Литература сближает

Мария сидела на школьном крыльце и крутила в своих руках бутылку красного вина. Лица счастливых одноклассников успели вымотать достаточное количество нервов, хотелось подышать свежим воздухом, отдохнуть от громкой музыки, благодаря которой голова гразилась развалиться на части. Хотелось посидеть в одиночестве, поглядеть на звёзды, насладиться этой прекрасной ночью сполна. Поэтому когда у Марии появилась возможность свалить из душного помещения на улицу незамеченой, она с охотой ей воспользовалась. Девушка прибывала в нетрезвом состоянии. Выпитая этим вечером бутылка вина давала знать о себе, но пока только в виде неприятных мыслей от которых хотелось спрятаться. Убежать. Сделать всё, чтобы они больше не посещали голову. Осознание приходило лишь сейчас, и тяжесть принятия этого факта становилась ещё тяжелее благодаря выпитому алкоголю. Выпускной. Любой человек назовёт её дурой, раз она не радуется тому, что наконец отмучалась одиннадцать лет беспросветного ада, да и она, признаться, тоже назвала бы себя так. Но на её нерадость ведь есть причины? Выпускной. Что значит это мероприятие? Это значит что она вряд ли ещё увидит ужасающие гримасы своих однокашников. Это значит что ей больше не потребуется врать учителям о том, что переводила бабушку через дорогу и потому опоздала на решающую всю твою дальнейшую жизнь контрольную. Не придётся учить теоремы, формулы, параграфы, не придётся чертить замудренные геометрические фигуры, не придётся видеть вечно недовольных бабок брызжущих слюной во время крика о том, какие они бездари. Теперь не нужно ходить по репетиторам, не нужно закидываться успокоительными чтобы пережить ещё один гнусный денёк в сомнительной компании в виде женщин которые почему-то называют себя хорошими преподователями. Никогда больше Маша не увидит свою убогую классную руководительницу которая постоянно пытается придраться к ней из-за какой-то мелочи. Безусловно, она несказанно рада всему этому, очень и очень. Но       вместе с этим, стоит понять и принять то, что она больше никогда не увидит свою учительницу русского языка. Женщину, которая привила любовь к литературе, заставила выучить все правила пунктуации. Как так? Неужели все так кончится? Нет нет нет нет нет! Под эти леденящие кровь мысли она открывает вино и делает первый глоток. Не хочу. Не буду! Непреодолимое желание рывком подняться с холодных ступенек, снять красивые, но неудобные туфли и бежать в родной кабинет с такой скоростью, с какой она могла побежать в своём состоянии заполонило её разум. И это непреодолимое желание пришлось подавить, ведь Маша девочка неглупая, она прекрасно знает что её истерика не приведёт ни к чему. Она лишь в очередной раз докажет себе, что может быть ей уже 18 лет, может быть по всем законам она теперь взрослый самостоятельный человек, но в душе она ощущает себя так, как ощущает себя пятилетний ребёнок который расстроен тем, что вынужден на неопределённый срок расстаться со своей любимой игрушкой, с которой спал, ел, ходил в садик и сидел в песочнице. Лёгкий ветерок прошёлся по оголенным участкам кожи заставляя поежиться. Маша была вынуждена признать, погода достаточно прохладная. Но что холод, что ветер были абсолютно безразличны девушке в данную минуту. В её венах текла жидкость что грела изнутри. Грела её одинокое отчаянно бьющееся сердце. Звёзды приветливо блестели на иссиня-черном полотне, а луна была самым главным украшением на нём. Её можно было сравнить с бриллиантом, она также светилась, блестела и приковывала к себе взгляды сотен людей. Ещё один глоток. Обволакивающая жидкость прошлась по горлу обжигая его. Ничуть не поморщившись, Мария достаёт пачку тонких сигарет с кнопкой, которые в начале года ей посоветовала подруга и не задумываясь ни на секунду поджигает табак. Пара затяжек заставляют девушку чуть покашлять. Она неспешно выдыхает дым который как быстро обжился в её лёгких так быстро их и покинул и хрипло смеётся. Как она могла позволить себе привязаться к этой женщине? В какой момент Маша свернула не туда? В какой момент она поняла что хочет иметь с учительницей что-то большее чем дружба? Больше чем приятельство, больше чем деловые отношения? Больше. Сомнений не было, она вряд ли сможет вспомнить когда отчётливо поняла что вляпалась. Вляпалась в грязь. Погрязла в ней по самые уши и вряд ли сможет отмыться от неё когда нибудь, настолько сильно пятна въелись в бледную кожу. Может быть она бы и смогла отмыть эти пятна, если бы хотела. Она знает что никогда не признается даже себе что ей нравится любить учительницу. Ей нравится выдавать желаемое за действительное, находить намёки там где их нет, находить то чего не существовало, не существует и не будет существовать. Нравится любить, желать, придумывать, но не нравится признавать тот факт что всё это лишь её несбыточные мечты, которые с треском разбиваются об суровую реальность. Она понимала: обманывает себя, обнадёживает, живёт иллюзиями. Но этот отдельный мирок, в котором она с учительницей счастлива, покинуть не готова. Она понимала это, но не принимала. Учительница равнодушна к ней как к девушке. Может быть она любит и дорожит своей ученицей, но не девушкой. Не подругой. Она знает это, и думая об этом каждый раз хотелось лезть на стены от отчаяния. Бить руками, царапать, ломать, рвать и метать. Рыдать и биться в истерике. Кусать свои губы до металлического привкуса во рту, вырывать волосы на голове, наносить себе увечья. Но увы, она не в силах изменить что-либо. И каждый раз она сдавленно хныкала не решаясь выполнить ни одно из желаний. Не решаясь навредить ни себе, ни мебели находящейся в комнате, ни предметам. Руки трясутся, они холодные. Они ужасно холодные. Если бы она была здесь она бы точно отругала тебя за такое безрассудство. За такое безалаберное отношение к своему здоровью. Слова прозвучали в голове Марии вызвав у той нервный, полный горечи смешок. Она делает ещё тягу. — Мария? Знакомый голос прозвучавший из темноты заставил выйти девушку из мыслей терзавших ее, обернуться и закашляться от удивления. Лаура Альбертовна. Присутствие обладательницы этого имени вызвало у Марии дурацкую влюблённую улыбку, позже превратившуюся в виноватую. Лукина выглядела взволнованной. Секунды шли и теперь ранее взволнованное выражение лица превратилось в непонимающее, задающееся вопросом, который вот-вот должен был слететь с уст, но ещё вертелся у женщины на языке. Маша додумалась потушить сигарету, но о покоившейся на коленях бутылке вина, она забыла. Когда напротив глаза которые опьяняют похуже всяких алкогольных напитков, можно и имя своё забыть. — Лаура Альбертовна? — Неуверенно выдавила Маша, но точно была уверенна, это она. Лаура. Учительница русского языка и литературы. Объект её воздыханий. Участник её эротических снов. Любимая учительница. Девушка уже собиралась оправдывать своё, видимо, долгое отсутствие, как Лукина задала вопрос, ответ на которой Маша и собиралась произнести. — Чего сидишь здесь одна? На твоём месте я бы во всю плясала и праздновала свой выпуск… Затуманенный взгляд ученицы прошёлся по учительнице с ног до головы, в очередной раз оценивая её внешний вид. В мыслях отвешав прекрасной даме комплимент, Маша кисло усмехнулась ничем не выдавая свое внутреннее состояние. Отказываясь отвечать на вопрос заданый ей, она задала встречный, абсолютно идентичный: — А вы что здесь делаете? — почему не веселитесь с учителями празднуя выпуск таких аболтусов как мы? — Вопрос заданный как-бы издалека, а как-бы и на прямую интересуясь с какой целью Лаура последовала за своей ученицей вызвал у женщины умиротворенный смешок. Предположительная мысль о том, что учительница волнуется за неё, отдавалась приятным теплом в сердце. Преподавательница пару секунд помолчав, ответила на беззлобное замечание ученицы пытаясь оправдать своё любопытство. — Я видела что ты вышла на улицу, и мне показалось что ты чем-то опечалена. Вот захотелось узнать, может произошло что? — Учительница присела рядом и потянулась в сторону Маши за бутылкой вина, вызвав у той немоё удивление. Цокая языком и отрицательно качая головой Лукина чуть прищурившись смотрела на ученицу. Маша на секунду отвела взгляд приводя своё сердцебиение в норму, а когда вновь взглянула на учительницу заметила хитрую ухмылку на её лице. — Только выпустились, а уже к бутылке прикладываемся? Маша тихо рассмеялась. Улыбка быстро сползла с её лица, на смену ей пришла тоскливая задумчивость. Учительница поднесла горлышко бутылки к своим губам и сделала пару глотков, а затем отдала бутылку её законной владелице, чем привлекла внимание. Кажется уже и не нужно было толкать огромную речь чтобы оправдать себя, (что делать Маша всё равно не собиралась) всё решилось само собой. Лениво улыбнувшись скорее из вежливости, нежели с одобрения, девушка перевела взгляд на свои руки. Женщина её мечты, участница её сладостных грëз, которая одним свои взглядом пробуждала в девушке восторг, желание жить и чувствовать. Желание читать и писать, говорить, рассуждать, только для того чтобы та смотрела в глаза, говорила, улыбалась ей, хвалила. Она смотрела прямо на нее. — Не будешь против моей компании? Женщина устало прикрыла глаза вдыхая летний воздух и расплываясь в улыбке. — Бросьте, я рада, всегда рада… Девушка робко смотрела на полюбившейся ей профиль лица и сама невольно улыбалась с дурости. Нерешаясь ни заговорить, ни прикоснуться, она, словно завороженная, смотрела на учительницу,.находя в ней всё что нужно было для того чтобы стать самой счастливой. Она доверяла ей, полностью и всецельно, любила ее до зубовного скрежета, желала быть рядом с ней, всегда и везде и об этом хотелось кричать! Прямо сейчас, прямо здесь, хотелось расплакаться на её коленях и бессвязно хныкать о безграничной любви к её персоне. Признаваться в самых странных вещах: в том, что её запах дурманит и заставляет ноги подкашиваться, что её властный и серьёзный голос на уроках не даёт сосредоточиться и понять материал, что её руки хочется целовать и прижимать к груди от переизбытка чувств, хочется обнять и не отпускать до тех пор, пока она не пообещает что никуда не уйдёт. Но увы и ах, не все нашли хотелки сбываются по щелчку пальца. Лукина открыла глаза и их счастливые взгляды встретились. Но у обеих в зрачках помимо теплоты и нежности также читались тоска и безысходность. — Ну что же? Решила что вино и сигареты будут получше компании друзей? — вопрос сквозящий доброй издёвкой разрубил давящую на уши тишину призывая начать диалог. – А вы решили что компания пьяной ученицы будет получше компании образованных и трезвых учителей? Маша укусила в ответ и тихо рассмеялась. — Музыка громкая. Хочется тишины и покоя. Хочется обдумать всё, попривыкнуть к тому, что я больше не ученица этой школы — чуть помолчав, она соврала,бесстыдно глядя своей спутнице в глаза. Детали того, о чем она будет думать и чем, Маша решила умолчать. Вместо привычных извилин, под черепом бултыхалась красная алкогольная жидкость, которую девушка продолжала потреблять считая, что того что уже есть недостаточно. Врать преподавательнице о своих мыслях уже вошло в привычку, поэтому Третьякова ничуть не скривилась при этих словах, не выдавая свои настоящие чувства. Гнетущая тишина буквально вынуждала девушку окунуться в свои мысли, впитывая всё больше и больше негативных эмоций. — Будем вот так сидеть и молчать? — Лаура поëрзала на холодной ступеньке чтобы усесться поудобнее и заинтересованно глядела на Машу. Двадцативосьмилетняя учительница больше походила сейчас на любопытного ребенка, который задавал слишком неуместные вопросы, которые порой ставили в неловкое положение, хоть и не представляли из себя ничего плохого. Маша улыбнулась придуманному в своей голове сравнению, понимая что выглядит сейчас максимально странно. Маша чуть отпила красной жидкости, поморщилась для виду, а ля: ”Я не такой уж и алкаш как вы могли подумать!“ и потянула её в сторону учительницы жестом предлагая выпить. Чуть помедлив секунды две-три, она взяла бутылку в руки, сделала два маленьких глотка при этом ничуть не сморщившись. После этого, совсем необязательного ритуала, теперь уже и Маша решилась нарушись молчание. — Какие поэты вам нравятся? Зарубежные или русские? Любимой и единственной темой их разговоров, не считая учёбу, была литература. Не всегда это были какие-то произведения, иногда это были стихи самых разных поэтов, и их личная жизнь. А их любимым делом было рассказывать друг другу стихи. Маша отдавала всю себя, полностью растворяясь в них, будучи сахаром в чае, вкладывала все чувства и эмоции, иногда даже чуть больше чем требовалось, для того чтобы сразить учительницу на повал. Маша чувствовала себя хорошо в компании преподавательницы. Всегда. Может быть они и не были лучшими друзьями, но их взаимоотношения также нельзя было назвать взаимоотношениями учительницы и ученицы. За этот год они стали ближе чем преподаватель и ученица, ближе чем знакомые. В учительнице она отыскала для себя радость, родство и комфорт. „Она полюбила женщиной той искренней любовью, которой никогда ни к кому не чувствовала! “ сказал бы какой-нибудь ванильный поэт, и он попал бы в точку. Он был бы чертовски прав. Сколько бы она не пыталась отрицать это, списать на привязанность, переключиться на другого человека, загрузить себя учёбой чтобы в голове не осталось место на дурацкие влюблённости, все попытки с треском проваливались и превращались в пепел. Она прошла все стадии принятия неизбежного: было отрицание, был гнев, торг, депрессия. Наконец принятие. Маша с замиранием в сердце вспоминает те дни, когда она безвылазно сидела дома, на кровати, обхватив колени. Все казались чужими, всë казалось иным. Днём она кое-как ходила в школу, не выражая никаких эмоций, то и дело слыша за своей спиной странный шепоток о своём состоянии, который никак её не беспокоил, а ночью она глотала слезы, кусая щеки, губы, подушку, чтобы заглушить свои завывания. Ужасные воспоминания четвёртой стадии вызвали беспокойную дрожь в теле. Несмотря на свои жаркие чувства к учительнице русского языка, она никогда не нарушала субординацию. Дальше объятий и рукопожатий девушка никогда не заходила, обнимались они тогда, когда Маща точно знала, что учительница не будет против, и Маша ценила эти, поистине важные для неё моменты. Она ценила даже простые разговоры с Лаурой, пусть чаще они были исключительно по делу. Неважно. Главное то, что она разговаривала с ней, нежно и тепло улыбалась, касалась плеча, ладони, запястья в поддерживающем жесте. Маше и этого хватало чтобы окончательно расстаять перед учительнецей, и в очередной раз признать, мол: „Да! Я люблю эту женщину! Бесконечно сильно люблю!“ От этих прикосновений стягивало низ живота, появлялось желание потереться об ладонь учительницы и мурлыкнуть одобряя её действия, призывая не прекращать. А когда она смеялась с её шуток, Маша буквально терялась в ощущениях. Тепло заполняло её тело с головы до пят, её смех хотелось записать на аудиозапись и слушать её снова и снова. Перед сном, перед школой, перед едой. Хотелось слышать её заливистый смех всегда! Сердце учащенно билось, на лицо лезла глупая довольная улыбка, а мысли бешено летали по сознанию, бились о его стенки собираясь в одну огромную кучу. — Какой странный вопрос, Мария, ты точно меня слушаешь? — Она шутливо ткнула девушку в плечо и тепло улыбнулась. — Мне нравятся и те и те. — Может по старинке? Я расскажу вам какой нибудь стих, с выражением! Уверяю, вы точно будете в восторге! — Глаза Маши поблескивали отражая свет луны, то-ли от предвкушения, то-ли от алкогольного опьянения. Учительница улыбнулась ещё шире и с ноткой вызова в голосе ответила — Ну давай! — Маша встала с холодных ступенек и посмотрела на Лауру сверху вниз. Девушка прикрыла глаза, и лицо её приняло сосредоточенный вид. Она сразу вживалась в роль, стараясь передать всё. — Я не унижусь пред тобою; Ни твой привет, ни твой укор Не властны над моей душою. Знай: мы чужие с этих пор. Мария повернулась к учительнице спиной. Девушка хоть и чувствовала себя комфортно рядом с учительницей, когда читала стихи, всегда отворачивалась: не в состоянии она выносить этот пытливый взгляд, он сбивал её, нещадно уничтожая весь эффект что готова была произвести Мария на слушателя. Слова всплывали в голове моментально, ни секунды не понадобилось ей что бы рассказать этот излюбленный стих. Единственный стих Михаила Лермонтова что пробуждал в Марии бурю эмоций. Сердце заходилось каждый раз слушая его. –Ты позабыла: я свободы Для заблужденья не отдам; И так пожертвовал я годы Твоей улыбке и глазам, И так я слишком долго видел В тебе надежду юных дней И целый мир возненавидел, Чтобы тебя любить сильней. Интонация полностью соответствовала стиху, слова звучали чётко, твёрдо. На мгновение они зависали в воздухе в виде тяжёлого облака, казалось вот вот оно рухнет прямо на единственного слушателя. — Как знать, быть может, те мгновенья, Что протекли у ног твоих, Я отнимал у вдохновенья! А чем ты заменила их? Быть может, мыслею небесной И силой духа убежден, Я дал бы миру дар чудесный, А мне за то бессмертье он? Маша почувствовал как к горлу подступил ком, горько было на душе, нет сил говорить дальше. Всё что так долго кипело внутри девушки, было вложено в эти слова. Они впитали в себя всё: печаль и тоску, гнев и ярость. Всё. Если бы эти повисшие в воздухе слова можно было увидеть, потрогать, Лаура Альбертовна действительно сравнила бы их с тучей из которой вот вот должен был полить дождь. Да что там дождь, скорее ужаснейший ливень со сверкающими молниями. Горечь осела на языке, до чего же говорить было тяжело. Лукина взяла бутылку из рук Маши, которую та сжимала пальцами словно тисками, желая смять как простую ненужную бумажку, но сил для осуществления задуманного не было. Неаккуратно, как вполне могла бы, касаясь ледяных пальцев своей ученицы, Лаура вызволила бутылку из плена. — Зачем так нежно обещала Ты заменить его венец, Зачем ты не была сначала, Какою стала наконец! Я горд! Прости! люби другого, Мечтай любовь найти в другом; Чего б то ни было земного Я не соделаюсь рабом. К чужим горам, под небо юга Я удалюся, может быть; Но слишком знаем мы друг друга, Чтобы друг друга позабыть. Отныне стану наслаждаться И в страсти стану клясться всем; Со всеми буду я смеяться, А плакать не хочу ни с кем; Начну обманывать безбожно, Чтоб не любить, как я любил, — Иль женщин уважать возможно, Когда мне ангел изменил? Глубокий вздох и ученица продолжает свою пламенную речь. Теперь уже сдержанно, в меру эмоционально, Маша заканчивает рассказ, уже не обращая ни на горечь на языке, ни на терзающую боль в районе сердца. — Я был готов на смерть и муку И целый мир на битву звать, Чтобы твою младую руку — Безумец! — лишний раз пожать! Не знав коварную измену, Тебе я душу отдавал; Такой души ты знала ль цену? Ты знала — я тебя не знал! Конец. Маша рухнула на ступеньку. Мёртвая тишина затянула пространство подобно едкому сигаретному дыму. Желание закурить появилось само собой. Но вот совесть была категорически против. Третьякова приходит в себя, а преподовательница молчит. Это молчание затянулось на неприлично долгие тридцать секунд и тогда Маша растерянно спрашивает: — Ну что? Как Вам? Она не позволяла себе обратиться к бывшей учительнице по имени или хотя бы перейти на ты. Никогда. Даже в мыслях это звучало странно, непривычно и как-то неправильно. Они и так были достаточно близки. А ещё, Маша решила, что обращение на Вы сохранит хоть какие-то рамки между ними, которые казались ей абсолютно бессмысленными, но что-то внутри не давало. Внутренний конфликт с собой всё никак не разрешался, а позже и вовсе позабылся, ведь учительницу всё устраивало, она не зарекалась по этому поводу, значит и смысла нет менять что-то.       Они были недопустимо близки. Мария со своей влюбленностью получила всё что могла получить и довольствовались этим. Может эта «дружба» значила не так уж и много для Лауры Альбертовны, но очень много значила для Маши. Но всегда хотелось больше. Хотелось чаще видеться, общаться, улыбаться, обниматься. И она сделала всё возможное чтобы это происходило на столько часто, на сколько возможно было. Этого было недостаточно. Но разве она может рассчитывать на что-то большее? Разве имеет право надеяться на отношения? Надеяться на нежные поцелуи любимой учительницы? Имела ли право мечтать о таких желанных прикосновениях? Могла ли она считать Лауру Альбертовну своим другом вообще? Считала ли Лаура Альбертовна Машу своей подругой? Третьякова изучая разглядывала каждый сантиметр лица учительницы, пытаясь найти что-то, что могло сказать об ее отношении к её рассказу. К этой посиделке. К ней вообще. Но как всегда, нечитаемый взгляд был направлен в никуда, губы были сомкнуты в ровную нить, также не выражая ничего. Тяжёлый глубокий вздох прервал жуткое молчание. — Ох Маша. Машенька... Лаура взглянула на свою ученицу. Взглянула прямо в карие глаза, пытаясь пробраться в самые тайные глубины души девушки. Карамельные глаза сливались с темной ночью, но от этого не были менее любимы. — Это очень хорошо, Маша. Прекрасно. Я.. Я не нахожу слов. Девушка устало улыбнулась и отвела измотанный взгляд в сторону, на каменную стену школы. В ней может и не было ничего интересного, но Маша решила что изучить её ещё раз было бы неплохим вариантом вместо того, чтобы смотреть в столь пленительные очи учительницы. Матерные, непристойные надписи и рисунки абсолютно характерны обычной средней школе в которой училась Мария и работала Лаура. В них, что абсолютно очевидно, она также не нашла ответов на вопросы которые мучали ее долгие месяцы. Осмотрев стену на столько на сколько позволяло освещение, девушка обратила внимание на собеседницу которая приоткрыв рот наблюдала за ней в немом изумлении. — Ненахóдите слов… Она процитировала учительницу и безрадостно усмехнулась. Лаура смотрела в её глаза застенчиво-растерянным взглядом, который заставлял Машу улыбнуться превозмогая душевную боль что вновь напомнила о себе, в который раз за этот вечер. Холодные пальчики подрагивали, толи от ветра, толи от внутреннего напряжения. Для храбрости было бы неплохо выпить коньяка или водки. Литра так два Три. Под рукой была только полупустая бутылка вина, и Мария опустошила её за считанные глотки. Бутылка со звоном была отправлена в сторону и, кажется, разбилась. Всё внимание Третьяковой снова было направлено на учительницу русского языка. — Поцелуете меня? Маша задержала дыхание на секунду и продолжила речь — Я не заставляю Вас… Даже если хотите можешь дать пощёчину за такую наглость. Она посмотрела учительнице в глаза с толикой надежды. Сердце Маши нервно паковало чемоданчики и уже собиралось покинуть её грудную клетку, как голос учительницы остановил его и заставил откинуться прямо здесь, а не в каком-нибудь домике возле моря. — Хорошо. Да, конечно. Лаура Альбертовна выглядела несколько смущённо, растеряно. Она пару раз кивнула в подтверждение своих слов и взяла Машины ладони в свои. При этом неожиданном прикосновении Маша издала короткий вздох, до того неожиданно всё это было. Холодные пальцы встретились с чужими, не менее холодными пальчиками. Они принялись гладить друг друга, пытаясь согреть, но всё было тщетно.       Не отвергнет?.. Тонкие иголочки тревоги протыкали одежду Марии, впивались в кожу и входили очень глубоко, принося с собой не только липкое чувство тревожности, но и едва ощутимую физическую боль. Ну же… Ладонь учительницы поплыла по руке, плечу, затем остановилась на розоватой щеке девушки. Холодные, но всё такие же нежные пальцы погладили её. Незамедлительная реакция Маши на это прикосновение удивила даже саму Машу. Она вздрогнула всем телом, порозовела и приоткрыла губы, пытаясь что-то произнести, но голос отказывался звучать. Нужные слова так и не были произнесены. Неразрывая зрительный контакт, Лаура продолжала гладить щёку бывшей ученицы. Задумчивый и осторожный взгляд остановился на пухлых приоткрытых губах девушки. Решаясь на какое-то определённое действие у себя в голове, женщина убрала руку, чем заставила ученицу разочаровано, даже несколько печально, вздохнуть. Понимая что это единственное недружеское прикосновение не повториться, наверное, больше никогда, она затороторила — Простите. Простите, это.. Подобное больше не повторится. Нет, больше. Нет… Учительница притянула девушку к себе обеими руками за лицо, вынуждая всем телом податься вперёд. Усевшись более удобно, на установленом Лукиной расстоянии, девушка смотрела на неё полностью раскрытыми глазами и молчала. Сердце девушки под таким пристальным взглядом голубых глаз, которые она в своих стихах сравнивала с глубоким необъятным океаном пропустило пару ударов. Учительница облизала пересохшие от волнения губы и кротко коснулась ими губ Марии. Мягкий, застенчивый поцелуй заставил Машу дрожать, от переизбытка чувств. Учительница отстранилась, а девушка потянулась за ней, не желая прекращать это. Лаура обнимала её за плечи, легко поглаживая их пальцами, заставляя Машу терять остатки рассудка. Этот поцелуй дурманит похуже всяких вин. Похлеще текилы или коньяка. Она смотрела в глаза полные доверия и терялась в них, терялась безнадёжно, не было шанса на спасение. Подобно птицам, в голове метались мысли, которые девушка даже если бы и попыталась, поймать не смогла бы: они тут же улепётывали в другой конец сознания. Лаура примкнула своим лбом к лбу ученицы и тихо дышала. Взгляд ледяных голубых глаз таял на глазах. Тихий и спокойный океан в котором оказалась Маша нещадно топил, но она и не думала сопротивляться его напору. Она охотно спускалась на дно смотря вверх, на свет, на маленький кружочек солнца. И надо бы бить тревогу, прямо сейчас всплыть наверх, кричать о помощи пока есть на то силы, но желания молить о спасении не было. Она смирилась со своей участью, смирилась с тем что утонет в этих нежно-голубых глазах. Как же хорошо! Одно лишь блаженство царило над ними, им было хорошо, чертовски хорошо, здесь и сейчас. Вдвоём. Маша несмело сминается чужие губы своими, короткий поцелуй казалось, должен был тут же закончится, но учительница взяла инициативу на себя, углубляя его. Нехитрые ласки языка Лауры отдавались сладкой дрожью во всём теле, происходящее казалось сном, слишком реалистичным сном. Но с каждой секундой поцелуя Маша убеждалась в том, что всё происходит на яву. Что она действительно целует учительницу русского языка и литературы, и та делает это в ответ, вкладывая в него душу, растворяясь в нём без остатка. Череда мягких поцелуев нахлынула на Марию. Она не успевала ответить, дать ласку в замен, на неё тут же обрушатся новый поцелуй, дурманящий, манящий, сладкий, чувственный. Желанный. — Лаура Альбертовна… С запинкой Маша произносит имя возлюбленной. Та наконец прекратила терзать её искусаные губы и посмотрела в глаза. Карие глаза Марии, Лаура Альбертовна всегда сравнивала с горячим шоколадом. До ужаса ароматным, сладким и нежным. Сколько же времени они таили в себе это разрушающее желание? Эти безумные чувства что накрыли их с головой прямо сейчас. Сколько времени упустили, сколько потеряли в бессмысленой борьбе с собой. В мыслях сокрушаясь, они дарили друг другу эти поцелуи, и их им было мало, чертовски мало. — Что случилось, Машенька? Нежный и тихий голосок заставил Машу отвернуть голову в сторону, прикрыть лицо руками. Непрошеные слезы навернулись на глазах Третьяковой. От переизбытка чувств девушка плакала. Ладони мешали солёным каплям спуститься вниз, наконец упасть на праздничную ленту делая её мокрой. Она поняла: не готова отпустить. Не готова оставить всё, слишком сильно любит. Слишком долго ждала, чтобы отпустить. – Маша... Учительница взяла ладони девушки в свои. Вглядываясь в её лицо она нежно гладила большими пальцами тыльные стороны кистей. Холодные руки притянули ученицу к себе и сомкнулись на её спине, заключая её в свои объятия. – Я не смогу без тебя, Лаура Альбертовна.