Взгляд с портрета

      Дима Дубин разучился улыбаться. Он смотрит серьезно сквозь стекла очков, которые теперь протирает намного чаще. Он не рисует портретов больше. Так, коротенькие скетчи – пейзаж за окном. Березку под дождем. Потом еще, по памяти двор-колодец на Васильевском, куда приезжает по вызову старушки, уверенной, что соседи выносят из дома ее алюминиевые ложки. Да еще - купол Исакия, который было видно из квартиры Игоря…. Портретов он рисовать не будет, он пообещал себе. Потому что последний портрет он уже написал… как-то не вяжется детское слово «нарисовал» с этим. И всё, хватит.       Дима делает вид, что с ним все в порядке. Ежедневно ездит на работу, вникает в рутину, вспоминая советы Грома. Сосредотачивается на правильном заполнении протокола. И выглядит куда серьезнее, даже сотрудники перестали подшучивать над «улыбчивым солнышком», как назвала его Ксения Зайцева в минуту прилива материнского инстинкта. Впрочем, теперь он не солнышко, и уж точно не улыбчивое.

***

      Несколько дней назад назад Дима слег с ангиной. В промозглом Питере это не редкость. Дима два-три раза в год сваливался с этой дрянью, когда с утра еще сопли и кашель, а к вечеру температура под сорок, и глотать невозможно. Утром вызвал врача, честно провалявшись в постели, изредка выползая на кухню сделать чай. Хотя пить его не мог от слова «совсем». Приехал под вечер усталый доктор, прописал антибиотики и кучу всякой ерунды, велел полоскать горло, побольше пить, и выписал больничный аж ан неделю, сказав, что продлит непременно. Дима раздраженно дернул плечом – продлевать не хотелось. Хотя буквально позавчера мечтал об отдыхе, как о манне небесной. Видимо, уже заболевал, только не чувствовал тогда. Потом с работы заскочила Вера, привычно пожурила непутевого младшенького. Приволокла кучу продуктов и купила лекарства. Следующий день Дима лечился – соблюдал постельный режим, через силу глотал таблетки и полоскал горло, пил теплый чай с медом и лимоном. На еду не было ни сил, ин желания. И спал, спал, порой выпутываясь из кошмаров, где он гнался за кем-то. Не то за бывшим напарником Грома, не то за призраком того напарника. Бесконечные повороты, арки, лабиринты дворов. На бегу он пытался понять, где находится, но надо было бежать за Игорем, а тот ускользал, оказывался впереди, за поворотом. «Так нельзя, мы же напарники», - думал Дима, просыпаясь в очередной раз, чтобы доползти до туалета. Так прошло еще два дня. А на третий день, слегка ожив и убедившись, что антибиотики действуют, температура спала, Дима включил телевизор. И сразу попал на канал «Петербург-ТВ». - Мы ведем репортаж из школы, где произошел теракт, - вещала журналистка. Правда, находилась она не в школе, а во дворе. Попасть в здание, видимо, не было возможности – все входы были перетянуты красно-белыми ленточками. Ветер раздувал ее волосы, и было слышно, как он дует в микрофон. - Напомню, сегодня, около десяти часов утра учащийся десятого класса, школы номер триста двадцать девять, Носков Никита пронес в класс самодельное взрывное устройство.

***

      Вызов из школы поступил рано утром. И не какая-то драка или запрещенные вещества, хотя бывало и подобное. Ученик пронес через пост охраны взрывчатку. Хотя какой там пост охраны – дедулька за столом на входе. А юный подрывник учился в той школе, не будешь же у каждого портфель досматривать. По пути в школу Игорь бегло просматривал досье на террориста. Шестнадцать лет, тихий, вежливый, в классе не имеет популярности. «Вот в этом все и дело, - подумал Гром, - попросту «ботаник», или как там их сейчас называют? Лох? Такие тихони терпят, потом ищут в интернете способ соорудить взрывное устройство. Или покупают оружие. И приходят в класс разобраться с обидчиками жестко и радикально. Раз и навсегда. Колумбайн, мать их».       В школе шла эвакуация, малышей и среднее звено уже вывели во двор, отвели подальше, благо, территория школы позволяла. Неподалеку стояли машины «Скорой помощи», толпились родители, которых не пускали за ограду. Чей-то бабушке стало плохо с сердцем. Все это Игорь заметил мимоходом, пока шел от машины сквозь оцепление. - Он выдвигает требование – пустить в класс тех, кто дразнил его больше других. Гуляеву и Зотова к нему, и пускай принесут извинения. Тогда он выпустит остальных учеников класса. - Скажите, что требования будут выполнены. Я пойду с детьми, - сказал Игорь. Прокопенко вытер вспотевшую лысину. - Игорек, он же псих… - Он ребенок, который сумел добиться того, чтобы его услышали, хотя б и таким способом. Я найду к нему подход. И, велев двум испуганным десятиклассникам, парню и девушке идти за ним, вошел в здание школы. Прошел по третьему этажу. - Никита, твои обидчики здесь. Видишь, твои требования выполнены. Отпускай остальных. Детям сделал знак молчать. - Пускай скажут что-нибудь. - Говорите: - разрешил он. Первой заблеяла девочка с розовыми прядями волос. - Ник, мы не будем больше… - Мы не хотели, - подхватил нагловатого вида парнишка. - Вот, слышишь, они тут. Отпусти тех, кто не сделал тебе ничего плохого. - Пускай выходят по двое. «Интересно, как он выглядит? – думал про себя Гром, глядя, как парами тихо старшеклассники покидают здание школы. Точнее, идут к лестнице. В тишине слышались лишь шаги. И – Гром был уверен, что ему не кажется – тиканье будильника. Когда последняя пара покинула этаж, Игорь подошел к двери и заглянул в класс. У доски стоял примерный ученик Никита Носков. С отросшими до плеч волосами, аккуратный и наглаженный. Будто собрался отвечать урок. Только глаза бегали как-то затравленно. - Не подходите, - взвизгнул он, показывая взрывное устройство, - сработает. - Да ну, чушь, - Гром махнул рукой, - понимаю, тебя они достали, и одноклассники и учителя. У меня ведь тоже так было в свое время. Даже школу пришлось менять. Школу пришлось менять не в десятом и по совсем другой причине, но этому мальчишке знать необязательно. - Я войду, ладно? Дверь открыта, вон они… Игорь показал за спину, в душе молясь всем богам, чтобы устройство не сработало. Надо еще потянуть время пока подтянется группа захвата, и спецы по минному делу. Игорь поднял руки, делая еще шаг вперед. - Видишь, я без оружия. Можно просто поговорить? - Нет! – взвизгнул Никита, швыряя подальше от себя свою ношу. На раздумья не было ни минуты. Ни секунды даже не было. Инстинктивно Гром рванул вперед и упал на взрывное устройство. «Лишь бы не сработало». А затем прогремел взрыв.

***

      Портрет для зала Дима рисовал сам. По памяти. И думал, что для памятника возьмут его же. Но отчего-то выбрали фотографию с церемонии награждения. - Ты не сердись, - уговаривал его Федор Иванович, глотая какие-то пилюли, - но так, вроде лучше… Дима пожал плечами. И стал смотреть куда-то в угол светлого зала, где всегда проходили заседания. А сейчас стоял закрытый гроб. Почему-то подумалось, что он никогда больше не услышит слова «напарник». И никогда не купит шаверму в «24/7» у улыбчивого Ашота, попросив, чтобы без картошки. Никогда не будет засиживаться допоздна в отделе, порой потягиваясь и набирая дрянной кофе, чтобы хоть как-то взбодриться. Вообще много чего не будет в его жизни. Мелькнула мысль сменить отдел. Начать всё с чистого листа. Но тут же исчезла, и Дима даже устыдился её. Будто предавал всех, кто остается. Федора Ивановича, Костю Цветкова, Ксюшу Зайцеву… да и всех остальных. «Это пройдет, - говорил он сам себе, - душа затянется, зарубцуется… Игорь сам бы так сказал». Вот только портретов больше не будет никогда. А с последнего смотрит Игорь Гром. Такой, как был при жизни. Иронично и чуть устало. «Прости, Игорь, - мысленно обращается к нему Дима, - наверное, я был плохим напарником». И отчаянно хочет верить, что тот возразит ему. Из того мира, где он сейчас.