Комната Будущего

             

«ever since I met you, you could have my heart and I would break it for you…»

             

— — - — - — - -

             Это сваливается, как снег в начале мая. Буквально. Новость о том, что кто-то из выпускников смог всё же запустить машину в Комнате Будущего, разлетается не только по кампусу, но и по всему городку со скоростью света. В три часа ночи она настигает и Чонсона, сонно лакающего воду в кухне, не открывая глаз. Которые открыть в итоге приходится, потому что руки крайне взбудораженного Чонвона тормошат его за плечи, а рот зацелованный говорит совершенно несуразные вещи. Это поначалу, конечно, так кажется. Но вот на кухне, в половину четвёртого утра, посреди учебной недели, собираются пятеро, чтобы обсудить такой прорыв…       — Мы должны пойти! — глаза Чонвона опасно блестят, когда он лупит ладонями по столешнице. От звука вздрагивает, задремавший на плече Сонхуна, Хисын. Морщится сам Сонхун, правда неясно отчего: громкого хлопка или слюней друга на плече. Съёживается в комок и Сону, сидящий дальше всех, с края стола. Чонсон же, глядя на воодушевлённое лицо своего парня, вздыхает тяжело. Он знает этот нездоровый блеск.       — Ещё не доказано, что это безопасно, Чон-и, — пробует он, протягивая Чонвону руку. Тот, конечно же, хватается за неё, крепко сжимая прохладные пальцы, но нисколько не теряет энтузиазма. Напротив, кажется, ещё более воодушевлённым.       — Ребята, — канючит он, — ну где мы учимся! Исследования — едва ли не смысл нашей жизни!       — Я здесь просто потому, что родители запихнули, — зевает Сонхун, скидывая с плеча голову опять заснувшего Хисына.       — У меня это вообще второе образование для разнообразия, — ворчит тот, пристраиваясь обратно. Чонвон поджимает губы и оборачивается к Чонсону, чтобы пожаловаться и вцепиться в последний оплот надежды, но Чонсон хмурится, отклоняясь в сторону и заглядывая за Хисына, где притаился Сону, сверлящий свои руки грустным взглядом.       — Сону? — зовёт негромко. Но Сону почему-то всем телом испуганно вздрагивает, поднимая на старшего разноцветные глаза и тут же опуская их обратно. Ёжится вновь, кутаясь в серый кардиган, надетый поверх пижамы, и как-то неуверенно жмёт плечами. — Что думаешь?       — Я, как вы, ребята… — тихонько говорит он, но голос его заглушает смешок Сонхуна.       — А что, если туда нельзя идти с железками в теле? — усмехается он, указывая на симметрию в своей нижней губе. — Пирсинг, хотя бы, можно снять.       — Не думаю, что брекеты как-то помешают, — вздыхает Чонсон, краем глаза поглядывая на вновь понурившегося Сону. — И хватит уже. Тебе двадцать два, Хун, долго будешь над этим стебаться?       — Пока меня не перестанет веселить его шепелявость? Упс, кажется, никогда.       — Ты придурок.       — Не новость.       — Ребята! — вскрикивает Чонвон, поднимаясь со стула и отпуская руку Чонсона. — Давайте голосовать? Кто за то, чтобы пойти туда завтра и посмотреть, что с нами случится через пять лет?       — Я за то, — ворчит Хисын, просыпаясь от громкого голоса вновь, — чтобы пойти в кроватку и посмотреть, что с нами случится завтра на парах, если мы не выспимся.       — Руки, — сердито произносит Чонвон. — Считаются только поднятые руки.       — Это всё ещё небезопасно, — напоминает Чонсон, но вынужденно поднимает руку. Куда Чонвон — туда и он. Как минимум, чтобы проследить за маленькой любопытиной. Чонвон высоко держит свою руку, Сонхун и Хисын свои показательно складывают на груди. Загораживая этим Сону, о котором даже почти забывает Чонвон, разочарованно куксясь.       — Сону? — вновь зовёт Чонсон, взмахивая ладонью и призывая Хисына сдвинуться. Карий и зелёный глаза неуверенно смотрят в ответ, но недолго. Сону коротко кивает, замечая поднятую руку Чонсона, и тянет свою вверх, словно для ответа в школе. Этого становится достаточно для широкой улыбки Чонвона.       — Значит, решено, — сияет он так, словно на часах не четыре утра. — Завтра, после пар, все идём в Комнату Будущего.       — А ты не думал, что вы можете пойти без нас? — приподнимает бровь Сонхун. — Типа…втроём?       — Супер идея, — кивает Хисын, кое-как слезая со стула и плетясь на выход. — Вот за неё я точно голосую.       — Это скучно, — дуется Чонвон, лупя Сонхуна в плечо. — А ты просто боишься, так и признайся.       — Того, что, не дай бог, увижу себя на вашей свадьбе? Очень.       — Да кто бы тебя ещё туда приглашал.       — Я найду с кем прийти, котёнок, уж не переживай.       — Хён, он опять! Чонвон вопит и виснет на шее Чонсона, ища поддержки. Находя её в усталых и сонных объятиях. Чонсон качает головой, осуждающе глядя на Сонхуна, спрыгивающего со стула.       — И нравится тебе дразнить всех?       — Пока это имеет эффект и нужную мне реакцию, — пожимает тот плечами, ухмыляясь и обнажая клыки. А после, неожиданно клацает зубами над ухом Сону, получая в ответ короткий испуганный визг и зажатые ладонями уши. — Видишь? Это весело. Попробуй сам как-нибудь.       — Вот поэтому, — дуется Чонвон, притираясь щекой к плечу Чонсона, — у тебя и нет пары. Ты невыносимый.       — Смотри, не увидь меня через пять лет в своей постели, — подмигивает Сонхун, исчезая за дверью.       — Да лучше могилу свою увидеть! Чонвон морщится, изображая тошноту, и лезет дальше на руки Чонсона, забираясь на колени и жалуясь попутно. Обвивая руками и ногами, словно маленькая коала, вздыхая тяжко в шею и, кажется, наконец выматываясь. Он что-то ещё бубнит, но выключается так быстро и неожиданно, как игрушка без батареек. Чонсон вздыхает вслед за ним тоже, жмурясь, вжимается носом в пахнущее лавандой плечо и обнимает его крепче, едва не засыпая на месте, как Хисын минутами ранее. И он бы, наверное, правда заснул, если бы не услышал тихое шуршание, тут же распахивая глаза. Сону застывает под его пристальным взглядом, только-только спрыгнувший со стула и вцепившийся пальчиками в столешницу.       — Ночи, — бормочет Чонсон. Но ответом ему служат лишь частые кивки и вспыхнувшие веснушчатые щёки, которые Сону быстро прячет, отворачиваясь и торопливо покидая кухню. Чонсон недолго смотрит в пустое пространство, пока не слышит ворчание на ухо:       — Он такой странный, да?       — Нет, — как-то поспешно выпаливает он. — Почему?       — Ну…он такой…знаешь, обычно такими бывают маньяки?       — Чон-и, что ты несёшь, — не сдерживает удивлённого смешка Чонсон, пытаясь подняться с тяжёлой тушкой на руках, но в итоге спуская Чонвона на ноги с недовольным стоном.       — Мы год живём в этом блоке, — ведёт плечиком Чонвон, не убирая рук с шеи старшего. — А он никогда не приводил друзей, постоянно всего чурается и…его глаза…       — Гетерохромия, детка, — щёлкая Чонвона по носу, хмыкает Чонсон. — Всего на всего.       — Да, но это выглядит так жутко порой… Чонвон ещё что-то говорит, строит какие-то свои странные предположения дальше, вспоминает необычные случаи…но Чонсон смотрит совсем мимо него, задумываясь. Вспоминая. О том, как всегда смотрит на него Сону. Как блестит от солнечного света болотный глаз и как выделяется на бледном лице тёмно-карий, особенно вечерами, если они сталкиваются вдруг в коридоре или кухне. Жутко ли это на самом деле? Или необычно?       

— — - — - — - -

             В итоге, идут они в Комнату всё равно впятером. Заваливаясь в просторное светлое помещение, разбредаясь по предложенным стульям. Чонсон с интересом осматривает множество экранов и проводков, ведущих к двум главным креслам. Столики с различными медикаментами и упакованными шприцами. Усмехается про себя, вспоминая книги, что раньше читал. Радуется, что хоть возможность заглянуть в будущее им досталась, а не тест на распределение долбанных фракций, хоть процедуры чем-то и похожи. Чем-то, но всё-таки совсем не многим. Потому, что, как оказалось, при подготовке к «отправке» в будущее, тебе вкалывают лишь успокоительное, чтобы, при случае, зашкаливающий пульс не привёл к каким-либо серьёзным проблемам. А вот уже непосредственно при отправке самой, надетый на твою голову металлический обруч, закрывающий глаза, в один момент выпускает определённый токовый разряд и особые волны, отпускающие твоё сознание…в будущее. Конечно, за последние годы все эти необычные процедуры продвинулись и крайне сильно, но…всё-таки, видеть будущее? Проще было поверить и теперь в повседневности использовать кожесшиватель при небольших порезах. Это ты хотя бы мог видеть наглядно, использовать и трогать. Но будущее…как можно было отправить сознание в будущее… Задумчиво упираясь подбородком в плечо Чонвона, усевшегося ему на колени, Чонсон лишь краем глаза замечает Хисына, нагло разлёгшегося на незанятой кушетке. Да и то, замечает потому, что в лицо того прилетает толстовка Сонхуна, который без лишних вопросов направляется к одному из кресел, возле которого готовили всё для первой процедуры.       — Показушник, — ворчит Чонвон, отворачиваясь. — Ты мог просто закатать рукава.       — А ты мог просто не смотреть, — парирует Сонхун, ухмыляясь и падая на кресло, укладывая на подлокотник руку с ярко выделяющимися под пергаментной кожей голубыми венами. Чонсон хмурится, понимая, что чего-то, а точнее кого-то, не хватает. Шли они сюда точно впятером…       — А где… Взгляд его застывает на внимательно вперившихся в него разноцветных глазах. Сону, оказалось, всё это время был с ними. Просто тихонько устроился в самом углу, возле ширмы на стульчике. Под яркими флуоресцентными лампами, Чонсон смотрит в его глаза, вспоминая вчерашние мысли. Пугает его это на самом деле или нет? Жутко выглядит тёмно-карий глаз с отражением белого света и зелёный, кажущийся отблёскивающе-изумрудным, или нет? Он пытается улыбнуться Сону ободряюще, но выходит что-то кривое одним только уголком губ. И, видимо, выглядит жутко, потому что Сону мгновенно прячет глаза под тёмно-каштановой чёлкой, опуская голову и впериваясь в свои пальцы, дёргающие край белого свитера, дотянутого до колен.       «Он такой странный, да?» — отзывается в голове голосом Чонвона. Чонсон ещё недолго сверлит взглядом пушистую макушку, прежде чем с тихим вздохом отворачивается, снова упираясь подбородком в плечо младшего и глядя в сторону кресел. Сонхуну уже примеряли обруч.       — Мне точно не нужно снять пирсинг? — явно нервничает Сонхун. Его кулаки то и дело сжимаются и разжимаются, а тело будто дрожит.       — Нет, эта процедура безопасна для подобного, — терпеливо отвечает медсестра, приглушённым из-за маски голосом.       — И что, — вытягивает шею Чонвон, — выходит, мы просто засыпаем и…просыпаемся в будущем? Я читал, что…       — Вы погружаетесь в состояние сна здесь, — оборачивается к нему девушка, — и оказываетесь словно бесплотным духом там. Вы не «просыпаетесь», не «приходите в себя» и не «видите глазами себя из будущего». Вы будто…смотрите фильм? Смотрите со стороны на себя и тех, кто рядом. Если рядом кто-то есть, само собой.       — Сейчас пять вечера, — отзывается Чонсон, — думаю, каждый из нас, если не дома, то точно на пути.       — Фу, тогда это скучно, — морщится Сонхун. — Что, если я застану себя тупо идущим по улице?       — Тогда, — явно улыбается медсестра, — вы просто придёте к нам ещё раз. Или два, пока вас не устроит результат. Но не более трёх раз в месяц.       — Почему так? — хмурится Чонвон, ёрзая на коленях Чонсона.       — Слишком много желающих, да и…просто есть опасения, что…       — Кто-то поедет кукухой, — любезно заканчивает Хисын, фыркая. — Вполне логично. Вот поэтому, я и не буду проходить эту процедуру.       — Или ты просто трусишка, — усмехается Сонхун.       — И поэтому тоже. Мне даже не стыдно. Тебе разве не страшно, что ты просто окажешься перед своей могилой через пять лет? В Комнате, кажется, останавливается даже воздух. Слова Хисына неприятно повисают в нём, тяжестью опираясь на плечи всех присутствующих. Чонсон недобро смотрит на Хисына, чувствуя, как в его руках напрягся Чонвон.       — Глупостей не неси.       — А чего сразу глупости? Статистику несчастных случаев вообще видел хоть раз…       — Достаточно, — обрывает Чонсон, бросая беглый взгляд на Сону, чьё дыхание стало слышимым из-за частоты. — У нас все будет хорошо. А кто боится — тот просто не ляжет в кресло. А теперь заткнись.       — Дурак, — высовывает язык Чонвон. — Надеюсь, в будущем меня перебросит на какой-нибудь семейно-дружеский ужин, и твоя наглая рыжая морда будет там.       — Смотри, Хис, — немного сонно отзывается Сонхун, — котёнок обрекает тебя на будущее, страшнее смерти. Вечную дружбу с ним… Сказать ещё что-нибудь или переброситься парочкой колкостей с Чонвоном ему уже не дают. Закрепляя обруч и подключая последний динамик к груди, медсестра включает несколько аппаратов, томно загудевших и вспыхнувших экранами. Вслед за гудением, комната погружается в гулкий звук сердцебиения Сонхуна. На экранах же отражаются различные показатели, как в какой-нибудь игре. Чонсон вдруг замечает что-то в руке Сонхуна.       — Что это? — указывает он на маленькую коробочку с кнопкой в длинных пальцах. Девушка прослеживает его взгляд и чуть склоняет голову.       — То, с помощью чего вы сможете самостоятельно вернуться. Когда вы окажетесь в будущем, если…вас что-то там не устроит, вы сможете сжать пальцы той руки, в которой находится передатчик и… — разводит она руками. — Вернётесь.       — То есть, мы сожмём воздух?       — Технически — да. Поэтому, постарайтесь, не нервничать и не сжимать кулаки. Мы ещё только начали работы над улучшением этого всего и… в будущем, возможно, процедура, конечно, станет удобнее. Но пока…что есть.       — И…нет никаких ограничений по времени нахождения? — дуется Чонвон. Медсестра прыскает смешком, нажимая ещё какую-то кнопку рядом с главным экраном, показывающим пульс и давление Сонхуна.       — Вы же сказали, что что-то читали?       — Ну, там указаны полчаса, но…мало ли, может ложь.       — Нет, всё верно. Обруч прекращает воздействие через полчаса сам. Но, вообще, постарайтесь не затягивать. Тело Сонхуна вздрагивает, а пульс подскакивает сразу на десятку, но затем…в один миг всё успокаивается. Сердечный ритм устаканивается, давление и вовсе слегка понижается. Он спокойно дышит и вообще выглядит просто уснувшим. Чонсон же, вперемешку с его, слышит и ещё одно успокоившееся дыхание. Взгляд его невольно возвращается к Сону, за его спиной. Тот, поглядывая на Сонхуна из-под тёмной чёлки, дышит глубоко, сопя носом, и сжимает плотно обкусанные губы. От наблюдений Чонсона отвлекает Чонвон, спрыгнувший с его колен и подошедший чуть ближе.       — И…и всё? Он в будущем? — неверяще шепчет он, тыча в Сонхуна пальцем.       — Да, — просто кивает медсестра, подготавливая второй набор. — И, видимо, там неплохо, — она смотрит на время в углу экранчика. — Или же, он себя ещё не нашёл.       — Как это? Вы же сказали, что…       — Всё…немного сложнее?       — Почему тогда вы не провели инструктаж? — упирая руки в бока, Чонвон напирает на неё, и Чонсон с Хисыном переглядываются, не сдерживая смешков. Хотя правда в словах младшего была. Не так уж и много они на самом деле узнали из статей, что он читал им за завтраком и между парами. Так что, инструктаж и впрямь бы не помешал. Девушка, вероятно, одним только взглядом пытается Чонвону напомнить о его же словах, что в общем-то бесполезно. Упёртый Чонвон — непобедимый Чонвон. Это забавляет Чонсона ещё больше, но всё же он вслушивается в ответ медсестры:       — Вы окажетесь рядом с собой, но неизвестно — где конкретно. Известно примерное расстояние — около пяти метров. Как и пять лет вперёд, кто-то видимо имел огромную любовь к данному числу…так вот, если это квартира — вы из будущего можете быть на кухне, а вы из прошлого — в коридоре. Понимаете?       — А, если это пробка на мосту? — вздёргивает брови Хисын. — Мне что же себя, в каждой машине разглядывать?       — Система не совершенна, — жмёт плечами медсестра. — Теперь понимаете? А желающих… Слышится щелчок, а затем резкий и громкий вдох. Всё внимание обращается к Сонхуну, из руки которого выпадает передатчик, а тело приподнимается над креслом. Девушка торопливо помогает снять ему обруч с головы откладывая его на столик, но не трогая при этом датчики на чужом теле. Следя вместо этого за показателями на мониторах. Сонхун выглядит…удивлённым. Как минимум. И каким-то потерянным.       — Эй? — зовёт его Чонвон, подходя ещё на полшага ближе. — Ты как? Тебя не было почти целых пять минут. Взгляд, до этого расфокусированный, останавливается на Чонвоне. Губы Сонхуна немного лениво, но привычно ползут в ехидной ухмылке.       — Прекрасно, — тянет он.       — Такой подозрительно довольный, — щурится Хисын. — Мою что ли могилу увидел, придурок?       — Да типун тебе на язык, — шипит Сонхун, поводя плечом и помогая медсестре снять с себя датчики, после слезая с кресла. Он вешает руку на плечи ойкнувшего Чонвона и мечтательно вздыхает, прикрывая глаза. — Почти пять минут, да?       — Мгм, — напряжённо мычит младший.       — Ах…насмотреться всё не мог, — выдерживает Сонхун драматическую паузу, а затем уставляется на Чонвона, игриво тыча того в ямочку на щеке. — Ты такой красивый в белом, котёнок…       — Что?! Крик в небольшой комнатке отдаётся от стен и оглушает всех. Чонвон и Хисын вопят одновременно, Сонхун смеётся, Чонсон же, качая головой и закатывая глаза, складывает на кушетку свою кофту, готовясь к процедуре.       — И всё же, — вздыхает он, проходя мимо Сонхуна, которого Чонвон успел пихнуть локтем в рёбра, — ты такой придурок.       — Мерзость, — морщится Хисын, бросая в голову Сонхуна толстовку. — Скажешь, что видел-то?       — Нет, — просто бросает тот, одеваясь. — Но уж точно ваших морд в моём будущем не было.       — Что, даже моей?       — Возможно, где-то между моих ног, — подцепляя ладонью подбородок Хисына, Сонхун вновь смеётся, падая на кушетку рядом с ним. — Расслабьтесь все. Я правда не планирую трепать вам о том, что видел. А то вдруг не сбудется?       — Можно не говорить? — негромко спрашивает Чонсон у медсестры, когда укладывается в кресло.       — Конечно. Это ведь ваше будущее, — кивает девушка, протирая локтевой сгиб спиртовой ватой. — В бумагах, что вы подписали на входе, всё об этом сказано.       — Это придётся подписывать каждый раз?       — А вы собираетесь приходить ещё? — посмеивается она, вводя лекарство. — Вообще, нет. Документ действует до того же дня следующего месяца.       — На три посещения.       — Верно.       — Это… — Чонсон поджимает губы, приподнимая голову и закрывая глаза, когда обруч неприятным холодом едва касается кожи. — Это больно? Хоть сколько-нибудь?       — Разве что морально, — чуть тише отвечает медсестра, налепляя на открытую грудную клетку датчики. — Знаете…никогда ведь не знаешь, что тебя ждёт. Чего от своей жизни ждёшь ты.       — Готов поставить миллион вон на то, что вы с Чонсоном даже в будущем будете, как слипшиеся димсамы, — слышится окрик Сонхуна. Возмущённый возглас Чонвона не заставляет себя ждать. Чонсон же задумывается, пока в его руку вкладывают передатчик с большой гладкой кнопкой. Что он сам действительно хочет увидеть в своём будущем сейчас? Себя на работе? Но тогда придётся прийти ещё раз, чтобы узнать, какой у него дом. Себя дома? Тогда тот же повтор с работой. Себя в отпуске? У родителей? В постели с Чонвоном? Он невольно тянет уголки губ в улыбке, думая теперь лишь об этом, пока успокоительное приятно растекается по венам, а сердцебиение его наполняет Комнату. Под закрытыми веками улыбающийся и льнущий к нему Чонвон. Пахнущий лавандой и невозможно ласковый. Притирающийся носом к ключицам, обнимающий крепко и… Чонсон охает, резко распахивая глаза и дёргаясь назад. Квартиру, в которой он находится, он не знает. Панелями из тёмного дерева отделанные стены коридора, уходящего вглубь. Приглушённый золотистый свет в гостиной, что видно в большой межкомнатной арке. И где-то в конце коридора… Там же, откуда доносится высокий смешок. Чонсон тоже готов поспорить на миллион вон, что голос этот он не знает, как и квартиру. Холод сковывает желудок, и щиколотки словно в кандалах оказываются, когда он слышит в ответ совсем тихий, но голос свой.       — …так люблю тебя… А затем, чередой мягкие звуки очевидных поцелуев, от которых кожа мурашками покрывается, но совсем не приятно, а ужасающе. Потому, что чем ближе Чонсон подходит, тем отчётливее осознаёт: он там явно не с Чонвоном. Неужели что-то ударит ему в голову через пять лет, что он ему изменит? Становится страшно так, как не стало бы, наверное, увидься он со своей могильной плитой. Ему кажется. Только вот совсем невыносимо и оглушающе оказывается, когда ноги его в самом деле примерзают к полу, задерживая его в дверях просторной кухни. Потому что глаза его впиваются в длинные голые ноги, обхватывающие его талию в чёрной рубашке. В его собственную широкую спину, в которую вцепляются тонкие пальчики, наверняка оставляя следы от ногтей под плотным материалом. В незнакомую кудрявую светлую макушку, что виднеется только из-за его плеча… В разноцветные глаза, которые приоткрываются, следом за тем как запрокидывается голова и размыкаются губы в протяжном стоне. Чонсон отшатывается назад так, словно его толкают в грудь. Мотает головой неверяще, не отрывая взгляда от изящных рук снова. От блеска в тусклом свете тонкого золотого колечка на безымянном пальце. От того, как крепка его хватка на мягких молочных бёдрах. Как ловит слабые лучи света кольцо точное такое же на его руке. Это выглядит, как кошмар. Не потому, что Сону какой-то ужасный, нет, он…он и не думал-то о нём никогда, но…потому, что это не Чонвон. Потому, что это — неправильно. Наверное. Он судорожно сжимает руку, в которой должен быть передатчик, и, с ещё одним захлёбывающимся вдохом, открывает глаза в светлой Комнате. Глаза, полные непонимания, страха и…внезапного интереса. Глаза, сталкивающиеся через всю комнату, с темнотой глаз разноцветных, что в упор на него смотрят. Будто всё знают. Будто видели тоже. Лица касаются горячие ладони, пытаясь перетянуть взгляд на себя. Любимый голос зовёт его обеспокоенно. Чонсон совсем на автомате поднимает руки, прижимая Чонвона к себе и прижимаясь носом к его плечу, чтобы вдохнуть снова родной запах лаванды. Только вот глаза…так и не могут оторваться от чужих, словно примагниченные. Слух возвращается постепенно, только когда Чонсон, с помощью Чонвона, слезает с кресла, возвращаясь к кушетке. И всё-таки заставляя себя отвести от Сону взгляд, замечая, что тот всё это время не моргал даже. Тоже.       — Что ты там увидел, хён? Ты пугаешь, — тянет жалобно Чонвон под боком. Чонсон зарывается пальцами в тёмную шевелюру, притягивая младшего к себе и целуя макушку. Закрывая глаза и пытаясь успокоиться, но…снова и снова возвращаясь к вспыхивающим картинкам, где ноги Сону так естественно и, чёрт возьми, даже красиво смотрелись за его спиной. Светлые волосы даже в неярком свете кухни заметно подчёркивали темноту глаз, а мягкие кудри украшали бледное лицо. Словно это был вовсе не Сону. И одновременно он. Невозможно даже сказать: красивый он или нет. Просто потому, что Чонсон никогда за весь год не смотрел на него так. Никогда не думал о ком-то, кроме Чонвона. Никогда и предположить не мог, что они вообще расстанутся. Чонвон с первого дня для него — единственный. Непоседливый, шумный, немного сумасбродный, красивый и…свой.       — Кто следующий? — напоминает о себе медсестра. И вот, когда у Чонсона желудок сжимается в тугой узел ещё раз. Потому, что остались лишь Чонвон и Сону. Чонвон, который не увидит Чонсона в своём будущем. И Сону, который увидит продолжение их с Чонсоном поцелуя на столе в кухне. Глаза неприятно режет, когда Чонсон открывает их, но не только от яркого света. От непривычного жжения, потому что ему, кажется, нужно что-то сделать. И сделать что? Зачем? А нужно ли? Шестерёнки в голове, наверняка, с оглушающим скрипом крутятся, пытаясь сообразить хоть что-то адекватное и быстро. Потому, что и Сону и Чонвон смотрят на девушку, а для Чонсона всё — как замедленное кино. Есть Чонвон — который не увидит рядом Чонсона, но которого можно обнять и сказать, что Чонсон его видел. А значит — система Комнаты несовершенна и врёт. Есть Сону — который увидит их с Чонсоном в кухне, с обручальными кольцами на руках и, к этому моменту, скорее всего, уже обнажёнными. Успокоить и переубедить его, сказав, что система дала сбой — нереально. Сону, хоть и кажется странным, но, в отличие от Чонвона, в сладкую ложь поверит вряд ли. И Чонсон лишь сейчас вдруг задумывается: за весь год, что они соседи…знает ли он вообще хоть что-нибудь о Сону? За считанные секунды ему приходится решать, не подавая вида: позволить Сону увидеть их? Или позволить расстроиться своему, пока ещё, парню? Целуя Чонвона в лоб, Чонсон крепче сжимает на затылке его волосы, и шепчет чуть слышно:       — Всё в порядке, детка. Иди. Меня просто немного тошнит от этих путешествий. Возмущённо дуясь, Чонвон покупается, как и всегда, на ласковое прозвище и поднимается с кушетки, но врезается в Сону, что поднялся тоже.       — Эм, — подбирается Чонвон, чуть вздёргивая подбородок. Он на полголовы Сону выше и немного шире в плечах…и, надо же, Чонсон никогда раньше этого не замечал. Для него Чонвон наоборот всегда был его малышом, которого он кутал в объятия и закрывал собой, смеясь, что за ним младшего и не видно. Но вот Сону. Ещё меньше, ещё тоньше, ещё… Узкие лодыжки с выпирающими косточками, хрупкие запястья, длинные пальчики… Чонсон действует быстрее, чем пытается думать, а потому не сразу осознаёт, что придерживает Сону за рукав свитера. Только, когда разноцветные глаза смотрят на него сверху вниз испуганно и немного загнанно. А ещё, отчасти, разочарованно.       — Можно, пожалуйста? — тихо спрашивает он. Хотя Чонвон уже дёргает молнию кофты и сбрасывает её на кушетку рядом. Вряд ли даже ожидая от Сону ответа.       — Да, хён, — также тихо отвечает всё же Сону. Но отвечает Чонсону. Снова так странно и неотрывно глядя в глаза, и осторожно вытягивая свой рукав из некрепкой хватки. — Конечно.       — Спасибо, Сону. Возможно, это прохлада Комнаты или нервы, но Чонсону кажется, что Сону вздрагивает от своего имени, возвращаясь обратно к стулу. Он всегда смотрит так тяжело? Это ли имел в виду Чонвон? Но, как бы то ни было, взгляд Сону для Чонсона точно не кажется жутким или пугающим. Совсем нет. Тяжёлым — да. Мрачным — да. Нечитаемым в большем — да. Но уж точно не жутким. С золотистым проблеском, под опущенными ресницами и светлой кудрявой чёлкой, он и вовсе казался завораживающим… Встряхивая головой, Чонсон оглядывает Комнату и хмурится.       — А где Сонхун и Хисын?       — Ушли, как только ты заснул, — машет рукой Чонвон, забираясь в кресло. — Сказали, что сопливые мелодрамы они и дома посмотрят.       — Меньше народу — больше кислороду, — бормочет Чонсон, наконец, подтягивая к себе кофту и закрывая голую кожу. Внезапно хватая за хвост ускользающую мысль о том, смотрит ли на него Сону сейчас, пока он к нему спиной? Мысль эта нездоровая и Чонсону не нравится, но она есть. Загорелась, как лампочка в тёмной комнате и слепит, хоть глаза вырывай. Вместо таких радикальных методов, Чонсон решает сменить вектор мысли, пока Чонвону вводят лекарство, и подумать, наконец, о том, испытывает ли к нему Сону что-то уже сейчас? Или, может, всё-таки их как-то столкнёт вместе позже? Только вот, пять лет — не такой уж и большой разбег. Особенно, если ты вполне себе кого-то другого любишь. И менять это не планируешь.       — Это, — вырывается у него, но медсестра уже повернулась и смотрела вопросительно; пути назад не было. — То, что мы видим — это правда? Или есть всё же процент того, что что-то зависит от наших действий?       — Правда. Без половины процента погрешности.       — То есть, если мы видим себя в будущем — значит, ничего не можем сделать в настоящем? Скажем…через час броситься с крыши? От падения же ничего не спасёт.       — Хён! — задыхается Чонвон.       — Спасут обстоятельства, — не впечатлённо кивает девушка. — Вам позвонят, собьют на машине и вы окажетесь в больнице с не смертельными травмами, сломаете на лестнице ногу…если вы видите себя живым — вы спасены. Как минимум, на пять лет вперёд.       — Хён, что ты там такого увидел, господи? — канючит Чонвон, надувая губы и боязливо подставляя голову под обруч.       — Расскажу, если расскажешь ты, детка. Чонсон улыбается натянуто, стараясь спрятать напряжение. И Чонвон покупается снова, даже не замечая всю тяжесть и потерянность чужого взгляда. Позволяя закрепить обруч и уложить себя обратно. Давая Чонсону ещё немного времени наедине с грузными мыслями. Прежде, чем приходится думать о том, как не дать Сону увидеть их будущее? Хотя бы сегодня. Потому, что он понятия не имеет, как смотреть будет Сону после этого в глаза. Как вообще будет жить с ним в одном блоке и видеться по утрам и вечерам в кухне. Как будет целовать Чонвона на его глазах. Делать это всё сейчас, когда знает лишь Чонсон, — проще. Да — эгоистичнее, но проще. Почему-то на ум приходит страшное слово «совесть». Ещё страшнее является следом «измена». Чонсон никогда и никому не изменял. Чонсон, в общем-то, старается жить по совести. Только в конкретной жизненной ситуации — оба слова бьют по вискам так сильно, что зажмуриться хочется. От мыслей о Сону — совестно перед Чонвоном. От мыслей о сокрытии будущего — совестно перед Сону. И когда он только, господи, успел в такое дерьмо вляпаться? Стук сердца Чонвона возвращает на бренную землю. В это настоящее, где он, ну что за шутки вселенной, сидит меж двух…пока ещё, конечно, не огней, но…где справа теребит пальцами несчастный край свитера Сону. Теми самыми длинными, тонкими пальцами, которыми в будущем, возможно даже в эту секунду тоже, так отчаянно цеплялся за его, Чонсона, спину. Где слева лежит, отправляясь в своё, отдельное от Чонсона, будущее Чонвон, в предвкушении даже скрестивший пальцы на левой руке. У них с Сону там через пять лет кольца блестят. Он надеется, что Чонвон в своём будущем хотя бы жив и ему не придётся сходиться с Сону из-за чего-то столь кошмарного. Только вот, говорят же, что надежда умирает последней? Надежда Чонсона разбилась о резкий щелчок и вскрик Чонвона, когда тот, буквально через пару минут вернулся в сознание. Трясущимися руками сдирающий с себя обруч и мешающий медсестре. Обрывающий все датчики и рвущийся к Чонсону, что тут же подорвался к нему, хватая за ладони. Чонсон никогда ни в кого не верил, но может быть именно в эту секунду помолиться бы стоило…       — Там…там… — захлёбываясь, Чонвон скребёт пальцами по его рукам, подбираясь выше, сгребая плечи и прижимаясь мокрой от слёз щекой к груди. — Хён…       — Я здесь, Чон-и, здесь, — напугано шепчет Чонсон, обхватывая младшего руками и целуя беспорядочно всклокоченные волосы.       — Здесь…а там — нет, — скулит Чонвон, пропитывая слезами чужую кофту. У Чонсона обрывается что-то внутри ещё раз. По ощущениям, словно несколько подвешенных мешочков с этим тяжким новым грузом. Один — его знания о будущем. Два — знания о будущем Чонвона. Три…у него есть пара минут, чтобы не позволить увидеть будущее Сону.       — Там был…парень, — шмыгает носом Чонвон, поднимая заплаканные глаза. — В кафе, мы…сидели и говорили…       — Только говорили? — онемевшими губами спрашивает Чонсон, убирая налипшие на взмокший лоб волосы.       — Да, но…хён, тебя там не было! И тот парень он…он…       — Поцеловал тебя?       — Нет! Он…просто так смотрел и… Чонсон, должно быть, слишком очевидно выдыхает, потому что перехватывает подозрительный взгляд медсестры, протирающей обруч. Но игнорирует это, натягивая, как может, улыбку пошире и приподнимая лицо Чонвона.       — Конечно, меня там не было, детка. Я ведь был на мосту, — у него вырывается нервный смешок. — Помнишь, Хисын пошутил про пробки на мосту?       — Д-да…       — Кто знал, что он так угадает? Хотя, вечер буднего дня — было очевидно, — запальчиво шепчет Чонсон, прикладываясь губами к щекам Чонвона. — Я пока нашёл машину, благо эта была машина отца и…я ехал, вероятно, забрать тебя. Тот парень — твой коллега, друг? Пять лет прошло, Чонвон, ты должен был завести много-много друзей… Чонвон успокаивается в его руках мгновенно. Улыбается сквозь ещё текущие слёзы, шмыгает носом и хихикает звонко. В ушах Чонсона этот звук перекрывается неизвестным ему ещё в настоящем, но известным в будущем, совсем мягким смешком.       — Никогда сюда больше не приду, — дуется Чонвон, обиженно почему-то уставляясь на медсестру. — Те, кто придумал это — такие бессердечные.       — Те, кто придумал это, молодой человек, ориентировались, прежде всего на людей с тяжёлыми болезнями, которым важно было узнать — сколько им осталось жить, чтобы успеть всё, что они запланировали. Или им удастся протянуть ещё целых пять лет. Чонсон помогает Чонвону спрыгнуть с кресла, отдавая кофту, а сам внимательно следит за тем, как его сменяет Сону. Забираясь на нагретое место осторожно, осматривая всё вокруг так внимательно своими разноцветными глазами…       — У вас гетерохромия? — улыбается под маской медсестра, заполняя шприц раствором.       — Да, — тихонько кивает в ответ Сону, проводя ладонями по подлокотникам и мешкая, прежде, чем снять свитер.       — Я знаю, прозвучит странно, но, знаете, вам это очень идёт. Так красиво. Чонвон дёргает Чонсона за предплечья, утягивая в сторону выхода и, кажется, окликая. Чонсон видит явление столь же редкое, как день без подколов Сонхуна. Сону улыбается. Осторожно совсем, сдерживая дрожащие губы, чтобы не обнажить брекеты, но так искреннее и…счастливо? В общежитии его таким можно застать лишь рано утром. Да и то, если он не услышит заранее, как ты подходишь, пока он следит за птицами, облюбовавшими их подоконник.       — Хён?! — прикрикивает Чонвон. Сону дёргается на звук первым, сталкиваясь взглядами с Чонсоном, что спешно отворачивается. И только сейчас вновь вспоминает, что должен увидеть Сону. Что не должен увидеть Сону.       — Эй, Чон-и, — зовёт тихо Чонсон, убирая с себя его руки. — Меня всё ещё тошнит, но…я хотел кое-что уточнить. Это…по учёбе. Можешь пока сходить взять мне воды? Я спущусь через несколько минут…       — Конечно, хён, — тут же кивает Чонвон, вставая на цыпочки и чмокая старшего в щёку. — Дурацкая процедура, одни беды от неё, — ворчит он. — Я останусь у входа внизу, будь осторожен.       — Как и всегда. Лишь с тихим хлопком двери и застывшим за спиной дыханием, Чонсон осознаёт, что совершенно не представляет, что ему делать сейчас. Как упросить Сону не идти в будущее? Или позволить ему увидеть что-то, в данный момент, очень смущающее, а потом постараться это как-то объяснить? Солгать? Сегодня ведь лучший день для лжи.       — Молодой человек? — зовёт его медсестра, заставляя резко обернуться. — Вы остаётесь? Если да, присядьте, пожалуйста. Взгляд Сону снова…напуганный. И отчасти вопрошающий.       — Я…да. Я останусь, — сбивчиво кивает Чонсон, не мешкая и опускаясь прямиком на второе кресло, прямо рядом с Сону, брови которого вмиг нахмурились, а пальцы вцепились в рукава свитера.       — Вы боитесь иголок? — мягко интересуется девушка, осторожно касаясь кончиками пальцев кисти Сону. — Уколов? Мы можем…       — Нет, я просто… — мотает он головой, отворачиваясь от Чонсона. — Я ведь могу не раздеваться, да?       — Конечно. Чонсон понимает свой прокол и стыдливо опускает голову, разглядывая свои руки, лежащие на коленях.       — Я не смотрю, Сону. Извини. И, о…ну, это ведь день лжи, не так ли? Потому, что, Чонсон не смотрит прямо, но он позволяет себе краем глаза зацепить движения Сону, отражение в мониторах и металлическом столике рядом. Подцепляя пальцами край рукава, Сону тянет его с руки, укладывая её после на подлокотник, но в целом, торс его остаётся по-прежнему скрыт белой крупной вязкой свитера. Медсестра коротко смеётся, когда он немного приподнимает вещь, чтобы помочь ей прилепить датчик к груди.       — Спасибо, — жмурит она глаза, поправляя свитер, после того как убеждается, что провода лежат ровно. И даже немного сжимает запястье Сону ободряюще, что…снова выдавливает из себя скромную улыбку. Как часто, кроме утра Сону вообще улыбается? Чонсон даже не скажет, сколько за последний час улыбался Чонвон — младший постоянно это делает. Его маленький луч света, который с утра и до вечера сияет, даже, если устал или немного грустный. Особенно, если устал Чонсон или грустный. Улыбка Чонвона то, к чему он уже так привык, то, что лечит его после тяжёлого дня. Улыбка Сону — что-то новое. И необычное.       — Хён? — слышится его голос. Чонсон вскидывает голову. — Что-то не так?       — Всё так.       — Ты…будешь тут? И вопрос этот, кажется, звучит вовсе не настороженно или с упрёком и намёком, чтобы Чонсон пошёл погулял. Нет. Этот вопрос кажется ему — просящим. Будто Сону не спрашивает его — останется ли Чонсон здесь, пока сам он блуждает по будущему, а просит его остаться. Вопрос застревает в горле сам собой: Любит ли Сону его уже сейчас? Или ему просто не по себе быть здесь одному? Как и всегда почти в их общежитии…       — Да. Я буду тут.       «Потому, что я буду рядом с тобой и там…» — думает Чонсон, глядя в полные страха перед неизвестностью глаза, прежде чем обруч защёлкивается, и голову Сону укладывают на кресло обратно. Потому, что Чонсон единственный в этой Комнате, кто знает, что ждёт Сону в будущем. И единственный, кто сможет его понять. Как иронично. Учитывая, что Чонсон и в общежитии единственный, кто постоянно защищает Сону от шуток Сонхуна. Сердцебиение Сону, несмотря даже на введённый препарат, похожее на птичье. Гулкое, немного быстрое. Чонсон смотрит на его грудную клетку, но та вздымается совсем спокойно. Пока что. Он считает секунды почти вслух. Как только медсестра нажимает на кнопку, как только слышится приглушённый звук тока и незаметно дёргается тело Сону. Чонсон считает, впиваясь ногтями в ладони. Чувствуя, как его собственный пульс начинает учащаться, хоть и всё ещё находится под воздействием успокоительного тоже. Но Сону сейчас, возможно, видит то, на что у Чонсона дождаться и взглянуть смелости не хватило. Сону сейчас видит то, что Чонсон себе никогда и предположить не мог. Мог ли Сону? Хочет ли этого Сону? Или чувства его родятся когда-то за эти пять лет? Чонсон досчитывает до девяноста трёх секунд, когда Сону с громким вдохом возвращается. Пальцы его дрожащие сжимаются в кулаки, глаза, промаргиваясь, бегают по помещению, пока не встречаются с чужими. Чонсон сглатывает судорожно, но…       — М-можно в-воды? — чуть слышно просит Сону, обхватывая себя руками и опуская голову. …в горле пересыхает не у него одного.       — Сону? — пробует Чонсон. Но Сону не отзывается, пусто глядя на свои колени. Он ведь сказал бы, если бы видел его? Или… Осушая стакан, Сону также шелестяще благодарит медсестру, помогает убрать датчики, как можно скорее, и кое-как возвращает на место свитер, слезая с кресла. И дёргаясь испуганно от руки Чонсона, подхватывающей его под локоть и уберегающей от падаения.       — Ты ещё здесь, — выдыхает он, но вытягивает руку, избегая прикосновения.       — Я же сказал…       — Ты мог и уйти. Чонвон ждёт тебя, хён. Сону пытается обойти его, но Чонсон преграждает дорогу, взволнованно глядя на него сверху вниз.       — Сону?       — Я хочу на воздух, извини… Растерянность и лёгкий страх тоже не играют Чонсону на руку, поэтому Сону удаётся всё же проскользнуть между его боком и вторым креслом, убегая.       — Спасибо, — только и успевает бросить медсестре Чонсон, прежде чем срывается с места и нагоняет Сону в небольшом предбаннике, в последний момент успевая вцепиться в рукав его свитера, чтобы не дать открыть дверь.       — Хён, пусти, — Сону крепко стискивает пальцами ручку, но Чонсон не пускает. Не может. Пока не узнает, что Сону видел, почему так рано вернулся и может ли он пообещать ему, в случае чего, не говорить ничего Чонвону…       — Будущее, — путается в собственных мыслях Чонсон. — Что ты видел, Сону?       — Я не…я имею право молчать.       — Я знаю. Знаю, Сону, но, пожалуйста. Слишком узко, слишком близко к коридору, слишком опасно. От Сону пахнет сливочными леденцами с клубникой. Чонсон впервые это замечает, когда Сону медленно оборачивается к нему.       — Разве я хоть когда-то обижал тебя? — совсем тихо спрашивает Чонсон. Ответом ему служат крепко сжатые в линию губы и отрицательный кивок. Он вздыхает, ненавидя себя за следующие слова, но… — Ты…ты доверяешь мне, Сону?       — Ну нет… — Сону пытается освободиться от руки Чонсона, несильно сжимающей его локоть.       — Я знаю, знаю, это манипулятивный вопрос, но, Сону, пожалуйста…это важно. Сону перестаёт вырываться. Вздыхает поглубже, ненадолго закрывает глаза, чтобы открыть их затем с переполняющим темнеющие радужки укором, и также тихо спросить в ответ:       — А ты, хён? Что ты видел? — и, не давая Чонсону и рта раскрыть, так непривычно для него твёрдо припечатывает сверху: — Ты ведь сказал Чонвону неправду. В горле застревает вдох вместе с вопросом «откуда?», но Сону говорит вновь, опережая:       — Я доверяю тебе. А ты, хён? Туше. Чонсон виновато опускает голову, разжимает пальцы и отпускает Сону, отступая немного, чтобы не мешать ему открыть дверь, но…       — Я ничего не видел, хён.       — Что… — опешивше вскидывает голову Чонсон. Выдаёт себя, наверняка, с потрохами, но он так удивлён, что сдержаться не в силах.       — Я… — Сону краснеет и быстро отворачивается, облизывая пересохшие обкусанные губы. — Я услышал…стоны. И сразу ушёл. Потому, что…кто бы там ни был: парень мой, жених, муж н-не важно, — мотает он головой; Чонсон на последнем варианте холодеет, насколько это близко. — Я не очень хочу разглядывать лицо того, кто там со мной во время…ты понимаешь. Это как-то…       — Не очень.       — Да. Но я вернусь сюда на неделе.       — Что? Зачем?       — Извини, хён, — поводит плечом Сону, открывая дверь. — Я очень хочу домой. Чонсон ещё несколько секунд стоит, пытаясь понять произошедшее, пока не бросается за Сону следом. Домой. Дом их — и сейчас в одном и том же месте.

— — - — - — - -

      «Я вернусь сюда на неделе,» — на повторе крутится у Чонсона второй день после посещения Комнаты. Весь прошлый день Сону не покидал общежитие, даже не пойдя на пары, как и Чонвон, решивший, что прогулка в будущее его сильно помотала. Только вот отчего в Институт не пошёл Сону — было неизвестно. Из комнаты он не выходил даже на ужин, а потому спросить возможности не предоставилось. Утром же, однако, Чонсон, проснувшись пораньше, застал Сону в кухне, привычно следящим за птицами, щебечущими в кормушке, которую делал Хисын полгода назад. Только вот улыбки привычной для такого момента — на лице Сону не было. Он крутил в руках кружку, кусал снова губы, из-за чего видны были его брекеты, которые он обычно всеми силами старается прятать. Чонсон так и стоит в дверях, глядя на него. На солнечный свет, проступающий из-за кружевных занавесок и ложащийся на бледную кожу, усыпанную веснушками. У Сону все щёки в веснушках. И тень от длинных ресниц на них падающая, когда разноцветные глаза закрываются. Тёмно-каштановые, слегка вьющиеся на затылке, прямо над лебединой шейкой волосы. Чонсону никогда не было дела до кого-то, кроме Чонвона, но Сону — объективно красивый. Со своими особенностями, ярко выделяющимися на маленьком личике глазами, полными губами, скрывающими небольшие цветные камешки брекетов, растрёпанной тёмной чёлкой, спадающей на нахмуренные густые брови. Приходится встряхнуть головой и прокашляться, когда Чонсон понимает, что может разглядеть это всё уже не в профиль лишь потому, что Сону смотрит на него в упор. Давно ли он его заметил?       — Привет, — взмахивает он рукой неловко, проходя в кухню.       — Привет, хён, — бормочет Сону, прячась за кружкой. Обычно, в такие моменты, Чонсон заваривает себе кофе, делает тосты и садится за стол. В молчании, под жужжание лишь техники, чириканье птиц и едва слышные причмокивания Сону, потягивающего свой утренний чай. Сегодня же молчать было невозможно. Тело зудело, кончики пальцев немели, потому что хотелось так много всего узнать, сказать, спросить…но Чонсон не знал: надо ли? Не рано ли ещё? Насколько нормальным будет спросить у Сону, когда тот пойдёт в Комнату Будущего? Насколько он Сону напугает своим напором и непонятными расспросами, пока не сможет, наконец, разобраться в себе и решить хоть что-то… Впервые в жизни от звука готовых тостов, Чонсон вздрагивает всем телом. Мысли в рассыпную бегут, оставляя его с пустотой в голове. Как бежит и Сону из кухни, бросая тихое: «приятного аппетита». И бежать за ним смысла нет. По крайней мере, не сейчас, когда в любой момент из комнат могут начать подтягиваться ребята или Чонвон. Будет совершенно невозможно никому из них объяснить: зачем он говорит с Сону посреди тёмного коридора так тихо, словно у них есть какой-то секрет. Который есть, на самом-то деле. Но о котором ещё пока не знает сам Сону.

— — - — - — - -

      Солнце, как на зло, яркое. Слепит со всех сторон, что не отвернуться, будто издевается. Не даёт спокойно взглянуть на двери Института, в окна третьего этажа и в лица проходящих мимо студентов. Конечно, Чонсон вряд ли Сону с кем-то спутает, но со способностью того мимикрировать под любую внешнюю среду — он бы не удивился, если бы пропустил. Но пока, он стоит у главных ворот, засунув руки в задние карманы джинсов, пинает камешки, крутясь на месте, и ждёт. Чонвон на вторые сутки остался дома, притворяясь больным, но на самом деле пересматривая по третьему кругу какую-то слезливую дораму, с Хисыном в обнимку. Старший наверняка подначивает Чонвона, сетуя на «я же говорил», но Чонсону только это и на руку. Пока он здесь, в ожидании окончания пары Сону, Чонвону нужен кто-то вместо него дома, кто сможет забить его красивую головку мыслями о том, что Комната — одна сплошная ложь. Кто-то, кто не Сонхун со своими тупыми шуточками, способными довести, если не до слёз, то до драки точно. Вздыхая, Чонсон нервно потирает щёки ладонями, зачёсывает назад волосы, и устремляет взгляд прямиком в ослепляющее солнце. Быть может, выжги оно ему глаза, он не узнает, что там в будущем на самом деле? Может это и правда всё одна сплошная ложь и зря он так переживает? Игры разума. Издевательство над любопытными идиотами. Он охает и выдыхает последний воздух из лёгких, когда в него врезаются, бодая макушкой грудную клетку. Ослепляя сочной зеленью и жжённым сахаром одновременно.       — Хён? — глаза Сону округляются, а расцелованные солнцем щёки розовеют. — Извини, я не…не сильно задел?       — Вообще не ощутимо, — мотает головой Чонсон.       — Хорошо. Ну… — сцепляя пальцы на ремешке от сумки, Сону потупляет взгляд. — Увидимся вечером…       — Стой, Сону! Он снова обхватывает Сону за локоть, ощущая, как напрягается чужое тело, и не даёт уйти.       — Что-то случилось? — хмурится Сону.       — Нет. То есть…я хотел поговорить о вчерашнем. Вне общежития.       — Оу…       — И, если можно, где-то не рядом с воротами Института. Сону пожимает губы и едва заметно дёргает рукой. Чонсон сразу же разжимает пальцы и отпускает его, затаивая даже дыхание в ожидании ответа. По лицу Сону заметно, что шестерёнки в тёмной голове так крутятся, что больно. Он кусает в который раз губы, тяжко вздыхает…и кивает нехотя.       — Хорошо. По дороге в общежитие?       — А ты…ты туда, да? — криво уточняет Чонсон. Сону не отвечает. Поправляет лишь сумку на плече и выходит с территории Института первым. Когда они заворачивают в сторону дома и ровняются, Сону напоминает Чонсону о том, что он не просто его после пар встретить решил.       — Говори, хён.       — Ты сказал, что я солгал вчера.       — Да.       — Почему? Почему ты так сказал? Чонсону кажется, что он ослышался. Что слух его собственный подводит уже от нервов. Но Сону совсем неслышно усмехается. Правда, как только Чонсон бросает на него удивлённый взгляд, — напряжённое и слегка хмурое выражение лица неизменно. И, может, ему и правда послышалось…       — Это было очевидно, хён. В груди закручивается неприятная буря. Потому, что если Сону с полпинка прознал про ложь, может и Чонвон ему не поверил? Что, если пока Чонсон тут удерживает Сону от поползновений в будущее, туда прямо сейчас заглядывает Чонвон? Что он не дома в комнате с Хисыном, а в Комнате Будущего…       — Но, боюсь, только для меня, — добавляет Сону.       — Что ты имеешь в виду?       — Ты спросил Айрин-ши, медсестру, про правдивость будущего. Это было…это явно не был просто вопрос из праздного любопытства, — и из-за лёгкой шепелявости, некоторые слова его получаются совсем уж мягкими и отчасти даже забавными. В хорошем смысле забавными. Чонсон редко слышит, как Сону говорит так много, так что даже и не имел особой возможности заметить, как часто на самом деле шепелявит Сону. И как это…мило. На самом деле мило, больше чем забавно. — А после, когда Чонвон вернулся в панике, — отрезвляет мысли Чонсона Сону, — ты солгал ему самую очевидную ложь на свете. Вспомнил шутку Хисына, потому, что от стресса, твой мозг не смог так скоро сгенерировать историю лучше. Но…это Чонвон. Он выдыхает это как-то…обречённо?       — Извини, хён. Нам лучше закрыть…       — Нет, Сону. Резко тормозя, Чонсон перекрывает Сону путь, вглядываясь в затопленные печалью глаза. Отвечая, возможно, на свой вопрос о влюблённости. Слишком очевидно блестит разноцветная радужка и дёргается нервно уголок полных губ.       — Я наговорил слишком много и так. Да, пожалуй, больше, чем за последние полгода Чонсон от него слышал.       — Пожалуйста? Я ведь не буду ругаться с тобой, в самом деле.       — Ты — нет.       — Никто не будет. Этот разговор останется только между нами… Эти слова как-то странно отдаются в них обоих. Чонсон замечает это по тому, как вдох Сону обрывается, заставляя его кашлянуть.       — Ты не обижаешь людей. Так что, я уверен, ты не собираешься сказать что-то неприятное.       — К сожалению, — поджимает губы Сону, опуская взгляд на мысы своих серых кроссовок и сжимая крепче лямку сумки. — Чонвон, при всём его гениальном порой мозге, верит тебе так легко, что, даже если бы ты сказал, что инопланетяне не выдумка, он поверил бы, не задумываясь. И ты знал это. Чонсону не удаётся ответить на это, потому, что вновь подняв на него нечитаемый взгляд, в котором не осталось и следа печали, Сону произносит разом:       — Ты увидел будущее без него, хён. И испугался. И вот почему ты солгал Чонвону. Ты не хочешь, чтобы сейчас боялся ещё и он, пока ты не придумаешь, как решить всю эту ситуацию. Пока ты тянешь время. И Чонсон не знает, что шокирует его больше. То, как легко прочёл его Сону. То, что он теперь знает правду, которую и подтверждать не надо, она очевидна для него теперь тем более, после реакции Чонсона. Или то, что он так внимателен ко всем, хотя кажется, что он постоянно сидит за запертой дверью своей комнаты. Сону не даёт ему ответить и в этот раз, будто и вовсе читая мысли. В уголках губ залегает тоска.       — Когда ты — тень, наблюдать за миром вокруг так легко, — его тихий шепелявый голос прокрадывается под самую кожу; не то из-за смысла и самих слов, не то из-за тона негромкого, так ярко контрастирующего с оживлённой улицей, в который приходится вслушиваться. — Но я никому не скажу, хён. Тени — не разговаривают. Оставляя Чонсона одного посреди, накрывшей дорожку, тени раскинувшегося дерева, Сону исчезает в ослепляющем солнце, залившем улицы.       « Я доверяю тебе. А ты, хён?» Оборачиваясь вслед Сону, Чонсон выдыхает неслышно:       — Я должен…

— — - — - — - -

      И он правда пытается. Когда вечером путается пальцами в волосах Чонвона, пока они вновь вчетвером устраивают вечер кино. Когда даже смеётся над шутками из фильма, ловя заливающегося смехом Чонвона на свои колени. Когда устраивает с Сонхуном поединок: кто поймает ртом больше всего попкорна. Когда ещё позже ночью, сцеловывает с губ Чонвона рваный стон, сбивая в пальцах подушку под головой младшего.       — Я люблю тебя, хён, — удаётся прошептать Чонвону, пока он из последних сил цепляется за чужие голые плечи.       — Люблю тебя, детка, — горячим дыханием выпаливает Чонсон, накрывая его тело своим. Потому, что любит в самом деле. Давно уже, долго, так естественно, как дышать. Замыкает в объятиях, покрывая поцелуями подставленную шею и линию челюсти. Надышаться не может, забывая в какой-то момент ночи о чёртовом будущем совсем. Как и не было. Как страшный сон. Переплетаясь с Чонвоном ногами под сбитым одеялом, прижимая его к своей груди и думая лишь о том, сколько ещё должно пройти времени, чтобы они поженились и всё встало на свои места? После выпуска? В последний год? Когда самое лучшее время для заключения брака, если ты вместе, кажется, уже всю сознательную жизнь? Он даже почти позволяет проникнуть в голову мысли о том, сколько времени прошло у них с Сону, прежде чем они поженились, но быстро берёт себя в руки. Не в этот тёплый вечер, не в эту жаркую ночь, ни даже пасмурным утром с прохладным и свежим ветром в лицо — он не хочет думать о чём-то, кроме руки Чонвона в его, пока они идут в Институт. И даже, когда встречаются между парами на излюбленном подоконнике на третьем этаже, где Чонвон уже привычно укладывает голову на плечо Чонсона, стоящего между его ног и поглаживающего спину. Рядом также привычно ведут ленивые перепалки Сонхун и Хисын. Где-то в своей аудитории, наверняка, также привычно читает очередную книжку Сону… Рука Чонсона в волосах младшего сжимается невольно, из-за чего Чонвон шипит и ойкает.       — Хён, ты чего?       — Прости, — тут же целует Чонсон его в макушку, отстраняясь. — Вспомнил, что забыл кое-что.       — Что? — Чонвон перехватывает его руку, ненадолго сплетая пальцы, пока Чонсон пятится, стараясь не смотреть так очевидно в окно за спиной младшего. — Сходить с т…       — Нет. Нет, детка, поболтай пока с ребятами. Я скоро. Ложь. Снова. Потому, что он не знает, как скоро. Потому, что пока он выбегает на улицу с проклятого третьего этажа, Сону умудряется перейти дорогу на противоположную сторону улицы. И пойти явно не в общежитие. А в сторону Комнаты. Чонсон срывается на бег, пытаясь извиняться попутно перед теми, в кого врезается. Едва дышит, пока проскакивает на последние секунды зелёного. Задыхается почти, пока думает о том, что у Сону вообще-то ещё одна пара. И как же ему сказочно повезло, что он вообще его увидел.       — Эй, Сону! — окликает он, тормозя кроссовками по выложенной плитке и опираясь об острые плечики, сжавшиеся под тонкой тканью белой рубашки. Сону, который должен был привычно читать, сидя на перерыве в аудитории, также привычно испуганно смотрел сейчас на чуть дышащего Чонсона, держащегося за него. Он лишь едва поводит плечами, но его понимают в тот же миг, убирая руки, но теперь упираясь в собственные колени и переводя дух.       — Я думал…у тебя ещё пара, — сипит Чонсон.       — Отменили, — хмурится Сону. — Что-то…       — Ты в общагу, да?       — Нет.       — Вот чёрт, жаль, — тянет Чонсон, выпрямляясь. Надеясь лишь на то, что готовящуюся ложь Сону так быстро не распознает. — Я хотел попросить тебя зайти в магазин.       — Меня? — приподнимает брови Сону. И, если и верит в эти слова, то с большим трудом.       — Да, ты же раньше всех бы там оказался.       — Ну…извини. Мне в другую сторону. Задерживать его, снова цепляясь за руки, кажется Чонсону уже даже каким-то ненормальным, поэтому он решает сменить этот жест на ненормальность другую. Выскакивает на дорогу перед Сону вновь и…идёт спиной, молясь, чтобы не попалось под ноги ничего лишнего.       — Хён?       — Ты в Комнату, да? Но Сону останавливается. Смеряет его недоверчивым взглядом и тянет манжеты рубашки вниз, скрывая пальцы. Кусает вновь губы, вглядываясь в глаза так, будто и правда может читать мысли. Чонсон даже на долю секунды старается думать буквально ни о чём, но…если Сону и умел бы это — у них давно бы состоялся другой разговор.       — Ты…знаешь, — поджмая губы, Сону делает полшага в сторону. — Ты пугаешь, хён.       — Извини, правда… Взгляд Сону внезапно меняется. Вместо настороженности и подозрения, в нём вспыхивают слёзы, которые он даже не скрывает. Или не может. Его нижняя губа начинает дрожать, и он поджимает их так, что подбородок забавно съеживается…было бы забавно, если бы из разноцветных глаз вдруг не скатились две дорожки по веснушчатым щекам. Побледневшим настолько, что бледная и без того кожа Сону показалась сероватой.       — Сону…       — Тебя что… — скрипит Сону сквозь поджимающиеся дрожащие губы; новые потоки слёз омывают лицо. — Нет? Т-тебя нет в будущем? Т-ты…вот, что ты…скрыл?       — Что?! — Чонсон округляет глаза, вскидывая ладони. — Нет! Нет, Сону, боже, нет, я жив! Я… Он задыхается, когда Сону неожиданно вбивается в его тело своим, сжимая руками так крепко, что весь воздух улетучивается. Это длится от силы пару секунд, потому что Сону явно действовал необдуманно, и уже успел трижды испугаться такого порыва, но Чонсон всё ещё ощущает этот искренний порыв. Кулаки на спине и мокрый нос под ключицами.       — Прости, я…       — Да это ты прости, — качает головой Чонсон, зачёсывая нервно волосы со лба. — Я не думал, что…напугаю тебя и ты…       — Просто ты…       — Я понимаю.       — Я никогда бы…       — Я знаю, Сону. Тихонько шмыгая носом, Сону заплаканно смотрит на Чонсона, поводя плечом.       — Эмоции.       — Всё в порядке. Ничего, на самом деле, нет, но Чонсон правда пытается…       — Слушай, раз уж я напугал тебя. И у нас вышло такое грандиозное недопонимание, — разводит он руками, — присоединишься к нам? У нас ещё половина пары, а потом мы пойдём…все…       — Гулять? — пробует Сону.       — Да! А потом опять вечер кино.       — Звучит здорово, но… — он машет головой. — Не думаю, что это хорошая идея, хён. Вряд ли ребята будут в восторге видеть меня ещё и вне общежития.       — Ну, нам по двадцать два и давно пора взрослеть, — криво усмехается Чонсон. — В конце концов, я хочу загладить вину. Ты…всерьёз, похоже, испугался.       — Смерть — это страшно. Даже, если мы вовсе не друзья…ты единственный, кто защищает меня порой.       — Так ты просто испугался, что без меня некому будет ругать Хуна? — прыскает он смешком. И вновь видит то редкое явление. Сону осторожно улыбается, кивая.       — Именно этого, хён. В груди у Чонсона что-то неприятно скребёт. Потому, что теперь они оба знают, что не этого испугался Сону. И так, мысли о нём, о их будущем, возвращаются в голову Чонсона вновь, заставляя улыбку стать неестественной. Потому, что под ней — бардак.       — Подождёшь тогда нас внизу? У ворот.       — Но я… Сону уже поднимает руку, чтобы указать в сторону лабораторий, но спотыкается о взгляд Чонсона. На личике его так отчётливо видна борьба, что старшему даже немного за это стыдно. Совсем немного…       — Окей, — сдаётся Сону.       — Здорово, — улыбается чуть шире Чонсон, подзывая его к себе. — Ты не голоден? Можем все вместе зайти сначала куда-нибудь…

— — - — - — - -

      Чонсон знал, что Сону был прав, и ребята были не шибко рады Сону, когда вывалились из Института смеющейся гурьбой. Но, в конце концов, нередкие совместные ужины, проживание и хорошая погода — сделали своё дело. И, пока они наслаждались ярким солнцем, обсуждая всё на свете, ели стрит-фуд и, смеясь перепрыгивали разломы в земле, всё было так…хорошо? Сонхун почти не задирал Сону и Чонвона, Хисын почти не ворчал на Сонхуна, когда тот лез обниматься, передразнивая Чонсона, что прижимал за плечи Чонвона к себе, даря лёгкие поцелуи круглым от улыбки щекам. Всё было хорошо. И особенно благодарное и тихое «спасибо за день, хён» в темноте коридора, когда они с Сону столкнулись перед сном. Всё было хорошо, и Чонсону даже показалось, что он всё исправил. Что, может быть, будущее отражало какую-то искажённую, одну из версий, но вот он — герой, что соединил всех, устроил такой отличный день, и теперь-то не о чем переживать… Рука его расслабленно перебирает светлые кудри, пока голова Сону покоится на груди. Их ноги переплетены, на диване рядом тарелка со снеками, а на плазме какая-то передача. По стенам вокруг — небольшие свадебные фотографии. Блеск кольца на собственном пальце почти выжигает сетчатку, и Чонсон, сжимая челюсти, сжимает и пальцы, возвращаясь обратно. Открывая глаза в Комнате.       — Выглядите не очень, — отмечает Айрин, откладывая обруч на столик. — Мне пособолезновать?       — Ещё рано, — бормочет Чонсон, натягивая футболку и слезая с кресла.       — Всё так плохо?       — У вас…как у вас с рабочей этикой?       — Простите? — давится вздохом Айрин, вскидывая брови.       — Если я поделюсь с вами чем-то, вы никому не скажете? Врачебная клятва распространяется на что-то?       — На всё, что происходит в этой комнате в рамках закона. Поджимая губы, Чонсон неуверенно делает шаг в сторону двери, но всё же оборачивается.       — Что, если…что, если я в данный момент нахожусь в прекрасных отношениях с человеком и не планирую его бросать, а в будущем…       — У вас кто-то другой? — догадывается Айрин, дожидаясь судорожного кивка. — Чтож, тогда… — разводит она руками, улыбаясь сочувственно. — Это жизнь, молодой человек. Так случается. Сегодня вам кажется, что вы держите за руку любовь, что до гроба. А завтра эта любовь, в которой вы души не чаете — вам изменит. Уйдёт. Попросту скажет, что ждал лучшего варианта, а с вами было удобно и привычно. В конце-то концов, — цокает она языком, — вы поймёте, что любовь эта — никакая не до гроба. А просто что-то сильное, приятное, но…не вечное. И вас ждёт, а возможно и встретило уже — что-то сильнее. Ярче. То, что и впрямь может быть вашим — «навсегда.» Думал ли он когда-нибудь о том, что Чонвон — не его «навсегда»? Что может произойти такого, что его «навсегда» — внезапно станет Сону? Как можно кого-то полюбить потом, когда ты знаешь уже сейчас, что должен будешь, но ты всё ещё любишь другого? Чонсон вырывает из себя сухое «спасибо» и покидает лаборатории, единственным пока ещё спокойствием отмечая то, что Сону добрых три дня не рвётся сюда же. Не думает, не выглядит загруженным, почаще выползает из комнаты и даже вечера перед сном проводит, пусть и за всё теми же книжками, но уже в общей комнате, игнорируя смешки Сонхуна. А в будущем, ютится в объятиях Чонсона, лёжа перед телевизором и наблюдая за какой-то тупой передачей… Распахивая дверь в их с Чонвоном спальню, Чонсон на ходу стягивает футболку, заставая младшего, сидящего на краю кровати и потягивающегося, врасплох. Опрокидывая на спину и бесцеремонно врываясь в рот с нетерпимым поцелуем. Жмурясь крепко и сжимая в руках Чонвона так, будто в последний раз. Пока ещё, конечно же, нет, но… Он тяжело дышит во влажную кожу на ключицах Чонвона, пока тот ласково перебирает его взмокшие волосы пальцами, переводя дыхание. Посмеивается беззвучно неожиданному порыву, водит короткими ногтями по спине, вырисовывая успокаивающие узоры. Которые не успокаивают. От которых хочется плакать, зарываясь в пахнущую лавандой кожу, обнимая до хруста костей и шепча задушено только «прости». Потому, что это всё, что Чонсон может сделать. В ямку между зацелованной шеей и искусанными плечами, Чонсон роняет молчаливые слёзы, впиваясь пальцами в тело Чонвона до боли.

— — - — - — - -

      Ещё неделю. Ровно столько дают ему вселенная и Сону, закопавшийся в учёбе и забывшийся вечерами кино. Неделю крепких объятий, неделю таких частых признаний в любви, как никогда раньше, неделю самых сладких поцелуев. Чонсон и сам не знает, почему ведёт себя очевидно так, будто прощается, но, возможно…он просто пытается урвать это время? Не зная, когда жизнь его отнимет. И, может, было бы лучше и впрямь увидеть через пять лет свою надгробную плиту, чем… Сидя на диване с ребятами и поглаживая бездумно ноги Чонвона, делающего маникюр Хисыну, Чонсон вздрагивает от хлопка двери.       — Сонх… — его взгляд останавливается на Хуне, сидящем у кресла, в ногах Хисына, и приподнявшем вопросительно бровь. — О, я думал это ты на очередное свидание свалил.       — Моему свиданию сейчас твоё свидание зачем-то малюет ногти, — фырчит Сонхун, обхватывая губами горлышко бутылки пива. Колечки пирсинга глухо бьются о стекло. Чонсон хмурится, непонятно правда от чего именно. — Не куксись, я шучу. Сонхун хрипато смеётся, получая от Хисына пинок, но тут же припадая к голому колену губами, затем и зубами. Хисын смеётся теперь тоже, вырываясь из чужой хватки. Взгляд Чонсона на них размывается. Он подумает об этом позже. Но, если все здесь… Чонсон перекладывает ноги Чонвона на диван, торопливо поднимаясь с него и ловя вопросительные взгляды.       — Телефон в комнате остался. Я сейчас. Только вот, даже когда телефон находится в его руках — спокойнее Чонсону не становится. Потому, что трубку Сону не берёт. Комната его — заперта на ключ. И как только так тихо прошмыгнул? Хватает пары минут, чтобы накинуть бомбер и начать молиться о том, чтоб успеть перехватить Сону в лаборатории. Куда Чонсон надеется, тот отправился.       — Я сбегаю в магазин, — заглядывает он в гостиную. — Колы захотелось.       — Возьми мне шоколадку с карамелью, — кричит Чонвон, не отрываясь от маникюра Хисына.       — А мне ещё пива, — отзывается Сонхун, на что Хисын тут же ворчит:       — Обойдётся, возьми ему минералки… Но голос его уже пропадает за входной дверью, куда Чонсон вылетает, на ходу надевая кроссовки. Если Сону не на такси, то он сможет догнать его даже по дороге. Освещённая до лаборатории одна, а Сону слишком пуглив, чтобы срезать через гаражи. Чонсон срывается по лестничным пролётам, не переставая звонить, но противные гудки перемежаются с грохотом подошвы его кроссовок о бетонные ступени и…ничего. Сону так и не отвечает. Пролетает, конечно, шальная мысль, что Сону и вовсе сейчас просто идёт на свидание, но… Пусть Чонсон его и плохо всё ещё знает, но он точно знает, что вряд ли Сону встречался бы с кем-то, бросая на него такие красноречивые взгляды за завтраком и по вечерам, думая, что делает это совсем незаметно. Для других — возможно. Но у Чонсона уже на это паучье чутьё. Он буквально ощущает взгляд Сону, где бы тот ни находился. Только вот сейчас он ощущает лишь растущую в груди тревогу, долбящий по вискам пульс и монотонно крапающий по макушке дождь. Чонсон шипит, вылетая с территории общежитий и бросаясь в сторону лаборатории. Никогда особой спортивной формой он не отличался, и бегуном заядлым не был, но бежит сейчас так, будто от этого… Так, потому, что от этого зависит его жизнь. Бежит, размазывая кулаками по щекам усиливающийся дождь и предательские капли слёз. Бежит, не чувствуя уже ног, но чувствуя боль, разгрызающую изнутри и рвущуюся громким рыком наружу. Бежит быстрее, когда замечает впереди выделяющийся ярким пятном радужный зонт. Никто из них этого не заслуживает. Никто из них не должен был узнать об этом раньше, чем всё случится. Никто из них не виноват. Пока что.       — Сону! — кричит он охрипше, попадая в очередную лужу. — Сону! Он буквально врезается в него, обернувшегося и ошалело уставившегося. Чонсон бы на себя не просто уставился. Обматерил бы, заставил пойти к психиатру и пару сотен уколов от бешенства сделать с таким сталкерством, но…это Сону. И он лишь пытается не уронить зонт и неуклюже поймать Чонсона, валящегося на него от бессилия, но пытающегося стоять на ногах, что подламываются.       — Что произошло? Хён, что случилось?       — Не ходи туда. Пожалуйста, не ходи… У него нет особой лжи. Нет причин и ещё десятка придуманных историй. Есть только хлюпающий в кроссовках дождь, грязь под ногами и в душе, и правда такая же колючая, как капли, бьющие по лицу, как взгляд разноцветных глаз, режущий на живую. Правда, которую он предпочёл бы не знать сейчас. Которую он бы так не хотел, чтобы Сону узнал сейчас…       — Почему? — непонимающе хмурится Сону. — Хён, ты…       — Ты не…не надо. Пожалуйста, не сейчас…       — Что… Но Сону был слишком внимательным…       — Что ты увидел в будущем, хён? — заглушаемый льющимся стеной дождём, Сону отодвигается; руки Чонсона скользят вниз с его плеч, теряя хватку. — Что ты видел?       — Сону…я прошу тебя…       — Ты не мог видеть мою смерть — совершенно точно. Я вряд ли бы через пять лет всё ещё крутился где-то рядом с вами. Только, если не…       — Прости меня. Глаза Сону закрываются, трепеща ресницами, а зонт валится из ослабевших пальцев, цветным калейдоскопом опадая на залитый лужами асфальт. Его щёки намокают также быстро. Чонсон позволяет себе лишь один взгляд, замечая осколки улыбки в уголках потемневших искусанных губ.       — Ты такой эгоист, хён, — сквозь слёзы шепчет Сону. — Ты был не вместе с Чонвоном там потому, что…       — Прости меня.       — …ты был со мной? — неверяще выдыхает он, открывая, наконец, глаза. — И ты все эти дни…вся твоя доброта, вечера и…ты просто пытался не дать мне увидеть. Ты…какой же ты эгоист. Впервые, за всё время, что Чонсон его знает, что знает это мягкое лицо с немного вскинутыми бровями, со следящими внимательно разноцветными глазами и слегка вытянутыми из-за брекетов полными губами…он впервые видит лицо Сону с тенью злости и такого глубоко разочарования. В нём. Никто из них не заслуживает этой боли…       — Ты знал все эти дни, — и даже шепелявость его сейчас не делала слова мягче, она звучала, как помехи, как искажение в телевизоре, острые линии, перерезающие едва дышащее горло. — Знал, но молчал и не давал узнать мне, лишь бы в твоей жизни ничего не поменялось.       — Нет, это… Сону, это не так.       — Ты был единственным, в ком я видел защиту, — срывается на всхлип Сону. — И ты стал единственным, кто действительно смог сделать мне больно.       — Сону, послушай! Отдёргивая руку от резкого рывка, Сону отступает назад, не давая Чонсону себя коснуться.       — Если наше будущее неизменно, то я понятия не имею, хён, каким образом мы вообще сможем быть вместе, — подхватывая трясущейся рукой зонт, Сону разворачивается на пятках, добивая чуть слышным: — Но, если оно действительно таково — я должен это увидеть. И, как знать, может…       — Я дважды был там, — бросается словами в ответ Чонсон. Раня также, если не сильнее, потому что Сону спотыкается буквально.       — Что ты?       — Я был там недавно. Будущее неизменно, Сону. С волос его на щёки кривыми дорожками льётся дождь, стеной вставший теперь между ними. Чонсон просто хотел защитить своё настоящее от своего же будущего. Он просто хотел немного времени здесь…       — Что ж, — передёргивает плечами Сону, поправляя над собой зонт, хоть и вымокнуть уже успел весь до нитки. — Тогда, это хотя бы будет честно. В этот раз Сону уходит, но Чонсон не идёт за ним. Не остаётся даже ждать внизу. Он уходит тоже. Туда, где его пока ещё ждут.

— — - — - — - -

      Только он, как оказывается к двум ночи, ждёт Сону. Который так и не возвращается из лаборатории. До которого никому из ребят дела нет. Не включая в кухне свет, Чонсон гоняет по столу свой телефон, на экране которого светится очередной, кажется тысячный уже, дозвон. Но Сону по-прежнему не принимает звонок. И Чонсон хочет надеяться, что он просто в каком-то мотеле спит? А, может, у какого-то никому неизвестного друга? Или, хотя бы, где-то в лаборатории ему предоставили комнатку? Вперемешку со звонками, Чонсон шлёт беспорядочно сообщения с просьбами вернуться, потому что общежитие — дом Сону тоже. Но ответа не следует. Стрелка настенных часов над холодильником ползёт к трём. Терпение и волнение Чонсона ползут к взрыву. Просто потому, что он не знает, кажется, ни черта. Родители Чонвона — врачи. Родители Сону — есть ли они у него вообще? У Чонвона друзей — половина Института. У Сону — кроме него, разве что только книжки. Да и его, если быть честным, у Сону тоже нет, как и не было. Друг — не то слово, которое к Чонсону бы подошло. Даже, если бы Сону не был в него влюблён. Друзья так, как Чонсон — не поступают. Но друзья и не видят будущего, перечёркивающего к чертям всё спокойное настоящее. Чонсон зарывается пальцами в волосы, оттягивает их до шипящей боли, скрипит зубами. Потому, что каким хорошим бы он не пытался казаться, но Сону неизбежно прав. Он — эгоист. Который ни черта о других не думал. Ни о Чонвоне, продолжая делать вид, что всё у них хорошо сейчас и будет потом, скрывая ложь. Ни о Сону тем более, не позволяя ему узнать правду тоже и играя в чересчур заботливого соседа, каким раньше не был. О себе, в общем-то, он тоже не очень-то и подумал. Всё дерьмо, по итогу, разбирать всё равно ему. К половине четвёртого, он срывается. Одевается, оставляет на холодильнике записку о том, что ушёл искать Сону…и уходит правда. Не знает, правда, куда идти, но идёт по залитым дождём дорогам. Сначала в лаборатории, но те оказываются закрытыми. После в Институт, но и там дальше охранного поста его не пускают ни под каким предлогом. Мотелей местных — особо нет, да и в те он бы сам не сунулся, вряд ли туда пошёл бы Сону. Да и…есть ли у него вообще с собой деньги? Это заставляет шестерёнки в голове Чонсона шевелиться быстрее. Сону посреди ночи без денег…из-за него. Хуже не придумаешь, особенно, когда пытался, вроде как, всех спасти. Он перебегает по тёмным улицам от одной к другой, ёжась от прохлады и влажности воздуха. Надеясь уже увидеть хоть что-то открытое, кроме остановок и табачных киосков. В этот раз, надежда всё-таки протягивает ему руку, которой указывает на небольшое ночное кафе через дорогу. Чонсон никогда не перебегает на красный. Но на часах полпятого утра. А за панорамным стеклом, сжавшись в комок, на одном из диванов сидит Сону. Чонсон врывается в тёплое помещение, даже не сдерживая облегчённого вздоха и направляясь прямиком к дальнему столику. Трепыхания Сону теряются под чужим бомбером, когда Чонсон, не мешкая, падает на диван рядом с ним и сгребает в крепких объятиях. Прижимает к себе продрогшие от ночной прохлады плечи, упирается подбородком в пропахшую дождём и немного сладостями из кофейни макушку, позволяет холодным ладоням найти своё место на его спине. Он правда за него волновался. И вовсе не потому, что знает и видел их будущее. Это просто Сону. Которого он с первого дня защищает от чужих шуток. Который забывается порой и не выползает к ужину, зачитавшись очередной книгой. Который изо всех сил старается зачем-то скрыть брекеты, но, когда улыбается, цветные камешки мило переливаются, оттеняя такие же разноцветные и необычные глаза. Это просто Сону. О котором, кроме Чонсона, кажется, не волнуется никто. И, если уж Чонсон и эгоист, то хотя бы не бесчеловечный и не хладнокровный.       — У меня белые волосы, — бормочет ему в шею Сону. Туда же пуская незаметные слезинки, утекающие под ворот кофты.       — Красиво? — также тихо шелестит в тёмную макушку Чонсон.       — Да. Очень. Очень…       — Прости меня, Сону, — объятие становится крепче. Не только с его стороны. Пальцы Сону сгребают кофту на спине, под лопатками. Чонсон вздрагивает, но не отстраняется. Так вот каково это: ощущать на себе его руки. Держать его в руках… Чонсон проглатывает ком в горле, чувствуя слабый кивок Сону.       — Я поступил бы также, — отзывается он. — Я думаю. К тому же…эй, это будущее. Целых пять лет и…никто не говорит тебе расставаться и…не надо.       — Я знаю, но… — жутко хочется по привычке запустить пальцы в волосы, успокаиваясь прикосновением, но…это не Чонвон. И касаться Сону так — нельзя. Пока. — Это влияет уже. Я видел итог, но я не знаю, как к нему прийти.       — Если бы мы ничего не видели — ничего бы не изменилось. Мы бы также жили дальше. Каждый за своей дверью. Каждый своей жизнью.       — А, может, будущее и сформировано от этого момента? Цикл. Всё там так, как мы видели потому, что мы увидели это здесь?       — Звучит, как хорошая отговорка, хён. Сону отстраняется. Лишает тепла и покоя рук, которые Чонсону приходится теперь неуклюже сложить на коленях. Он смотрит на Сону немного смелее, немного иначе. Прослеживает путь влажных дорожек к поджатым губам и подбородку. Неосмысленно тянется, поддевая одну из капель костяшкой пальца, смахивая. Узнавая, что кожа Сону — даже от влажности слёз — бархатная. Как ненастоящая. Это пока не меняет в нём ничего. Кроме нового о Сону знания. Пока…       — Ты должен вернуться домой, Сону.       — Я вернусь после пар, — кивает тот, упираясь взглядом в пустой стаканчик из-под кофе на столешнице. — Не хочу туда сейчас. Хочу…подумать.       — Я никогда не желал тебе ничего плохого, — потирая лицо ладонями, выдыхает Чонсон.       — Я знаю, хён. Но ты сделал то, что сделал. И за это ты всё ещё жуткий эгоист. Так нельзя было.       — Я испугался.       — Ты испугался, — соглашается Сону. — Но, как думаешь, не страшно было мне узнать, что через пять лет я вместе…с тобой? И узнать это…узнать не внезапно, не хорошей новостью, какой это, возможно, могло бы стать. Узнать это так, как узнал я.       — Я чувствую себя таким дерьмом… Лоб находит столешницу, ударяясь о неё. Чонсон закрывает глаза и…честно, даже ждёт, что Сону коснётся его. Плеча, головы, шеи. Чего угодно, как сделал бы Чонвон. Но Сону сидит недвижимо. И просто тихонько говорит:       — Ты и есть, хён, извини.       — Я заслужил.       — Живи, хён. Просто живи. Я не собираюсь, и никогда не собирался, разбивать вашу пару. Забудь о том, что видел и просто живи, будто этого не было.       — Это то, что собираешься делать ты?       — Это то, что мы оба должны сделать, хён. Сону устраивается удобнее в углу диванчика, скрещивая руки на груди и хохлясь воробушком. Чонсон скашивает на него взгляд.       — Ты планируешь до пар пробыть здесь?       — Да. Неплохой вариант, правда? Он даже не пытается улыбнуться, хотя голос его кажется немного насмешливым. Только молчат заплаканные глаза. И совсем побледнели обкусанные губы.       — Позволишь мне сделать кое-что для тебя, Сону? — выпрямляясь медленно, Чонсон лезет в карман за мобильным.       — Смотря что.       — Оплатить комнату в мотеле на эту ночь. Пока я искал тебя, видел парочку. Они, конечно, далеки до идеала, но на несколько часов…явно лучше, чем здесь. Если уж ты правда не хочешь возвращаться в общежитие.       — Зачем тебе это, хён? — прищуривает сонные и уставшие глаза Сону.       — Потому, что мне не всё равно. Говорить правду — оказывается позабыто приятно.

— — - — - — - -

      А думать о том, что теперь будет дальше — не очень. Номер Сону…стандартный для любого дешёвого мотеля, но весьма неплохой для того, как конкретный выглядел снаружи. Относительно даже чистое бельё на кроватях, которые разделены тумбочкой. Не прожжённые занавески и крепкий замок на двери. Чонсон недолго следит затем, как Сону стягивает всё ещё немного влажную верхнюю одежду, вешая её на спинку стула, одиноко стоящего возле небольшого столика, и собирается уже попрощаться, чтобы увидеться теперь в Институте. Но Сону поднимает сонные и немного припухшие глаза, выглядящие в полумраке комнаты совсем одинаково. Одинаково темными.       — Ты можешь остаться на пару часов, — неуверенно предлагает он, взмахивая ладонью в сторону Чонсона. — Если хочешь. Веки тяжелеют с каждой секундой, и даже тонкие подушки на узких кроватях выглядят куда привлекательнее, чем получасовой путь пешком до общежития и ещё часовые объяснения перед ребятами, без минуты сна перед учёбой. Чонсон кивает.       — Если позволишь.       — Ну, — пожимает плечами Сону, забираясь на одну из кроватей. — Места много, — кривовато улыбается он. Так много, что по итогу, расстояние в полметра между кроватями оказывается целой огромной пропастью. Сону не смотрит на него больше, кутаясь в тонкий плед и закрывая глаза. Проваливаясь в сон, кажется, за считанные секунды, чем не может похвастаться Чонсон. И, хотя, усталость держит за плечи крепко и сон к себе тянет с непреодолимой силой, что-то всё ещё держит сознание на поверхности. Что-то не даёт отключиться и погрузить всё во тьму. Что-то — под самой кожей. Самый обычный страх.       «Забудь о том, что видел и просто живи, будто этого не было,» — эхом разносится в голове голос Сону. Просто жить. Будто этого не было. Наверное, хороший план. Для кого-то, кто скрывает свою влюблённость так долго, что Чонсон о ней и не подозревал даже. Для того, кто и в самом деле, словно тень рядом с ними. Незримо почти, но всегда рядом. Это сравнение ужасно. Безнадёжно, печально. Но подходяще.       « Просто живи.» Он возвращается в общежитие уже к восьми, проспав всего полтора часа и оставив Сону немного денег на тумбочке. Ни записок, ни поцелуев в лоб, ни тоскливого взгляда у двери. Это всё не для них. Ни было, ни пока ещё, но однажды… Чонвон влетает в него обеспокоенно, сгребая в охапку и обнимая за плечи. Стрекоча о том, как волновался, когда проснулся и увидел в кухне записку. Как поднял на уши ребят, что сидели с кислыми и понурыми минами за столом. Какой треклятый Сону, что из-за него кто-то должен посреди ночи куда-то бежать. Чонсон гладит его затылок ладонью, глядя куда-то в пустоту, и думает лишь о том, что пропади где-то Чонвон — они с Хисыном уже через полчаса пошли бы его искать. Даже Сонхун подорвался бы следом, несмотря на все свои глупые шутки. Сону же, даже глубокой ночью, искать не пошёл никто. И пошёл бы он, если бы не видел будущее?       «Если бы мы ничего не видели — ничего бы не изменилось.» Сону из его воспоминания прав снова. И, быть может, не знай ничего Чонсон, он спал бы этой ночью крепко, прижимая к себе Чонвона, не думая ни о чём и не тревожа мысли до утра почти. Предполагая, что Сону, как обычно, ушёл раньше всех, не проверяя запертую комнату — был ли кто в ней или не был. Наверное, всё тогда было бы проще. Но он видел. Он знает. И жить теперь надо с тем, что он имеет, несмотря ни на что. Он может только предположить теперь, как было бы, если бы «не». Но есть, как есть. И с этими переменными — он волнуется, он замечает, он думает. Думает о беззащитности маленького Сону, сидящего в самом углу своей аудитории с очередной какой-то потрёпанной книжкой, пока вокруг суетится народ. О нежности бархатной кожи, на которой танцует солнце, сплетая меж собой веснушки и тонкие тени ресниц. О редкой, словно восьмое чудо света, улыбке, за которой прячутся разноцветные камешки на крупных зубах. О пронзительном взгляде тёмно-древесного и болотного глаз, смотрящих в самую, кажется, душу, когда их взгляды в столовой ненадолго встречаются. У Чонсона есть отношения. Друзья. Он только сейчас узнал о том, что ему готовит будущее и как лихо оно всё изменит. Сону же — влюблён в него уже. Знает о будущем уже. И у него нет шанса узнать, как было бы по-другому. Он знает лишь эту ветку событий. В которой он влюблён и…вынужден ждать. Чонсон надеется, что Сону своему совету всё же последует и ждать не будет. Хотя бы на какое-то время. Попытается стать счастливым, не взирая на будущее, на него. Просто потому, что — это Сону. И никто не заслуживает такой боли. Он и подавно. Возможно, поэтому, Чонсон стоит поздним вечером того же дня, на пороге той самой комнаты в мотеле, и трижды стучит костяшками по двери.       — Хён? — в голосе Сону нет удивления человеку перед ним, он видел его уже в глазок. Но он удивлён причине, о которой не знает. О которой, наверное, не знает и сам Чонсон.       — Ты не вернулся, — констатирует он очевидное.       — Решил остаться ещё на одну ночь, пока есть деньги. Что-то не так? Мотая головой, Чонсон игнорирует вопрос и приподнимает бумажный пакет.       — Я принёс тебе еду.       — О, но…ты недолжен был… — кутаясь в спортивную толстовку Института, Сону распахивает дверь пошире и отходит. — Проходи. Оставляя кроссовки у порога, Чонсон вливается в полумрак комнаты, бегло осматриваясь. Дальняя постель смята, небольшой светильник на тумбочке направлен на подушку, на которой лежит раскрытая книга. И пачка сливочных леденцов. Это почему-то вызывает тень улыбки, которая ложится на сердце.       — Ты голоден.       — Я не…       — Это не вопрос, Сону, — вздыхает Чонсон, садясь на кровать напротив и ставя на тумбочку пакет с несколькими коробочками ещё тёплой еды.       — И всё же, — усаживаясь на свою постель в позу лотоса, Сону ведёт носом, вдыхая аппетитные запахи, — ты не должен был. Но спасибо.       — Почему ты не вернулся, Сону?       — Потому, что решил ос…       — Почему? Пожимая плечами, Сону принимается разрывать пакет, доставая коробочки и деля их между ними. Он молчит, как обычно кусая губы, от которых, кажется, скоро живого места не останется. Чонсон скорее машинально тянется рукой к его лицу, но вовремя одёргивает себя, замирая в нескольких сантиметрах от приоткрытых губ. Сону застывает на месте тоже, теряясь взглядом в коробочке, что сжал в собственных руках до треска пластика.       — Плохая привычка, — выдыхает Чонсон, нервно облизывая собственные губы и занимая руки приборами, которые Сону положил на край тумбочки ближе к нему. — Извини.       — Я знаю, — сбивчиво кивает Сону, приходя в себя и вдыхая поглубже. — В будущем… — он запинается, но Чонсон приподнимает брови, побуждая продолжить. — Она всё ещё при мне. Они улыбаются одновременно. Сону вновь осторожно и одними лишь уголками, тут же несильно закусывая нижнюю губу и не позволяя улыбке расползтись дальше. Чонсон мягко и открыто. Потому, что это правда забавно. И мило, пожалуй.       — Могу я… — Сону протыкает трубочкой маленькую баночку бананового молочного коктейля, но не торопится отпить, снова опуская взгляд. — Могу я спросить, что ты видел в первый день? Чонсон уже раскрывает рот, чтобы ответить, но Сону торопливо добавляет:       — Только честно. Потому что… — щёки его даже в неярком свете комнаты заметно наливаются краской. — Я всё ещё помню свой стон и…ну знаешь…       — Я видел только поцелуй, — осторожничает в словах Чонсон. Это не ложь, но и не детальная правда. Сону незачем было тревожить чем-то совсем откровенным. — То, как мы выглядели. И…кольца.       — Кольца? — баночка едва не падает из пальцев Сону, но он вовремя ставит коктейль на тумбочку, складывая руки в замок и неосознанно покручивая пустоту на безымянном пальце. — Вроде…       — Обручальные.       — О…оу. Ох… Взгляд его растерянный, дыхание сбито, а слова так и не находятся.       — Это шокирующе, я знаю, — кивает Чонсон. — Я бы извинился, но…       — Тут не за что извиняться. Мне кажется.       — А ты? — склоняет он голову. — Что ты видел? От него не укрывается промелькнувшая вновь улыбка, хоть Сону и отчаянно прячет её, поводя плечиками в который раз.       — Рутину? Ты занимался чем-то в ноутбуке, я готовил. Мы даже о чём-то говорили, но я… — он морщит нос в попытке вспомнить, но, кажется, тщетно. — О чём-то да. Простой поздний вечер. Я был там всего пару минут. Не смог дольше. Поэтому…видимо поэтому, я не успел разглядеть детали.       «У тебя ещё будет время,» — думает Чонсон, но вместо этого лишь улыбается ободряюще, как может сейчас, и спрашивает то, что так и вертится на языке:       — Ты умеешь готовить? Или научишься этому в будущем?       — Умею, вообще-то, — ёжится Сону, натягивая нервно капюшон на самый лоб и снова хватая с тумбочки коктейль, чтобы чем-то занять руки. — Просто в общежитии постоянно готовит Хисын. Или ты. Или доставки, так что…я готовил только, когда вы уезжали.       — Кстати о Хисыне, — Чонсон, вспоминая, едва не давится морковной палочкой. — Твоя наблюдательность…ты не замечал ничего…       — Что они с Сонхуном влюблены друг в друга? — прыскает Сону. Звук этот ещё непривычный, новый. Приятный. Стоп…       — Они…что?       — Ты не видишь дальше носа Чонвона, я понимаю, — кивает он, говоря это так, будто это вовсе его не трогает. Так просто и даже с подобием улыбки всё ещё. Сворачивается что-то внутри у Чонсона. Что-то, кажется, острое. — Шутки в сторону Хисына у Сонхуна особенные, он позволяет ему больше, чем кому-либо. И тогда…он увидел их в будущем, скорее всего. Иначе бы они не ушли вдвоём, а остались всё ещё шутить над вами.       — Всё ещё не укладывается в голове.       — Их пара? — Сону клонит голову к плечу и добавляет тише: — Или наша?       — Обе. Если честно. Плечи Сону снова дёргаются, но больше он не говорит ничего. Принимается за еду, утопая в коробочках взглядом, думая, вероятно, о чём-то тоже. Чонсон ест лишь для вида, кажется. Потому, что на деле — сначала украдкой, а после уже и открыто, смотрит на Сону. На мягкие щёки и появляющуюся изредка крошечную складку меж бровей, когда какая-то из мыслей ему явно не нравится. Когда попадается что-то острое в еде, Сону слегка морщит нос и быстро облизывает полные губы. А ещё, пугливым зайцем замирает, когда понимает, что на него так бессовестно пялятся. Чонсон встряхивает головой, отвлекаясь на собственную еду.       — Извини.       — У меня что-то…       — Нет. Просто задумался. И тишина возвращается. Не напрягающая, позволяющая им находиться в ней, как под тёплым одеялом, думать и постепенно расставлять всё, что смело жизненным бардаком на места. Чонсон помогает Сону собрать пустые коробочки в разорванный пакет и сложить осторожно в ведро у выхода. Возле которого он, наверное, должен был попрощаться, напомнить Сону вернуться в общежитие и пожелать спокойной ночи. Но Чонсон этого не делает. Вместо этого, он выключает телефон, стягивает бомбер и берёт себе второй комплект полотенец, пока Сону уходит в душ. Смотрит на тёмный, унылый двор из окна третьего этажа этого мотеля, прижимаясь лбом к холодному стеклу. Чувствует, что прямо сейчас, в общежитии наверняка ищет пятый угол Чонвон, дёргая Хисына и Сонхуна. Но забивает это чувство ледяной водой в душе, когда Сону уступает ему. Ныряет под хлёсткие струи, жмурясь и позволяя колкой поверхностной боли заглушить то, что бушует внутри. Хотя бы на время. Забирается после под плед, наблюдая за тем, как уже спит Сону, вымотанный этим днём, нервами и тяжёлыми мыслями, что они теперь начинают неизбежно делить на двоих. Тянется через затягивающуюся пропасть, что становится снова полуметровой только между их кроватями, и легко проводит кончиками пальцев вверх по предплечью Сону. Запоминает шёлк бледной кожи, едва заметные под ней голубоватые вены, остроту косточки на запястье и мягкость ладони, когда Сону переворачивает сонно руку, позволяя коротко сжать её. У него тонкие, длинные пальцы слегка узловатые, и, при всей его хрупкости и эфемерности, большие ладони, такие горячие сейчас. Чонсон также осторожно убирает свою руку, прикладывая тыльной стороной ладони ко лбу и переворачиваясь на спину. Чувствуя, как течёт по вискам влага, впитываясь в подушку, когда он закрывает глаза.       «Просто живи,» — напоминает ему голос Сону. Только вот просто жить уже не получается. Совсем. Чонсон возвращается в общежитие ранним утром. На этот раз, оставляя всё же Сону записку на краю тумбочки, с напоминанием о том, что было бы неплохо вернуться в общагу. И позавтракать чем-то, кроме воздуха. Он надеется, что, даже если из-за него и случился переполох, то в шесть утра все точно ещё спят. Возможно, даже в гостиной, возможно, все вместе, как клубок котят. Но, стоит ему лишь тихонько хлопнуть дверью, встречает его лишь заплаканное лицо Чонвона, который молча врезается лбом в его плечо.       — Где ты был, хён? — сорванным и скрипучим голосом тянет он, позволяя обнять себя за трясущиеся плечи. Ответ застревает в горле вместе с воздухом. Изнутри — тошнота и горечь правды. Снаружи — жалкие попытки затолкать всё поглубже и солгать очередное её подобие.       — Уснул в одном ночном кафе, — бормочет Чонсон в макушку Чонвона. Пахнущую не сливочными леденцами. Лавандой. — Телефон сел, а зарядку я с собой не ношу, ты же знаешь.       — Тебя могли ограбить, — мокрые от слёз ресницы царапают шею. Чонсон обнимает младшего крепче, но руки Чонвона по-прежнему обнимают лишь его самого.       — У меня нечего брать, детка, кроме телефона и мелочёвки по карманам.       — Хисын и Сонхун уснули в гостиной. Они ходили искать тебя до трёх часов.       — Я извинюсь, как они проснутся. И ты извини. «Извини.» Чонвон вздрагивает в его руках также, как и он сам. Простое «извини», такое расхожее, простое и привычное, как «привет». Совершенно не подходящее к этой ситуации, где Чонвон выплакал все глаза и, кажется, немного лёгкие, где ребята пробегали чёрт знает где в его поисках, где он всю ночь провёл на соседних с Сону кроватях. «Извини». Когда ему было стыдно перед Сону, он повторял «прости», потому что это именно то слово, которое говоришь, если искренне просишь прощения. Просишь тебя простить. Не извинить, потому что врезался, напугал или наступил на ногу. «Прости.» Это сухое и беглое «извини» — ложится, кажется, в начало конца. Чонсон это чувствует, когда Чонвон, кивая, тянется к его щеке, оставляя такой же сухой и смазанный поцелуй, говорит, что ужин, если что, в холодильнике, и уходит в их комнату, тихо закрывая за собой дверь.       — Прости. Вырывается уже в пустоту коридора, когда между ними две двери и несколько стен. Совсем даже не бетонных.

— — - — - — - -

      Тяжелее всего то, что кроме тебя самого — твои проблемы никто не решит. Мама и папа не пойдут за тебя разбираться с мальчишками, с которыми ты не знаешь, что тебе теперь делать. Преподаватели не дадут ускоренный курс того, как быстро решить вот это вот уравнение с двумя до боли известными и третьим неожиданным знаком вопроса между. Простой прохожий не накинет пару советов о бренной жизни. Сону сказал ему просто жить. Потому, что он знает, каково это жить с секретом за пазухой. Тяжёлым, отравляющим внутренности, делающим каждый день от одного только взгляда на чужое счастье — больно. Растущим глубоко внутри, с корнями в самом сердце и яркой зеленью в радужке глаза. Просто жить не получается хотя бы потому, что в Институте Чонвон, впервые за долгое время, отстранённый, задумчивый и в руки идёт по инерции. Без яркой улыбки до невероятных ямочек на мягких щеках, без блеска в шоколадных глазах под спутанной тёмной чёлкой, без раскинутых смешливо рук и притирания тёплым носом к шее. Он просто опирается плечом о грудную клетку Чонсона, держа руки сложенными на груди своей, смотрит с неясным прищуром в окно, на двор, усыпанный студентами и солнечными бликами. Так непривычно молчит. Просто жить не получается потому, что, когда мимо на последнем перерыве проходит Сону, дежурно коротко улыбаясь и кивая в приветствии, от Чонвона почему-то хочется убрать руки. Чтобы не делать Сону ещё больнее, чем есть уже. Или потому, что в голове всё уже настолько перемешалось, что рефлексы дают сбой и меняются местами с действиями запрещёнными. Такими, как долгие взгляды не в те глаза через всю столовую. Такими, как внезапно открытый диалог с вопросом о возвращении. Такими, как невольное сравнение родной руки, лежащей в его, с той, что он совсем мимолётно сжимал ночью. от кого: Ким Сону я соберу сегодня вещи и ещё какое-то время поживу в том мотеле мне обещали дать комнату в блоке поменьше Такими как…       — У моего знакомого простаивает квартира уже второй месяц, — опираясь плечом о дверной косяк, Чонсон кусает нижнюю губу, поглядывая на Сону, складывающего вещи в сумку. — И ещё четыре его не будет в городе. Он уехал в Японию на практику.       — Здорово ему, — кивает Сону, сворачивая кофту, — наверное.       — Ты можешь пожить там. Кофта падает из рук. Сону хмурится, оборачиваясь и поджимая губы.       — Что?       — Я позвонил ему, когда ты написал днём. Он только «за», если кто-то согласится следить за пылью в его квартире.       — Это… — Сону вновь берётся за кофту, чтобы чем-то занять руки. — Это, конечно, заманчиво, правда, но…хён, у меня нет денег, чтобы платить за квартиру…       — Ничего не нужно.       — Как это?       — Ты делаешь это, — обводит сумки рукой Чонсон, — из-за меня. Так что…я должен тебе. Как минимум помощь с квартирой.       — Нет, хён, — мотает головой Сону, дёргая собачку молнии. — Никто никому ничего не должен. Ты и так помог мне с мотелем. Так что…       — Я задолжал тебе больше того за то, что молчал с начала. Сону вздыхает, прикладываясь ладонью ко лбу и садясь на кровать.       — Ты усложняешь, хён.       — Я просто хочу тебе помочь, Сону.       — Где ребята? — игнорирует тот, проходясь пальцами по щекам.       — Пошли в магазин.       — А ты поспешил ко мне в комнату, — криво усмехается Сону. Стирая эту эмоцию ладонями, которыми после зачёсывает со лба чуть отросшие волосы. Это впрямь выглядит так. Кот из дома — мыши в пляс. И вот он Чонсон — на пороге комнаты Сону, пока в блоке никого больше нет. Но…он просто не хочет лишних вопросов сейчас. Когда голова своими под завязку забита.       — Эй, я думал ты самый добрый в мире человек, — куксится Чонсон, ловя ещё одну полуулыбку Сону, когда тот поднимается с кровати.       — Я и есть самый добрый, хён. Кто-то злой наверняка разбил бы тебе лицо и запретил приближаться на километр к себе. Сону закидывает на плечо сумку, берёт вторую в руку и подходит ближе, глядя с мерцающей в разноцветных глазах тоской.       — Я же — видишь, как близко, — негромко говорит он. Слишком. Настолько, что Чонсон узнаёт о нём ещё кое-что, замечая в зелёной радужке несколько карих и золотистых вкраплений. Настолько, что воздух снова пропитывается сливочными леденцами. Настолько, что Чонсон может точно сказать, сколько бороздок, чередующихся с мелкими ранками, он видит на нижней губе Сону. Слишком близко. И прежде, чем Чонсон совершает ошибку, Сону опускает голову, утыкаясь огненным лбом в сухие губы.       — Если наше будущее неизбежно, — чуть слышно шепелявит Сону, — это не значит, что мы должны портить наше настоящее, хён. Сону слишком внимательный и наблюдательный. Сону слишком хрупкий и эфемерный. Сону слишком мудрый и правильный. Слишком. Весь он для Чонсона слишком…       — Пожалуйста. Всё, что произносит Чонсон, вкладывая ключи в ладонь Сону и сжимая её снова также коротко, как и ночью. Когда Сону ускользает, оставляя ему лишь сладковатый запах и пустую после себя комнату, Чонсон стекает по дверному косяку и закрывает лицо ладонями. Слишком. Вся эта жизнь для Чонсона — слишком.

— — - — - — - -

Их диалог не заканчивается на адресе квартиры, присланном Чонсоном в тот день, но и не пестрит сообщениями в тысячи знаков. Не со стороны Сону, уж точно. Отношения с Чонвоном, после переезда Сону, вроде как, возвращаются в прежнее русло. Всё, вроде как, становится на места, как и было до чёртовой Комнаты Будущего, переломившей жизнь Чонсона на «до» и «после». Пока не проходит ещё пара недель, за которые Чонсон понимает, что ему не хватает Сону. Тихого присутствия за ужином, вечерами перед телевизором. По утрам теперь за птицами, крутя кружку в руках, наблюдает он один, морщась от солнечных лучей. Сону же совершенно естественно ловил их своими веснушками. И ловит наверняка до сих пор, стоя на кухне, в квартире знакомого Чонсона.       — Эй, детка, — ловя Чонвона после пар за руку, Чонсон отводит его в сторону, обмениваясь коротким поцелуем в губы. — Вернёшься сегодня в общежитие с Хисыном? Мне нужно смотаться на квартиру, проверить всё ли в порядке, пока там нет никого.       — О, конечно, — с готовностью кивает Чонвон. — Ты ведь недолго?       — Очень постараюсь, — улыбается Чонсон, сжимая крепче ладонь младшего и ещё раз чмокая приоткрытые губы. — Но сам, знаешь, вечерние пробки…       — Тогда с тебя шоколадка, — дуется Чонвон, куксясь и вытягивая губы для ещё пары лёгких поцелуев. Он ластится привычно, получая ещё и объятие, и отпускает Чонсона, убегая по коридору с вновь яркой улыбкой. Такой непохожей на улыбку, приоткрывающую лишь слегка цветные камешки брекетов, стоит только Сону открыть дверь в квартиру.       — Привет, — немного удивлённо всё же тянет он.       — Привет, — Чонсон переступает порог, поднимая на уровень глаз небольшую белую коробку. — Клубничный торт со сливками. Пустишь на чай?       — Ты уже прошёл, хён, — прыскает смешком Сону, забирая торт и исчезая в кухне, пока Чонсон разувается и скрывается в ванной. — Есть повод?       — Новоселье — не повод?       — Спустя две недели? Не думаю. Заходя в кухню, Чонсон не ожидает глухого удара в грудной клетке, когда видит Сону, стоящего спиной к нему и открывающего торт. Это бьёт неожиданно, резко и выбивая весь воздух из лёгких. Придавливая к земле и заставляя застыть на месте, чтобы не броситься вперёд, оплетая руками и опуская на острое плечико подбородок, прижимая выделяющимися лопатками к груди, в которой болезненно долбится сердце. Чувства и желания эти такие неправильные, но рождающиеся где-то в самой глубине, рвущиеся наружу, мешающие дышать. Чонсон однажды читал в старых исследованиях о болезни под названием «Ханахаки», которой нет уже много лет. Но по его ощущениям — она будто сидит спёртым воздухом и инородными лепестками прямо в его лёгких. Особенно остро ощущаясь, когда разноцветные глаза с беспокойством заглядывают в его.       — Хён? Тебе нехорошо?       — Мало спал, — сипло отвечает Чонсон, прокашливаясь всё-таки и прокатывая слюну на языке. Ни крови, ни лепестков, ожидаемо. Но дышать трудно всё ещё.       — Так почему ты приехал? — Сону ставит корообочку с бенто на стол, следом два блюдца и тонкие вилки. Щёлкает чайником, складывая руки за спиной и опираясь ими о кухонную тумбу. Намеренно оставляя между ним и Чонсоном расстояние.       — Почему нет? — которое сокращается на полшага раз.       — Потому, что нет причин?       — Чем новоселье не причина? — ещё раз.       — Оно было две недели назад. И мы не то, чтобы друзья… Вообще не друзья. Ещё раз. Чонсон обхватывает личико Сону ладонями, прижимая к тумбе вытянушвееся в струнку тело, и вдыхает полной грудью сладкий запах с шепчущих запальчиво губ. Цепкие пальчики до боли вонзаются в предплечья, оставляя следы полумесяцев от небольших ногтей.       — Хён, нет, отпусти, пожалуйста, — дрожит Сону, пытаясь увернуться от тяжёлого дыхания напротив. Скребёт ногтями дальше, когда носы их соприкасаются. — Хён, не нужно, пожалуйста…ты пугаешь меня. Это отрезвляет сильнее даже, чем если бы Сону осмелился ударить его. И лучше бы он сделал именно это. Чонсон отстраняется резко, выпуская его из своих рук и отшатываясь ровно на те же два шага назад. И ещё на один, пока не упирается спиной в дверной косяк. В разноцветных глазах — снова страх, который Чонсон последний раз, кажется, так давно видел. Поджатые губы дрожат, как и хрупкое тело, которое Сону обхватывает такими же трясущимися руками. Чайник за его спиной злобно шипит, прогоняя.       — Прости меня.       — Уходи, пожалуйста.       — Я не хотел… — мотает головой Чонсон, стыдливо пряча глаза. — Ты знаешь, я никогда не сделал бы тебе больно.       — Поэтому лучше уйди сейчас, хён. Пожалуйста. Он даже не видит перед собой почти ничего, пока обувается и захлопывает дверь. Пока сбегает по лестнице и вырывается в прогретый солнцем, вечерний удушливый воздух. Такой же, как горит в лёгких, не давая глубоко вздохнуть. Потому, что в ушах гремит страшное: «ты пугаешь меня». А перед глазами дрожащее тело в домашней кофте и широких штанах, кажущееся ещё меньше из-за размера мешковатой одежды. Сону улыбался ему, когда только впустил в квартиру. Сону, должно быть, ангел, раз в будущем смог простить Чонсона и даже выйти за него. Чонсону на ангелов, оказывается, вообще везёт. Потому, что ещё один, всё это время бывший прямо под боком, сидел сейчас посреди кровати в их комнате и молча утирал слёзы со щёк. Не бросаясь в истерике бить посуду, как однажды было, не рыдая заполошно в чужих руках и не вопрошая трагично «за что?» и «почему?». Выдавливая только тихое:       — Мы не вместе. Закрывая за собой дверь, Чонсон осторожно садится на край кровати, глядя Чонвону прямо в глаза. Ставшие сейчас, как тёмный шоколад — горькими.       — Я видел его, — снова говорит Чонвон, пуская по щекам новые слёзы. — Совершенно не представляю, кто это…ты знал тогда, хён? Знал с того дня, что мы не вместе? Чонсон проглатывает слова. Тянется слепо к родной руке, закутанной в длинный рукав свитера, его свитера. Находит сжимающие его по инерции пальцы. Держится крепче, утопая в том болоте, в которое сам же бросил себя ещё тогда.       — Я испугался, — наконец, честно говорит он. — Мне стало так страшно потерять тебя тогда.       — А сейчас?       — Что? Глаза печёт от одного только вида слёз Чонвона, которые тот больше не утирает, позволяя скапливаться на подбородке и падать тяжёлыми каплями на мягкую ткань свитера.       — А сейчас, ты всё ещё боишься потерять меня, хён? — шепчет Чонвон. Любое секундное промедление подтолкнуло бы ближе к самому краю. Но Чонсон молчит дольше. Дольше, чем вообще имеет право молчать в такой ситуации. Поэтому с обрыва он срывается, даже не тормозя, взяв изначально слишком большой разбег…       — Я не могу сказать «нет», — хрипит он, сдерживая собственные слёзы, на которые сейчас права не имеет. — Потому, что это будет неправдой. Ты всё ещё родной мне, Чонвон, но…       — И «да» тоже не скажешь, — с горечью дополняет Чонвон, сжимая его руку крепче. — Потому, что ты боишься потерять не меня, а всё то, что было между нами. Его такой непривычно серьёзный и спокойный мальчик… Не его больше.       — Почему ты вообще пошёл туда сейчас? — Чонвону должно быть больно от того, Как Чонсон сгребает отчаянно его пальцы, но он молчит. Старается только задержать это прикосновение и сам, стараясь улыбнуться сквозь слёзы.       — Потому, что, хён, я не дурак. Может быть, странный, не такой, конечно, как Сону… Будто специальный укол этим упоминанием.       — …но не глупый, точно. И точно также боялся. Хотя почувствовал, что что-то не так уже давно. Мне тоже было страшно узнать правду, хён. Страшно потерять тебя.       — Я лишь хотел ещё немного времени…       — Я понимаю. Я сделал бы то же самое для тебя, хён. Привставая на кровати на колени, Чонвон ползёт ближе. С трудом разделяет их руки, но вместо этого обнимает за плечи. Утыкается в шею мокрым носом, как делал всегда, когда хотел успокоиться, приютиться, согреться и просто…"поделиться любовью», как он всегда забавно называл это. Руки Чонсона оплетаются вокруг его талии, прижимая ближе, сильнее. Он в последний раз зарывается носом в нежную шею, по-родному пахнущую лавандой. Совершенно не успокаивающе, а выдавливающе всё-таки несколько слезинок, теряющихся в вороте свитера.       — Я выглядел очень счастливым рядом с тем парнем, — на грани слышимости проинзосит Чонвон, отстраняясь ровно настолько, чтобы взглянуть Чонсону в глаза. Чтобы соприкоснуться носами, также, как и совсем недавно это было с Сону, только без страха, но со слезами, топящими тёмную радужку. — Скажи мне, хён, а ты? Ты был счастлив в будущем? Блеск колец. Свадебные фото. Крепкие объятия. Тихое «люблю».       — Да, — кивает Чонсон, крепко жмурясь. Чтобы не видеть яркую улыбку Чонвона. Ослепляющую и надрезанную болью.       — Это ведь главное, да, хён? Что, несмотря ни на что, мы оба счастливы в будущем. Даже, если не вместе. Да? Нет. Да.       «Ты такой эгоист, хён.» Притягивая Чонвона к себе ближе, Чонсон накрывает солёную от слёз улыбку, целуя в последний раз. Прощаясь. Пальцы Чонвона на его щеках дрожат. В поцелуй примешиваются новые слёзы.       — Я люблю тебя, хён, — в последний раз шепчет Чонвон в его губы.       — Я тоже люблю тебя, Чон-и. То, что ставит точку. В конце.

— — - — - — - -

Окончательно в их отношениях, как пары. Но они всё ещё однокурсники, всё ещё соседи, всё ещё…подобие друзей. Улыбаются, пусть и не без боли, друг другу за завтраком или встречаясь на пороге ванной комнаты. Раньше они могли принимать душ вместе, толкаться у раковины и мазать щёки пастой. Теперь лишь неловко усмехаться и пропускать друг друга. В комнате Сону поселяется Чонсон. В первую ночь надеясь уловить от стен сладковатый запах, но зарываясь лишь носом в подушку, отдающую каким-то цветочным кондиционером для белья. Сотни раз открывая диалог с Сону, но кроме коротких вопросов о том, как он, и постоянных извинений, не пишет ничего больше. В первые три дня стараясь даже не смотреть на Сону в столовой и на перерывах, по-прежнему стоя у подоконника с ребятами. Только теперь, вместе с Чонвоном морщась от Хисына и Сонхуна, занявших их место сладкой парочки на излюбленном подоконнике. Всю неделю делая вид, что его не разрывает на части, и рыча в подушку по ночам от того, что не знает, как можно прийти к светлому будущему, когда настоящее — в руинах? Решая всё же в конце недели, поздним вечером, попросить у Сону прощения ещё раз лично, вместо бездушных букв, которые тот читает, оставляя без ответа. И не находя Сону. Используя запасные ключи, осматривая каждый уголок в пустой квартире, в надежде найти хоть одну потерянную вещь. Находя только записку с благодарностью и немного денег за то время, что Сону прожил. Набирая из раза в раз номер, который остаётся заблокированным на пятый, пятнадцатый и тридцатый звонки. Ударяясь изо всех сил затылком о распахнутую входную дверь.       «Если наше будущее неизбежно,» — слышит он в ночной тишине голос Сону. «Это не значит, что мы должны портить наше настоящее, хён.» Даже, если чертовски сложно — перестать, наконец, портить хотя бы то, что ещё осталось. Комната Сону в общежитии пустеет вновь. Чонсон переезжает в квартиру знакомого на оставшиеся три месяца.

— — - — - — - -

[Coldplay — the scientist]

      И на последующие шесть тоже, потому что знакомый остаётся в Японии до весны. А Чонсон учится жить один. Учится думать, прежде чем что-то делать. Учится не писать по порыву просто, чтобы забить эфир и потревожить кого-то. Учится просто жить. Как Сону попросил его. И последний учебный год даже будто помогает ему, с первых дней заваливая заданиями и практикой, тоннами проектов и недосыпом. Встречами с ребятами по выходным, которые они смогли сохранить даже после расставания Чонсона и Чонвона, даже после переезда и летних каникул. Даже после того, как в конце сентября, после вечеринки в честь празднования осени, в их компанию добавился ещё один парень. Парень Чонвона. Комната Будущего для всех теперь то-что-нельзя-называть. Для всех, кроме Сонхуна и Хисына, которые теперь сполна получают ответные шутки про слипшиеся димсамы и очевидную свадьбу в будущем.       — Если вы продолжите так идти, то врежетесь в первый попавшийся столб, — закатывает глаза Чонсон, когда они все вместе выходят из Института. Прижав Хисына за шею к себе, Сонхун целует улыбающиеся губы, выставляя в сторону всех недовольных средний палец.       — Неужели мы были такими же жуткими со стороны? — смеётся Чонвон, отходя от парочки подальше и кутаясь в дутую куртку.       — Тебя утешит, если скажу, что хуже? Чонсон улыбается, смотря на смеющегося звонко Чонвона. Улыбается искренне, без боли или надкола в грудной клетке. Легко. Глядя на то, как щурятся довольно и от осеннего солнца глаза, как на щеках появляются ямочки, а улыбка, обращённая к нему, — лёгкая тоже. И счастливая. Потому, что глаза Чонвона лишь секундно улавливают знакомый силуэт у ворот, а скулы уже покрываются таким знакомым румянцем. Чонсон потирает неловко переносицу, пряча руки в карманы пальто.       — Тебя, кажется, заждались, — кивает он на парня, расплывающегося в ответной улыбке с такими же, как у Чонвона ямочками.       — Да, — посмеивается также неловко Чонвон, останавливаясь и тормозя Чонсона за рукав пальто. — Быть может, тебя тоже? Он лишь взглядом указывает куда-то за спину и уходит, подпихивая Хисына и Сонхуна в спину, пока Чонсон, нахмурившись, оборачивается, мешаясь студентам и стоя посреди дорожки. И почти сразу находя то, на что намекал Чонвон. На кого намекал Чонвон. Кого также недовольно обходили со всех сторон, потому, что остановился в самом центре, закапываясь едва ли не с головой в сумку. В пушистых волосах которого, мягким золотом играли солнечные лучи, оттеняя ещё не белый, но уже совсем светло-русый оттенок. Падающую всё же сумку которого, Чонсон успевает поймать, сокращая расстояние в жалких пару шагов и смотря теперь в распахнутые разноцветные глаза, аккуратно подчёркнутые подводкой.       — Привет, — улыбается Чонсон вновь, выпрямляясь и придерживая сумку, чтобы Сону было удобнее найти в ней что-то.       — Привет, хён. Сону улыбается в ответ. Обнажая ряд крупных зубов и уже не разноцветные, но ещё более милые — розовые камешки в брекетах.       — Спасибо, — бормочет он, выуживая, наконец, из сумки пропуск на такой же розовой ленточке и вешая его себе на шею, чтобы спрятать затем под серый вязаный жилет.       — Пропуск в лабораторию? — приподнимает бровь Чонсон.       — Да. Практика, — пожимает плечами Сону, поправляя ремешок от сумки. Он всё ещё улыбается, только теперь немного смущённо и снова поджимая губы.       — Серьёзно? Эй, это же здорово! Не секрет — где? Сону опускает голову, прыская смешком. У Чонсона сжимается сердце. Он не слышал этот звук слишком долго. И даже не знал, как скучал.       — Угадаешь с одного раза? — щуря карий глаз, смотрит на него Сону. Веснушки на его щеках подсвечиваются румянцем.       — Быть не может, — хмыкает Чонсон, качая головой.       — Айрин нужна была помощь после выпуска Субина. А мне очень хотелось. К тому же…это помогает не бояться людей. Сону хихикает. Хихикает так мягко и легко, совсем, как тогда, в будущем. Чонсон вдыхает поглубже и, переминаясь с ноги на ногу, всё же предлагает ему свой локоть:       — Могу проводить тебя? Открытая улыбка Сону и этот насмешливый, но до краёв полный ласки, взгляд разноцветных глаз — то, чего, как оказывается сейчас, не хватало Чонсону. Чтобы просто жить.       — Конечно, хён, — выдыхает мягко Сону, беря его под руку.       — Я, правда, хотел это написать, но… — Чонсон накрывает его пальцы своими, немного сжимая. — Думаю, лучше сказать лично. Тебе очень идёт этот цвет, Сону. Он невзначай касается безымянного пальца и добавляет чуть тише:       — Золотой вообще очень идёт тебе.       — Вот почему — я с тобой, — также негромко говорит Сону, подступая ещё ближе и прижимаясь к его боку.       — Что..?       — Ты поймёшь это позже, хён. А затем вдруг подталкивает плечом, морща нос и едва сдерживая очередную широкую улыбку:       — Идём же, я опаздываю на практику! И Чонсон в самом деле поймёт. Когда, спустя ещё год после выпуска, вручит Сону золотое кольцо на чёрном бархате крохотной коробочки.

— Золотой очень идёт тебе, Сону-я. — Вот почему — я с тобой, хён.

      

«Nobody said it was easy No one ever said it would be so hard I'm going back to the start.»

             

| happy end |