Конечная - кладбище.

***

      — Если человек умер, его нельзя перестать любить, черт возьми. Особенно, если он был лучше всех живых, понимаешь? — вытирая грязным и пыльным рукавом нос, молвил зелёноглазый, слабо проводя рукой по могиле любимого человека, который лишь мысленно находился рядом с ним.

***

      Самый поздний рейс автобуса был в 23:50, без возможности вернуться. На таких, обычно, никто из адекватных людей не ездил, но последнее место, которое, как правило, состоит из нескольких кресел, было занято. Его занимал худощавый паренёк, на руках которого красовались множество колец, с помощью которых его пальцы выглядели ещё тоньше. На голову был накинут капюшон от тёмной олимпийки, которая неестественно свисала с худых плеч, словно на вешалке. На ноги были обуты, повидавшие жизнь, конверсы. Колени были костлявыми, судя по всему, острыми. Парень выглядел, словно смерть; так же бледен, худощав и во всём чёрном.       Его присутствие смутило кондукторшу, которая незамедлительно двинулась в сторону парня. Наклонившись, чтобы разглядеть хоть частичку лица, спросила:       — Мальчик, тебе куда?       На стройную и молодую девушку поднялись два мутно-зелёных глаза, которые обрамляли густые ресницы. Кондукторша и вправду смотрела, словно смерти в глаза.       — Мне до конечной, спасибо. — наконец подал голос мальчишка, хриплый, будто спросонья.       Конечной остановкой было — кладбище.

***

      Автобус остановился у ворот на кладбище, как и было положено. Из дверей вышла высокая фигура, направляясь к входу. Взглядом кондукторша проводила парнишу, сочувственно смотря ему вслед.       У привычно пустых ворот сидел охранник, посапывая носом. Это вышло плюсом для Антона, ведь теперь никто не помешает ему встретиться с его любимым.       Заходя на территории кладбища, мальчик увидел, как ранее спавший охранник закашлялся, начинает просыпаться, причавкивая. Зрелище не из лучших, но в любом случае нужно бежать вглубь.       Потерев глаза в темноте, охранник заметил Шастуна, в результате чего, изо всех сил, которые даны не самому худому человеку, да ещё и спросонья, побежал за парнишкой.       В свою очередь, зеленоглазый забежал на территорию, прогоняя все мысли, даже с самым ужасным содержанием, в голове, бросился ещё дальше — на окраину. Там была посадка в пару рядов деревьев. Как назло пошёл дождь, из-за которого стало более трудно удерживаться на длинных ногах и сохранять спокойствие, когда за тобой гонится старый-и-не-самый-худой-охранник, при всём при том, бежишь ты по кладбищу, пытаясь не задевать чужие могилки.       Ветер дует в лицо, размывая взор, смазывая хоть какие-либо ориентиры на местности, из-за мрака, в который погрузилось место. На небе из яркого была лишь луна, за счёт которой можно было видеть, что перед тобой. Сзади слышались крики охранника на подобии «Вандал!», «Тупой школьник!», «Остановись, пока не стало поздно!». Потеряв поток мыслей и рассуждений, Антон видел лишь пелену из своих же мокрых волос, прилипших ко лбу, и изредко смотря под ноги, кроссовки которые уже полностью вымазались в грязи.       Споткнувшись о какой-то камень под ногами, худощавый парень чуть ли не кубарем покатился с холма, на подошве которого было продолжение кладбища. Катившись по бугру, олимпийка уже полностью измазалась, волосы спутались и склеились то-ли грязью, то-ли при помощи дождя. Джинсы, что и без того висели на худых бёдрах парня, тоже предательски спадали.       В этой ситуации плюса было два: в том, что охранник потерял мальчика из виду, и тот, что перед Антоном.       Протерев глаза, трясущимися руками, Шастун взглянул, что остановило его во время того, как он катился с холма; как оказалось, его ноги упёрлись в чьё-то гранитное надгробие.       Глаза его были полны ужаса, когда он осознал всю ситуацию: сейчас полнолуние, он на кладбище, грязный от головы до пят, упертый ногами в чью-то могилку. Осталось только найти ту, из-за которой он и появился здесь.       Встав на, дрожащие от холода, ноги, зеленоглазый достал тусклый фонарик из кармана, в надежде на то, что тот не пришёл в негодность. Пару раз ударив его о тыльную часть ладони, фонарик заработал, дав тусклый свет, которого, на удивление, хватало.       Антон помнил: его пассия была похоронена за бугром, с которого, судя по всему, парень и скатился. Оставалось только вчитываться в фамилии на надгробьях и искать ту самую.       «Иванова», «Петров», «Смирнов», «Распутина», «Романова» — всё не то.       В далеке виднелось очертание той самой ёлочки, которая так часто мелькала во снах Антона. Его туда по-особенному манило, а он решил поддаться. Заветное «Арсений Сергеевич Попов» красовалось на черном мраморе. Фото на надгробье было по плечи: непривычно-нейтральный взгляд когда-то ярко-голубых глаз, которые словно светились при жизни. Посвяти Антон фонариком на лицо, изображённое на надгробье — в его воображении на него смотрели два ярких сапфира, а улыбка красовалась на лице и отдавала теплом.       Зеленые глаза стали стеклянными, слёзы накапливаются в уголках глаз и неспеша скатываются по впалым скулам. Ноги содрогаются, а туша Антона садится рядом с могилой, спиной опираясь на холодный мрамор. Ему было плевать: заболеет он, будет-ли здоров после этого визита, или здесь же и умрёт от истощения или холода. Он невесомо докоснулся до надгробья. По спине пробежали мурашки, а тело пробил холод от дуновения ветра. Дождь прекратился, а земля все ещё была мокрой, холодной и грязной. Вдалеке был слышен шорох листвы редких деревьев, а от Антона негромкие всхлипы.       — Если человек умер, его нельзя перестать любить, черт возьми. Особенно, если он был лучше всех живых, понимаешь? — вытирая грязным и пыльным рукавом нос, молвил зелёноглазый, слабо проводя рукой по могиле любимого человека, который лишь мысленно находился рядом с ним.