел, проскочил между моих ног — я среагировал и чудом попал пяткой. Тот блокировал, но всё же отлетел, пару раз отскочив от пола — приземлившись на лапы. Упёрся крылом о ящик. Закрыл глаза, выдохнул… и бросил пронзительный взгляд, исполненный петушиной злобы. Я успел подобрать топор, который роняет Авужлика, и сам рванул вперёд. Петух поправил красную повязку и встал под горящим факелом в боевую стойку. Не дожидаясь его атак, я сделал подскок, замахнувшись на два быстрых удара: ложный взмах и первый — отражён мастерски… тут в него прилетает кусок куриной головы — он отбивает, — и не успевает отклониться от второго: край лезвия топора задевает шею под клювом. Горячая петушиная кровь окропила цветастые перья. Он судорожно метался по полу. Я пережидал в стороне, пока тот не испустит яростный дух. Проклятый воин куриного рода был повержен. Аккуратно помогая сестре подняться, я сказал: — Вот уж не думал, что увижу, как кто-то за бой дважды уронит оружие. — Спрячь трупы. Ни одна грёбаная душа не должна узнать, что здесь произошло, — процедила она, держась за поясницу. — Ай, оставь… Дай пересидеть. Я кивнул, усадил её обратно. Собрал трёх мёртвых кур в мешок — и полуживого боевого петуха, что подёргивался в предсмертных конвульсиях. Авужлика, не вставая, оторвала тряпку от обветшалого полотна, накрывавшего лотки, и принялась вытирать кровь. Я оставил мешок у лестницы и сбегал наверх: к счастью, никого поблизости — слышать было некому. Вернувшись, застал сестру уже на ногах. Велела не мешкать — идти закапывать тела. Сама остаётся убирать улики и собрать химикаты Споквейга. И категорически запретила рассказывать кому-либо. Если Фродесс узнает, что это куры убили его коровок, он не сдержится и устроит в курятнике скандал. А тогда те перестанут давать яйца и менеджмент — а без их помощи нам впятером не совладать с двумя тысячами про́клятых птиц и сотнями других животных. Их ведь в разы больше, чем людей. Я сгонял в сарай за ближайшей лопатой — и направился в юго-западный пролесок. Там и прикопал всё из мешка. Но одну курочку оставил. “Не стоит добру пропадать”, — прикинул я и на радостях запёк из неё победный обед. Позже разделил его с Фродессом и Актеллом — под их увлекательнейшую историю о ментальной битве с астральной плесенью, что вырвалась из колбы отцовской лаборатории и заполонила сны жителей.

***

Уже далеко за полдень, а Снолли нигде нет. Хочу обсудить с ней тревожащие меня известия из курятника. Начал было переживать, что куриная агрессия — следствие моего вчерашнего колдовства, однако Авужлика напомнила: мёртвых коров нашли ещё до ритуала. Да ядрён-мудрён, куда ж она подевалась! За копчёной курятиной Фродесс пожаловался, что коровы провоцируют его на скандал. Выяснять отношения с животными — занятие для нежных рук, а у него руки — чёрствые, неуклюжие. Да уж, пастырь относится к пастве совсем не так: словом божиим — разбивает любой их довод, крестом-палицей — разбивает черепа грешным особям, а Устрожием — вытягивает силу из молящихся и кормит ею епископа. Как и я потом питал своего мастера — антиприора Мааго́н-Аткана́ Жаждущего, в еретических кругах известного как Инфернус. Это ему принадлежат слова: “Во грехе — истина таится, ибо заповедь Вершителя — в сущности суицидальна: праведность приближает нас к нему — и отдаляет от самих себя”. По правде сказать, казалось, для него пути божьи изведаны вдоль и поперёк. Хм… как занервничаю — Инфернус вспоминается. Благо, бесчинства эти давно позади. Чувствую, что и внутри освобождаюсь от креязианской скверны. Старик Рикфорн прав: никакой я не священник. Стоит отдать ему должное, как выпадет минутка-другая. “Но я же ничем не занят — пойду сейчас отдам”, — подумал я и понёс те самые одолженные подсвечники. Я постучал в дверь чугунным концом подсвечника. Рикфорн, будто узнал звук, — в тот же миг очутился на пороге. — Наконец-то! Подсвечник!.. О, кстати, гляди на мои грабли. Я их немного… смодернизировал. Он исчез за дверью. А вынес… от “грабель” там осталось только название: на рукояти вырезаны выемки под хват, а зубья превратились в длинные изогнутые лезвия — как когти чудовища. — Теперь уж точно боевые, — хвастался старик. — Ну как тебе? Впечатляюще, согласись? — Внушительно, Рикфорн. Не думал стать оружейником? — Я и есть оружейник! Просто вдохновлялся граблями, кхе-хе-хе. На, бери, — всунул мне их в руки. — Да безвозмездно! Я от души поблагодарил и распрощался. Уже невтерпёж опробовать подарок на отцовских идолах. — Если чего понадобится — обращайся. Я ж ведь не просто так бессмертный — и советом помочь могу, — улыбнулся в три зуба Рикфорн и закрыл дверь. И вправду, помню, как отец твердил, что старый грабельщик выглядит точно так же, как и когда сам Споквейг был ребёнком. Никто ему, шизоиду, конечно, не верил. Неприятно осознавать, что для Рикфорна мы все — как лихорадочные крестьяне: рождаемся и умираем в один миг. Самоуничижительно сетуя на впечатлительность, свернувшись в клубок, я в ужасе очнулся на крыльце. Что, блин, нахрен?.. Тревога быстро отступила. Сколько я тут пролежал — неясно, но уже под вечер. «Эта часть мозга объявила суверенитет и больше тобой не контролируется». Да кто со мной говорит?!. А… Грибы-искусители. Феномен флешбэка. Да, знакомо. Стрёмная же зараза. Главное — не вслушиваться в их разжижающие мозг речи и ни в коем случае не отвечать. А то “расхлябаюсь в зюзю”, как предостерегала бабушка на смертном одре. Буду держаться подальше от заброшенной часовни и того маршрута через селения крестьян. Ладно, не страшно — выветрятся эти токсины злогрибучие. Дома с искрящейся теплотой за грудиной поставил себе в уголок эти чудовищные грабли — и продолжил разыскивать Снолли, всё ещё раздумывая, верить ли отцу и Рикфорну о невозможном долгожительстве… — Лэд! Тут пекари тебя обыскались! — позвал Фродесс из прихожей. — Какие ещё к чертям пекари? — я проследовал к нему. — Что им от меня надо? — Такие пекари, — нахально откликнулись люди с порога. — Чего вам надо?.. Один из них угрожающе прогудел: — Мы принесли весть от религиозного объединения “Хлебница Инакова”. — Пожалуйста, уходите прочь. И хлеб свой заберите, — спокойно, но твёрдо произнёс я, указывая на буханки, раскиданные по веранде и прихожей. Пекарь прищурился и презрительно протянул: — Ты вкусил не того хлеба… — Не тот ломоть надломил, хи-хи, — поддакнул кто-то из толпы. — Что это значит? — не понял я. — Тот, кому приелся наш хлеб, — пекарь коснулся креста-сухаря на груди и окинул товарищей взглядом, видимо, ища невербальной поддержки, — отведает калача с толкача! Другой сплюнул дрожжи и смачно выругался: — Тьфу, тесто в рот, ну и урод! Из коридора вышла Снолли — и пнула буханку под ногами… что вызвало всплеск бешенства: — На хлеб хулить смеешь?! — рычал пекарь. — Ты хоть знаешь, из какой муки его испекли, порочная девка?! — Не пинай хлеб!!! Шлюха!!! — аж затрясло другого. Но Снолли оставалась невозмутимой. Тогда передний пекарь повернулся ко мне и медленно произнёс, будто в трансе: — У кого хлеб на уме — у того и крошки во голове. От самой Митрошки. Одумайся, Лэдти Дархенсен, — он постучал двумя пальцами по виску. Да что это, нахрен, значило? После этого пришельцы покинули двор. Чую нутром — вижу их не в последний раз. — Будь осторожен, — предостерегла Снолли. — Их рассудок извратило хлебопоклонничество. Кто знает, на что они способны? — Ты где была? — Скоро всё изменится… — в полголоса проговорила она, будто не мне. Из-за сцены, устроенной креязианскими “пекарями”, снаружи собралась толпа. Люди, животные — всё перемешалось в одно шумное месиво. Среди них показался и Актелл с растерянным видом. Фродесс позвал всех к столу. При нём не поговорить о куриных инцидентах. Тем более, как я уже понял, со мной она нормально разговаривает только наедине. Дело шло к ночи. Я толком не отоспался, так что после ужина — сразу в кровать. Слишком уставший для сложных разговоров. Завтра. Пора заканчивать этот несусветный день.

***

Вокруг большого, одинокого холма по всем сторонам света простирались бескрайние зелёные равнины. Облака плыли так низко, что невольно хотелось пригнуть голову. Или то спускается зловещий туман?.. Нет, это мягкие и безобидные — обворожительно пухлые облачка. Из-за горизонта показалась карета — в которой я, собственно, и ехал. А по другую сторону от горизонта, посреди широкой тропы, маячила кучка сонных крестьян. Они слонялись у подножия того самого холма, вершина которого поросла неприлично большими овощами. Путь наш пролегал по лугам долго и нудно… пока лошади вдруг не передумали нас тянуть. Остановились посреди дороги и упёрлись: фырчут, отнекиваются, отворачиваются от холма, что возвышался впереди. Кучер сказал, повода для беспокойства нет, — повернулся и крикнул кому-то через плечо. Люди у холма вяло переговаривались, скучающе поглядывая на повозку, видневшуюся вдалеке. Позади, по тропе, приближался дед с густой молочной бородой и длинной пекулярной палкой, изящно выточенной, но изгрызенной у краёв, должно быть, волками. Не припомню, чтобы мы его обгоняли раньше… Странно. Я вообще ничего не припомню. — Кто это? — спросил я у кучера. В ответ тот лишь махнул рукой — мол, разберусь. Спрыгнул с повозки и пошёл навстречу незнакомцу. Они встретились. Я не слышал слов — только видел, как оба поглядывают на холм да поддакивают друг другу, кивают, опять поддакивают… И вот уже молча смотрят на меня. Как на проблему. Вздохнув, я вышел из кареты и направился к ним по дороге. Старец указал на меня удивительно светлой рукой… — Это — ты, — его белоснежный палец отражал солнечный блик, ослепляя и… очаровывая. — А это — твой путь, — дедушка говорил мягко, размеренно, указывая ладонью на дорогу. — Посмотри в эту муть: несчастья, кручина, позора пучина, скорбь и утрата — забыта давно тобой божья награда. Из-за подлости с юности, гордости — дух потух, и погряз мир в жестокости. А просить у богов благосклонности — жалкий знак безыдейной шаблонности. Старик сердито замахнулся на меня палкой… но всё же остановился, вздохнул, разочарованно покачал головой и снисходительно добавил: — Ты всё спишь… и тупишь. Так проснись наконец! Пока мозг не прошил роковой огурец. Закончив рифмовать, старец охмурил кучера бородой, обменял пекулярную палку на лошадей: и вот уже путник стал кучером, а кучер — путником. Прежний кучер, ныне путник, заголосил противно и натужно: — Толпа с виду нищих крестьян… — он прикрылся от солнца, глядя вдаль. — Ждёт тебя. Им не нужен твой мудрый совет. Не узнал ты в них креязиан… ой, я плохо строю рифмы… О нет! Меня обманул негодяй! Вот тебе мой завет: ни на что лошадей не меняй. И, крича, кучер-путник рванул вдогонку за своей каретой, к которой были запряжены обменённые кобылы. А старый хитрец сидел в повозке и гнал лошадей острыми афоризмами, оставляя за собой клубы пыли. Странно. Широка тропа для такой глуши. И у холма делает резкий заворот без причины. Неестественно всё это… Ладно, дед сладкоголосый, твоя взяла. Предполагая метафоричность этой самой дороги, я символически с неё сошёл и зашагал по траве. Куда? Да куда ноги поведут. Всё брёл и брёл. Без цели. Подобно изгою. Послышались отдалённые людские крики. Я повернулся… Какой кошмар! Карета мчится на толпу! За ней — кучер, крестьяне в ужасе разбегаются кто куда. Лошадей охватывает паника — и те резко сворачивают прочь от холма. Гремя, карета переворачивается и врезается в почву, пропахивая собой землю. И… Будто сама природа содрогается: с вершины холма лавиной катятся овощи… Они набирают убийственную скорость! Подскакивая на кочках, отрываются от склона и, осыпаясь, разбивают людям головы… Вопли утихли. Вскоре — и сам обвал. Я решился подойти. Каретные обломки. Трава и дорога усеяны овощами-мутантами. Помидоры, кабачки, баклажаны. Тела. Повсюду — то ли кровь, то ли помидорный сок… Узнал кафтан кучера. Наклонился в надежде, что тот ещё жив… но нет — из его затылка выглядывает огуречный край. Только старца белобородого нигде не найти. Чувствую, как ликуют кровожадные овощи. Злорадствует помидор. Упивается смертями репа. Пролитая кровь — сладкое удобрение их потомству. Будущие плоды станут ещё больше. Ещё смертоноснее. Вдруг — с неба луч на темечко пал… Я глянул вверх: там плот деревянный, сияющий светом — он плавно спускается вниз. Плот приземлился, и души умерших к нему потянулись. Нет, я не видел их — я просто знал. Ждать, пока каждый усопший поднимется на тот свет, не стал — и проснулся.

***

Идя по коридорам, я наблюдал в себе это назойливое сосущее ощущение из голодного чрева и, чёрт побери, вышел из себя вон! М-да, типичное утро. Выборка из гнетущих дум формирует крайне напряжённое, тягостное мировосприятие. Неприятная ограниченность… мышления. Все интересные темы, будто сговорившись, обходят мой ум стороной. А мысли, что в нём всё-таки порождаются, — исключительно убогие. Я вынужден сознательно осуществлять то, что, по задумке природы, должно происходить автономно — просто думать. О-о, я так вымотан. Прозой не выразить моей тоски — это под силу, разве что, песне. Песне, что пел церковный хор бродячих уродов: Госпожа коза, а вы чего стоите? К образа́м священным — подходите! Все — сюда идите! (Мухи и альпаки — тоже.) О, яки-яки! Вам наш бог, похоже, Дал частичку собственной души… Ах, как нам к вам воззвать? Велит наш Джейс: “Ломай, круши, иноверца задуши!” Так что позвольте, яки, просто вас обнять — тогда вы всё без слов поймёте. И широченными рогами земную твердь перевернёте вверх ногами! Тогда наступит ночь — и тишина, покой. Чертог — величина тревоги у неверных, под стать дурного сна, что учинил для суеверных сам сатана. Мы преисполним вам поклон — учтивым лбом, да до земли. Да так усердно, чтобы звон в ушах исполнил бы для вас хвальбу-балладу — всё на твою, почтенный як, отраду! Мы преисполним вам поклон, аж до крови — лбом по земли, ну а в ушах сей славный звон вам будут напевать шмели. Ах, ну что за песня! Пусть и еретическая — но какая чудесная, как воодушевляет! Я снова проникся любовью к жизни. О-о-о, яки. Как же я по ним тоскую… Помню, как целую неделю взбирался на снежный пик горы Кёлькхег, только чтобы увидеть пасущихся там мудрых яков. Сначала религиозная дисциплина, потом — наоборот, распутность перестали поддерживать душу смыслом. Я запутался, не знал, куда дальше идти. И я обратился к ним: — О, яки! О-о-о-о, я-я-яки! Вот они вы, устойчиво и величаво теснитесь на крохотной, скудной планетке — с жалким человечеством. Пребываете на самой вершине мира! Стоите и, быть может, временами, поглядываете на нас с высока. Не вожделея ни власти, ни злата — вы только смотрите и жуёте, ведь мир ваш внутренний несопоставим миру человеческому. Ох, яки… Поведайте, яки, прошу, просветите: куда мне держать путь — ах, мне бы хоть чуточку приблизиться в постижении того, чем владеет душа ваша! Яки безмолвно глазели. Однако мудрости в их молчании было больше, чем в заветах тысяч богов. Исполненный вселенской значимости, миг длился, казалось, целую вечность… пока один мудрый як не подошёл ко мне. Он молча глянул в глаза. В самую душу. Затем посмотрел с горы вниз. Я всё понял. Туда и направился. Оставив сокровенный пик Кёлькхег навечно в своей памяти, я спустился обратно к его подножию. Так оно было. Теперь я — знал.

***

Наглухо забывшись в воспоминаниях, я одиноко потягивал горячий кофеёк на кухне. Сам и сварил: дома — никого. Все такие деловые. А я уже пятый день бездельничаю. О, надо бы отметить эти дни в дневнике-календаре. В лёгком замешательстве, в гостиной я разбросал конечности по всему дивану. Как же тихо… Веки сонно застилали глаза. Вспоминался сон. Карета, лошади, крестьяне, холм. Овощи… Путник — не был похож ни на бога, ни на какого известного духа. Его наставление уберегло меня от овощной трагедии. Сейчас, в памяти, старик выглядел подобно белоснежному яку. Во сне я не придал этому значения. Может, из-за сна вспомнилась песня? Или это из-за песни дедушка стал напоминать яка? Этот старик… Его сияние… — О, Лэд, ты чё тут. Идём со мной, — негромко, но бодро позвала Снолли. — Удачно: ты уже проснулся, а я ещё не ложилась. Я оторвался от дивана и, ничего не говоря, пошёл за ней. Не хотел отвлекаться от наконец увлёкших раздумий. А ведь день начинался совсем безнадёжно. Заря. Утро раннее. А-а, значит, все спали. Пересекли двор. Брусчатую площадку. Ступили на поле — в обход селений, в сторону огорода-кладбища. Споквейг говорил: “Урожай на предках будет уважительным” — и велел хоронить погибших прямо за огородом. Сводная сестра что-то на редкость бодра. Это подозрительно. — Куда идём? Что произошло? — заволновался я. — Скорее. Ты должен увидеть своими глазами, — зазывала она, оборачиваясь. — Ну что ты за медленный человек. Сразу за кладбищем, у края тёмного леса, был склеп. Там покоились самые почитаемые жители Хигналира. Вошли. Снолли разожгла пару факелов и один вручила мне. Мы спускались по лестнице, попутно паля паутину по углам, ради забавы. Сжигали её прямо с кутавшихся, греющихся в ней бездомных крестьян. Нечего тут уныло просиживаться, выпивалам. Азартные игры стали настоящим бичом проклятого Хигналира: проигравшиеся ночуют даже среди мертвецов — лишь бы не возвращаться к жёнам и долгам. Если им вообще осталось, куда возвращаться. Пускай пойдут себе дом построят. Ой, в склепе прям холодно… Вот и тот самый погребальня-погреб — “тихое место”, где в одном из залов бедную Авужлику отпинали куры. Снолли остановилась у захоронения отца. Крышка гроба — приоткрыта. Ещё вчера была закрыта, я же видел… С замиранием сердца сделал пару шагов… заглянул — пусто! — Выкрали?.. — оторопел я. — Или он как Джейс, который однажды воскрес и вырезал свою семью? За то, что те не скорбели. Как и мы! — Хах, тогда надеюсь, что просто выкрали, — ответила Снолли, обойдя могилу. Она приблизила факел к месту, где была гравированная табличка, с нескончаемым списком его уморительных изречений при жизни. — Обнаружила под вечер, — сообщила она. Поверх цитат плита исписана кровью. Надпись гласила: «В ночь, когда на небе воссияет полсотни лун: умники примутся искать среди них одну настоящую; глупцы припадут к своим вероубеждениям; слабаки будут в ужасе и отчаянии тщетно пытаться проснуться. Немой кошмар нависнет над проклятой землей и разорвёт трепещущее сердце веками сложившегося порядка. И тогда ночь рассеется, оставив ваши безвольные души на растерзание непостижимому хаосу».