sorry, i love you

Джисон постепенно привыкает: учится игнорировать свои чувства, просящиеся ежедневно на свободу при виде своего лучшего друга, закрывает их глубоко в себе на замок, не позволяя нарушить дружбу с самым дорогим для него человеком. Раньше все было намного проще: раньше, когда Минхо был одинок. Теперь же он встречается с Кристофером, уже почти два месяца. Джисон искренне хотел бы не считать дни, но он четко помнит тот вечер, когда Минхо с объятиями набросился на него, желая поделиться счастливой новостью. Он никогда не забудет ту ночь, когда проплакал несколько часов подряд, смотря в одну точку. Почему-то с Минхо все идёт не по правилам; с ним всегда как-то хаотично и резко до бушующего в груди урагана, ярко до мигающих разноцветных звездочек под зажмуренными веками и шипящего белого шума в ушах. А ещё с Минхо безумно больно — так больно, что проще не дружить вовсе, чем терпеть. Играть роль друга для Джисона уже давно стало привычным делом, но теперь, когда приходится быть дружелюбным с Чаном, он не справляется, и страх раскрыть свою влюблённость ощущается очень близко: почти что как сейчас чувствуется горячее дыхание Минхо на шее. Они часто ночуют друг у друга, и спать на одной кровати на расстоянии в несколько сантиметров не является чем-то странным и необычным. Джисон заснуть не может уже очень долго, вместо этого поворачивается на бок и считает длинные дрожащие ресницы при тусклом свете розового неона, рассматривает лиловые прядки, завитками спадающие на лоб. Любуется. Минхо с самого детства был до безумия красивым, миссис Хан часто делала ему комплименты и трепала за щеки, которые тогда были довольно пухлыми. Минхо уже давно вырос, из хрупкого малыша превратился в симпатичного парня, и щеки детские ушли куда-то вместе с неуверенностью и подростковыми прыщами. А вот у Джисона его беличьи щечки остались, ровно так же, как и неразделенная влюбленность в своего друга. Ничего не меняется из года в год, это раздражает очень сильно. Джисон так хочет не любить, не чувствовать ничего, быть просто другом, но при одном взгляде на Минхо сердце медленно замирает само собой, будто может вот-вот остановиться навсегда. Это так больно: быть рядом, обнимать, обладать доверием, будто иллюзия возможности стать чем-то большим висит прямо в воздухе, будто можно ощутить кончиками пальцев, схватиться за неё и никогда не отпускать. Он знает, что это обманчивое чувство, оно преследует каждый раз, когда Минхо опускает голову ему на колени во время ночного марафона дурацких комедий или обнимает за шею, когда Джисон несет его на спине после изнуряющей тренировки по танцам. Это ощущение предательски смеется и тычет пальцем прямо в лицо, напоминая изо дня в день о том, что они лишь друзья, даже тогда, когда они пьяные прижимаются друг к другу в душном, переполненном людьми помещении ночного клуба, окутанные полутьмой. Джисон знает, что все это не взаправду. Хан страдает каждый день. Думал, что это пройдёт, что с появлением Чана он будет счастлив за Минхо, но вместо этого ему лишь больно вдвойне. Он смотрит, как во сне нахмуриваются чужие брови, как поджимаются губы, как трепещут ресницы, и ему так хочется прижать к себе, подарить чувство защищённости и вечного спокойствия. Он знает, что Минхо благодарен ему за поддержку, он видит это в нежных взглядах, в аккуратных прикосновениях, в ночных сообщениях и в том, как к нему всегда приходят в первую очередь. Джисон радуется своей маленькой победе: Минхо доверяет ему больше, чем Крису, но он понимает, что это тоже может измениться в ближайшее время. Это пугает очень сильно: возможность потерять Минхо, стать чужим для него, не делить с ним воспоминания, чувства, музыку, глупые фотографии и откровения. Он не хочет даже представлять это, потому что ему страшно, что с ним случится, если это произойдёт. Он может потерять себя, потому что вся его жизнь — это Минхо, с самого детства вокруг него строятся все моменты, будь они радостные или грустные, с ним связаны все самые яркие эмоции, которые Джисон только когда-либо испытывал. Минхо — первый друг, Минхо — первая влюблённость, Минхо — первый поцелуй из интереса в тринадцать лет, Минхо — это о самом родном и близком, о бесконечно нужном и трепетном, он никогда не сможет отпустить его. Джисон жмурится, когда из-за тяжёлых мыслей начинает кружиться голова, и ему следовало бы поспать, потому что на учебу вставать уже через несколько часов, но у него просто не получается. Он не станет говорить Минхо об этом, но последние месяцы их совместные ночёвки подобны мучительным пыткам: все, что он делает, так это смотрит на умиротворенное лицо, отсчитывая минуты. Возможно, по этой причине он выглядит очень усталым. Минхо сначала украл его сердце, его чувства, теперь ворует сон и мирное существование, буквально живет у Джисона в голове, и это сильно раздражает, но разве так было не всегда? Глупо отрицать, он и так понимает, что так уж получилось, что всю его жизнь можно приравнять к одному лишь человеку, сейчас мирно сопящему у него под боком. Несмотря на жгучую ревность, разъедающую изнутри, он не может отрицать, что Чан — хороший человек. Он дружелюбный, свободный, уверенный в себе и своём будущем, у него интересное хобби (такое же, как у Джисона, на самом деле, но получается у того куда лучше), и все, что касается его, почти что идеально. Но самый главный его плюс в том, что Минхо счастлив с ним, и Джисон по этой причине Чана ненавидеть просто не может и права не имеет. На Минхо не по размеру огромный розовый свитер, он на ощупь такой мягкий, как зефир или пушистое облако. Джисон облака никогда не трогал, но почему-то с уверенностью может сказать, что ощущаются под пальцами они именно так. Они сидят в столовой после третьей пары совершенно вымотанные скучными лекциями и тяжелящими душу мыслями о будущем (преподаватель знатно промыл им мозги). Самые разные запахи окружают их со всех сторон, раздражая вкусовые рецепторы, и Джисон морщит нос, думая о том, как от него будет до конца дня вонять едой. Студенты снуют вокруг них с подносами в руках: бегают из стороны в сторону в поиске свободных мест; первокурсники, еще бодрые и полные сил и амбиций, непозволительно громко смеются, а после до смехотворного серьезно обсуждают, все ли сделали заданное домашнее задание. Джисону хочется повернуться к сидящим позади него ребятам и сказать, чтобы те не запаривались о таких мелочах и пообещать им, что к третьему курсу задания от преподавателей станут меньшими из всех их жизненных бед и проблем. Но он только беззлобно улыбается, вспоминая себя два года назад. — О чем задумался? Джисона из мыслей вырывает спокойный голос, и он переводит взгляд на Минхо, аппетитно жующего кимчи за обеими щеками. Этот голос — самый любимый, и никакая музыка и даже песни собственного сочинения с ним не сравнятся. У Минхо он какой-то до приятных мурашек особенный: не сильно низкий, но и не высокий, всегда будто бы убаюкивающий и ласковый, но при этом ровный и вкрадчивый. Возможно, это в нем говорит его влюбленность. — Думаю о том, как на первом курсе еще делал домашку и всегда ходил на пары. Что со мной стало? — Джисон ему улыбается, делая вид, что задумывается, и берет палочки в правую руку, чтобы приступить к еде. До следующей пары есть еще двадцать пять минут. — Просто осознал ценности жизни и правильно расставил приоритеты. Минхо возвращает улыбку и пожимает плечами, вытирая губы салфеткой. Джисон украдкой наблюдает, как стирается розовый тинт с губ и невольно облизывается. Минхо всегда выглядит потрясающе: со вкусом одевается, выгодно подчеркивая достоинства своей фигуры (хотя Джисон и считает, что весь его друг — одно сплошное совершенство), а с недавних пор, как начал встречаться с Чаном, стал иногда подкрашиваться. Джисон за это даже готов Криса поблагодарить, потому что Минхо и так обворожителен, но с подведенными коричневым карандашом глазами, с румянцем на щеках и хайлайтером на скулах влюбляет в себя еще больше. Хотя, казалось бы, куда еще. — Прости, опоздал, — Чан появляется неожиданно, как и всегда. Обходит Джисона со спины, приветствуя кивком головы, и садится напротив, возле Минхо, целуя того в заведомо подставленную щеку. — Препод решил устроить нам тест прямо под конец семинара, я натыкал все наугад. Джисон признавать этого не хочет до сих пор, но каждый раз видит, как расцветает Минхо возле Криса, как блестят влюбленные глаза и как от волнения краснеют кончики ушей. Пальцы невольно сжимают палочки чуть сильнее, и кусочек редьки выскальзывает, печально падая обратно в тарелку. Конечно же, никто ничего не замечает. Джисону даже иногда думается, что Минхо просто из жалости делает вид, что не видит его очевидных чувств, ведь если бы кто-то из них озвучил это, вряд ли их дружба смогла существовать и дальше. Бан Чан на год старше, учится по специальности энерго- и ресурсосберегающие процессы в химической технологии, нефтехимии и биотехнологии (Джисон бы даже при огромном желании не выговорил название данного направления), староста в своей группе, спортсмен с большим прошлым, наполненным различными наградами и достижениями за спиной. На данный момент занимается продюсированием и сведением музыки вместе со своим другом, Чанбином, в их маленькой студии. Он переехал из Австралии, знает несколько языков, общительный и самоуверенный. Проще говоря — идеальный человек с перспективным будущим. Джисон же Минхо младше на два года, он не знает, чем хочет заниматься после университета (может, знает, но не уверен, сможет ли), неуклюжий и неловкий, у него дурацкий юмор, иногда граничащий с черным и осуждаемым в адекватном обществе, он громкий, да и в целом, как ему думается, в глазах Минхо он — ребенок. Ребенок, лучший друг детства, «милый Хани», белочка, все, что угодно, но не возлюбленный. Разве он может тягаться с кем-то вроде Чана? — Сочувствую, — Минхо дует губы и кладет голову Крису на плечо, потираясь немного лбом. — Думаю, твоя интуиция тебя не подвела. — Брось, моя интуиция — та еще херня, — Чан смеется и ворует из подноса своего парня кусочек жареной в кляре курицы, кладя его в рот. — Я ответы натыкал как можно быстрее, чтобы прибежать к тебе и чмокнуть. — Фу, только не при мне милуйтесь, пожалуйста, — Джисон корчит недовольное лицо, изображая неприязнь. Ну, частично это не ложь, только вот вместо отвращения внутри распирает грудную клетку чувство неразделенной любви длиною в несколько лет. — Джисонни, когда ты найдешь своего человека, то я на тебя посмотрю, — Минхо искреннее ему улыбается, но голову все-таки от плеча Кристофера отнимает, откидываясь на спинку стула. — Господи, я так наелся. Джисону хочется одновременно закатить глаза и разрыдаться: неужели Минхо правда ничего не замечает? Неужто даже никогда не задумывался? На самом деле, до появления Чана он и не старался особо скрывать свои чувства. Думал, что если Минхо заметит, то так будет даже легче — не придется устраивать душераздирающую сцену с признанием и получать болезненный отказ в ответ. Может, ему бы ответили: «Сони, мне очень жаль, но ты для меня только друг» или же «Между нами ничего не изменится, правда, но давай останемся просто друзьями», это было бы, несомненно, болезненно и неприятно, но Джисон бы пережил. Живет же как-то уже восемь лет. Иногда молчать о любви куда сложнее, чем сказать и быть отвергнутым. Наверное, Джисону стоит быть благодарным Чану за то, что отводит Минхо от него. Дает понять, что тот не будет всегда рядом, не будет любить в ответ и целовать так, как целует Криса. Он будто возвращает его в реальность, в которой, Джисон знает, Минхо ему не принадлежит. Не так, как ему бы хотелось. Джисону нравится весна в Сеуле. Нравится цветущая вишня с румяными лепестками, которые легким ветром разносит по всему городу, нравится, как они нежным одеялом укрывают тротуары и дороги, нравится едва уловимый цветочный и лиственный запах в воздухе в марте. В это сказочное время на улице всегда много людей: улыбающиеся семьи с детьми, влюбленные пары и одинокие люди, тоже желающие насладиться красотой природы — все они находят время в своих плотных графиках и объединяются в желании остановиться в бешеном ритме жизни, отдохнуть от суеты и рутины и просто быть. Деревья в парке стоят ровно друг за другом вдоль дороги, переплетаются пушистыми длинными ветками, словно обнимаясь, и закрывают от уже вовсю палящего дневного солнца. Он плетется позади Чана и Минхо и ощущает себя третьим лишним, будто, знаете, тот самый друг, у которого нет пары, и его из жалости везде берут с собой, чтобы уж совсем не зачах от одиночества. Минхо на каждом шагу останавливается, выпуская руку Криса из своей, и делает множество однотипных фотографий, иногда просит сфотографировать их с Чаном, но никогда их с Джисоном. Он солжет, если скажет, что сердце в груди от этого не прожигает уколом ревности и обиды: в прошлом году Минхо в этом же парке делал забавные фото именно с ним. Что же, времена меняются. Джисону вообще кажется, что годы будут идти, буквально лететь мимо, трепля волосы и крича прямо на ухо о том, что пора бы уже перестать любить Минхо, пока молодость не прошла, а он все по-прежнему будет верен своей влюбленности в лучшего друга. Звучит до абсурда глупо: тратить свою жизнь на того, кто не просит об этом, но он ничего не может с собой поделать. Да, Джисону нравится сеульская весна и сладко пахнущая вишня, но еще больше ему нравится Минхо, и он убеждается в этом в миллионный раз тогда, когда понимает, что смотрит не на украшенные сейчас бело-розовым кроны деревьев, а на улыбающееся, до невозможности красивое лицо. Сакура цветет лишь раз в году, а Минхо маячит перед ним ежедневно на протяжении многих лет, но почему-то видеть счастливую улыбку куда приятнее, чем волшебство природы. Как же он устал. Они с трудом находят свободное место — людей до безумия много — и расстилают плед прямо под одним из деревьев, укрываясь в тени его раскидистых ветвей. Джисон поднимает голову и считает медленно плывущие по небу облака, провожая их взглядом, пока Чан достает из корзинки купленные бутерброды с копченой куриной грудкой, кимбап, малиновые маффины и бутылочки сока (ананасовый для Минхо — это его любимый с самого детства). Джисон бы с радостью смотрел не на небесные кружева, а на, к примеру, любимого Минхо, но тот сейчас жмется Крису под бок и рукой цепляется за его ветровку, сжимая шуршащую ткань в пальцах. Минхо вообще очень тактильный до тех, кто ему близок, хоть со стороны этого не скажешь — холодный отпугивающий взгляд и дерзкий характер кажется несопоставимым с образом милого парня, готового пожертвовать всем ради близких ему людей. Но Джисон Минхо знает; давно уже изучил все его слабости и уязвимые стороны, с десяти лет держит друга за руку, если они оказываются на высоте (помнит о его акрофобии), и всегда присылает мемы с котиками, если тот в плохом или подавленном настроении. Аппетита нет ровно настолько же, насколько сейчас не хочется здесь находиться в принципе. Он бы ушел, отговариваясь чем-то шуточным вроде «оставлю голубков наедине», но Минхо так долго уговаривал его пойти и смотрел своими большими кошачьими глазами открыто и искренне, и это желание, несомненно, льстит и не дает просто так подняться и уйти. Джисона Минхо любит, это правда так, только любит не так, как Джисону этого бы хотелось. Он смотрит, как Кристофер открывает пластиковую прозрачную упаковку с кимбапом и берет палочками кусочек, первым делом кормя Минхо, как ребенка. Тот сначала отнекивается, непривыкший до сих пор ко всякого рода нежностям, ведет плечами, но все же в итоге позволяет себя покормить. Джисон завидует и отводит взгляд, раньше это была только его привилегия — видеть Минхо таким уязвленным и смущенным. — Хочешь, и тебя тоже покормлю? — Чан, видимо, его короткий взгляд заметил, и сейчас смотрит насмешливо, но совершенно беззлобно. — Открой ротик, самолетик летит. — Идиот, — Джисон в ответ глаза закатывает и отмахивается, слыша мелодичный заливистый смех Минхо, и не может сдержать улыбку. — У меня ручки-ножки есть, уж сам могу покушать. Спасибо, мамуля. — Да всегда пожалуйста. Бан Чан, определенно, хороший человек, а на хороших людей злиться почти что невозможно: совесть не позволяет. «Почти что», потому что есть исключение — если эти хорошие люди забирают у Джисона Минхо. Если бы его влюбленность попросили оценить по десятибалльной шкале, то Джисон бы подумал, что спрашивающие такое — самые настоящие идиоты, потому что его влюбленность в Минхо не вписывается ни в какие шкалы и рамки, это что-то более глубокое и высокое, что-то, что ощущается щекочущим трепетным чувством в животе. Оно отзывается дрожью в острых коленках и кончиках пальцев, заставляет улыбаться даже в самые мрачные и неудачные дни, а голову идти кругом лишь от одного случайного прикосновения. Вот и сейчас от вида улыбающегося Минхо у него сжимаются внутренности, подбираясь куда-то высоко к горлу, и он откусывает огромный кусок от бутерброда, чтобы отвлечься от дурацких мыслей, хотя аппетита нет совершенно. — Ты откуда такой голодный сбежал? Хан только фыркает в ответ и показывает язык, когда прожевывает пищу. Чан постоянно над ним подшучивает, у них это взаимное. Наверное, если бы тот не встречался с его Минхо, они бы стали отличными друзьями, тем более учитывая их взаимный интерес к музыке. Забавно получается, что кроме музыки у них есть еще одно общее увлечение — то самое, которое сейчас беззаботно кутается в плюшевый кардиган с объемными цветочками, подаренный Джисоном на день рождения, и жует с большим удовольствием кимбап. Джисон думает, что забыться будет просто. Будто так легко перечеркнуть годы искренней и самой настоящей влюбленности, будто бы лицо Минхо не видится ему в каждом сне, будь то хороший или плохой, будто его прикосновения не оставляют ожоги на всех местах, где бы его ни касались. Но Джисона часто глупым называли, так что он желание отвлечься списывает на свою «недалекость» и принимает приглашение Хенджина пойти на университетскую тусовку по случаю победы инженерного факультета на городском конкурсе открытий юных исследователей. Он не станет говорить о том, что в больших скоплениях людей испытывает дискомфорт (невольно вспоминается то, что Минхо знает об этом: он бы никогда не позвал его на глупую вечеринку), не обмолвится о том, что все его мысли заняты лишь одним человеком и том, что не хочет давать ложную надежду. Он понятия не имеет, насколько симпатия Хвана к нему сильная, может, это лишь простое влечение, но он не хочет задеть его, ведь знает, как сильно безответная влюбленность способна ранить и как глубоко может оставить свой след в самом сердце. С Хенджином они познакомились до тошнотворного банально: тот подписался в инстаграме и пролайкал все фотографии, даже самые бессмысленные. Сказать, что Хан удивился, — это не сказать ничего, потому что, ну… Хенджин, типа, один из самых красивых и влиятельных людей во всем университете, и Джисон бы почувствовал себя героем подросткового сериала с маленьким бюджетом и сразу бы влюбился, если бы не одно «но». То самое «но», которое украло его сердце несколько лет назад. Они общались мало: Хенджин всегда писал первым, иногда флиртуя меж строк, а Джисон делал вид, что ничего не замечает. Позже он узнал, что Хван иногда пересекается с Ли на тренировках по танцам, и даже тут жизнь сыграла с ним злую шутку, даже здесь свела его с Минхо. Признаться, масштабы вечеринки поражают — студенты сняли целый двухэтажный коттедж в черте Сеула. Джисон не знает, что там за конкурс они выиграли, но, видимо, это было что-то важное. Он взглядом недоверчиво обводит территорию дома и множество больших окон: в тех, что на первом этаже, разноцветными огнями мерцают гирлянды и уже видны танцующие тела, а в тех, что на втором, лишь приглушенный свет и задернутые шторы. «Ясно», — думается ему. — Второй этаж — это типа траходром? — он озвучивает свои мысли прежде, чем успевает их обдумать. У него так всегда: язык работает быстрее мозга. Хенджин только тихо смеется, ладонью легко подталкивает его в спину, заставляя сделать первые шаги по направлению к дому, и говорит простое «типа того». Джисону любопытно, как далеко сегодняшним вечером его заведет собственное отчаяние: окажется ли он на этом злосчастном втором этаже? Он решает, что подумает об этом позже, а пока напьется до такого состояния, что на ногах стоять будет тяжело. Внутри безумно душно, лицо сразу же обдает жарким воздухом, а в нос ударяет резкий запах алкоголя и пота. Джисон невольно морщится, осматривая людей вокруг, и начинающая зарождаться паника маленькими иголками пробирается под кожу, заставляя передернуть плечами. Он социофобией не страдает, но не раз ловил себя на том, что среди множества людей ощущает себя неуютно — точно так же, как и сейчас. Хенджин, не замечая его состояния, здоровается со своими подошедшими друзьями, тут же что-то радостно обсуждая (вероятно, победу их факультета: он понимает это по обрывкам фраз), пытаясь при этом перекричать музыку, которая больно бьет по вискам. Эта боль отдает в затылок, и Джисон жмурится, первые мысли о том, что он совершает большую ошибку, уже начинают закрадываться в голову. Он оправдывает их тем, что еще абсолютно трезвый, потому направляется на поиски кухни, чтобы влить в себя любой напиток, содержащий в себе хотя бы какой-то процент алкоголя. Хенджин обещает ему найти его позже, и Джисон кивает головой, удаляясь от ведущей бурную беседу компании парней. Пробираться сквозь потные, трущиеся друг о друга тела подобно пытке, и Хан хочет стать максимально маленьким, чтобы минимизировать прикосновения к незнакомым ему людям. Он чисто по интуиции идет куда-то вперед, надеясь, что найдет там кухню, и удача, похоже, на его стороне, а судьба как бы намекает на то, что напиться все же стоит. Ну, это ему так хочется думать. Джисон толкает деревянную дверь и тут же сталкивается с целующейся парочкой, которая моментально отскакивает друг от друга. Будь он чуть смелее, то подшутил бы над ними, бросив что-то вроде «не парьтесь, мне плевать», но он только отводит взгляд и делает вид, что не заметил, как этот смущающийся сейчас парень пытался залезть к такой же красной от стыда девушке под подол непозволительно короткого платья. Они за ручку выскакивают из кухни, и, вероятно, станут одной из первых пар, опробовавших им названный «траходром» на втором этаже. От этих мыслей Джисон кривится и идет к холодильнику, в надежде найти там заветный алкоголь. Он в сердцах благодарит самого себя, что не опоздал на вечеринку, потому что алкоголя еще столько, что можно напоить целый стадион. Несмотря на это, учитывая множество людей в доме, количество бутылок скоро начнет стремительно сокращаться. Джисон, недолго думая, берет соджу с клубничным вкусом и решает, что даже не будет ничем разбавлять. Гулять так гулять. Наверное, со стороны он выглядит как самый настоящий неудачник («Человек с разбитым сердцем», — поправляет мысленно самого себя), потому что за стеной — веселящиеся люди: кто-то празднует победу, кто-то просто пришел отдохнуть от учебной недели, кто-то нашел очередной повод напиться, а он в одиночестве сидит на кухне за барной стойкой и достает телефон, чтобы проверить инстаграм Минхо. Он бы мог утянуть симпатичного Хенджина, который, между прочим, сам же проявил внимание и пригласил его на вечеринку, с порога на импровизированный танцпол в центре огромной гостиной, мог бы, наверное, даже поцеловать его спустя несколько выпитых бутылок соджу, мог бы забыть о Минхо хотя бы на одну ночь, но вместо этого все равно возвращается в самое начало. Это похоже на чертов замкнутый круг: Джисон может бежать от себя и своей влюбленности в лучшего друга сколько угодно, лгать каждый день всем вокруг, улыбаться через боль и убеждать себя, что это пройдет, но по итогу все равно приходит туда, откуда начал — он Минхо любит. И ничего это, похоже, не изменит. Первый глоток всегда самый обжигающий — горлу нужно время, чтобы привыкнуть к высокоградусному алкогольному напитку, и Джисона передергивает. Он сегодня почти ничего не ел, и от этого буквально чувствуется, как соджу стекает по пищеводу, и опьянеть так быстро физически невозможно, но Хан готов поклясться, что уже чувствует, как разум начинает затуманиваться. Вернее, это он так пытается оправдать свое ожидаемо появившееся желание зайти в чужой профиль в инстаграме. Там он видит обновление в сторис, и, хоть еще трезвый рассудок просит, разве что не молит этого не делать, нажимает пальцем и ждет, пока картинка прогрузится. Интернет здесь, видимо, ловит плохо. На размытом изображении Джисон замечает очертания и цвет знакомого пушистого свитера и невольно улыбается — Минхо в нем выглядит потрясающе. Улыбка с его лица сходит тогда, когда на тонкой талии он видит чужие крепко обнимающие руки. Знаете, есть такие в мире люди, которым нравится страдать попусту — они сами выдумают себе проблемы на пустом месте, чтобы хотя бы как-то скрасить серые будни и создать собственные эмоциональные качели. Джисон даже задумывается, а не входит ли он в разряд этих самых людей, быть может, убиваться по Минхо просто вошло в привычку. Возможно ли, что его любовь переросла в личного сорта зависимость, отравляющую изнутри? Почему, если Минхо такой чудесный и родной, то любить его так больно? Джисон блокирует телефон, убирая его в карман, чтобы не было соблазна пересмотреть уже изученные от и до фотографии, и делает сразу несколько глотков соджу, тут же морщась. — Воу, я бы на твоем месте так не налегал, — Хенджин, судя по его округленным глазам, удивлен. Он заходит на кухню, закрывает за собой дверь и поднимает руки в защитном жесте, когда Джисон бросает на него недовольный взгляд. — Какой повод? «Неразделенная любовь длиною в несколько лет — это хороший повод?», — хочется ответить, но вместо этого Джисон молчит и только внимательно следит за Хваном, который достает банку пива из холодильника и легким движением запрыгивает на высокий барный стул возле него. Хенджин красивый очень, отрицать глупо. Он поправляет свои блондинистые волосы, зачесывая рукой их назад, и выглядит как чертова модель с обложки глянцевого журнала. Ему бы быть айдолом каким-нибудь либо актером, ну или же на крайний случай рекламировать забегаловки на уличных баннерах в подворотнях, но уж точно не учиться на инженера. Тут есть какой-то подвох? Вероятно, никакого, кроме богатой семьи Хвана, засунувшей своего сына на дорогой и перспективный факультет. Джисон понимает, что слабость уже начинает ощущаться в конечностях, и мысленно делает пометку, что не стоит пить на голодный желудок. — Ладно, если это секрет, можешь не отвечать. Хенджин открывает банку, подцепляя пальцем колечко, и, черт возьми, он даже пьет привлекательно. Хан прослеживает взглядом за движением кадыка на чужой шее и отворачивает голову, чтобы уж не пялиться чересчур откровенно. — Просто мне сложно веселиться трезвым, — отвечает почти честно, это частично тоже правда. — Вот как. Они пьют молча, прислушиваясь к сменяющейся музыке за стеной. Джисон смотрит куда-то прямо на настенные часы, которые медленно отсчитывают минуты и начинают расплываться (разве стрелок должно быть не две, почему их четыре?), Хенджин — на Джисона. Обычно Хан уже валяется в кровати в это время, смотря дорамы или читая новеллы, одновременно болтая с Минхо по телефону, поэтому его начинает клонить в сон. Заснуть на вечеринке — звучит не очень круто, но он и не фанат таких мероприятий, так что плевать. Он не знает, сколько времени проходит (часы на стене отказываются показывать что-то, кроме мутного изображения), и какую бутылку по счету он открывает. Люди время от времени заходят на кухню, чтобы взять алкоголь, здороваются с Хенджином — он, все-таки, местная звезда — и удивленно косятся на Джисона. Вероятно, удивляются, почему такой, как Хван, не танцует сейчас в самом центре толпы, а просиживается на кухне с неизвестным парнем. Джисон хочет спросить — будто и так не знает ответа — в лоб: «Зачем ты меня сюда притащил?», но под внимательно изучающими его глазами, бегающими от лица куда-то к ключицам и обратно, говорить как-то сложно. Алкоголь будто бы уже вовсю бегает по его венам, смешиваясь с кровью, легкой болью отдается в висках и дрожью в пальцах, и он слышит любимую «Les» Чайлдиша Гамбино, играющую в гостиной. Хенджин будто бы замечает огонек в затуманенных глазах и зовет потанцевать. Танцевать, на самом деле, не совсем его тема, но в подсознании почему-то начинает всплывать знакомый родной образ, и Джисон готов на все, лишь бы отвлечься. В гостиной жарко и душно до невозможности, по ощущениям словно в бане находишься, и тело мгновенно начинает потеть. Хенджин за руку тянет его куда-то в самый центр комнаты, туда, где больше всего людей, и ноги уже начинают переставать слушаться, когда он нехотя плетется сквозь танцующие тела. На танцы это, кстати, похоже мало, больше смахивает на какие-то конвульсии и бешеные дрыганья. Джисону все это не нравится, он так хочет домой, хочет прийти, завалиться в постель в обнимку с телефоном и написать сообщение Минхо, чтобы спросить, как прошло их с Чаном свидание (не то чтобы ему сильно хотелось это узнать, но он уже давно смирился с тем, что в какой-то степени является моральным мазохистом). Поток мыслей прерывается тогда, когда его приобнимают одной рукой за талию, притягивая ближе. Хенджин в свете мелькающих ламп и гирлянд выглядит как-то волшебно, словно сошел со страниц книги, он выше намного, и Джисон поднимает голову, чтобы лучше рассмотреть чужое лицо. Он мало что знает про Хвана, но осведомлен о том, что тот хорошо танцует, поскольку занимается вместе с Минхо в одной группе. Черт, Минхо. Ему интересно, как бы сейчас смотрелся Минхо возле него? Его объятия были бы такими же… никакими? Джисон чувствует руку Хвана на своей талии чисто на физическом уровне — та немного сдавливает кожу под широкой футболкой, не давая отодвинуться. Он отчего-то уверен, что касания Минхо были бы горячими, чуть ли не обжигающими, до невозможного нежные и аккуратные, такие крышесносные и вызывающие мурашки. Сам того не замечая, он прикрывает глаза, прислушиваясь к тексту песни, музыка громко бьет по перепонкам и отзывается тупой болью в затылке, но черты знакомого лица уже начинают вырисовываться где-то на внутренней стороне век. Они выводятся колючими тонкими линиями друг за другом, распускаются, как цветы с первым наступлением теплых дней, и Минхо красивый всегда — даже в его затуманенном алкоголем разуме. Джисон двигается, не знает даже, попадает ли в такт музыке, но просто позволяет Хенджину вести его (тот ведь танцевать умеет), вслушиваясь в начавшую играть «Do I Wanna Know». От знакомой песни хочется завыть. Он помнит, как они с Минхо танцевали под нее в клубе, чуть ли не сталкиваясь носами — настолько они были близко, дышали одним тягучим, как патока, воздухом, и Джисон так сильно хотел его поцеловать, что желание аж отдавалось покалыванием на губах. Это был его первый и последний раз в клубе по случаю дурацкого посвящения в студенты, ему не понравилась душная и развратная атмосфера, не понравилось, как на следующее утро болела от громких звуков и алкогольных напитков голова, не понравилось полное отсутствие личного пространства. Но ему определенно понравился Минхо, одетый в черные кожаные штаны и просторную белую рубашку. Верхние пуговицы расстегнуты, обнажают четко выделенные ключицы, выступающие на медово-молочной коже хрупкими птичьими крыльями, растрепанные и влажные от пота волосы прилипли ко лбу, на шее несколько тонких цепочек, сверкающие хмельные глаза смотрят насмешливо и открыто… Боже, Минхо выглядел восхитительно той ночью. Джисон даже готов снова пойти в чертов клуб, но теперь, когда в жизни у Минхо появился Чан, вряд ли он станет прижиматься к своему другу в таком двусмысленном танце. В конце концов они просто были пьяны. Он понимает, что его сознание парит где-то совсем далеко от него, возможно, даже в другом измерении, лишь тогда, когда Хенджин притягивает его ближе и целует легко куда-то за ухом. Джисона потряхивает немного, но не от прикосновения чужих губ к коже, а от приятных пьянящих воспоминаний. Желудок неприятно скручивает, и Джисон кладет руки на крепкие плечи, пальцами цепляясь за ткань мягкой кофты, пытаясь вернуть себя в реальность, чтобы не отключиться прямо посреди зала. Он помнит, что, когда тревожность захватывает разум и волнение подступает к горлу, щекочет нервы, самый лучший способ — отвлечься на внешние раздражители. Это иногда помогало при публичных выступлениях, или когда Минхо сопел ему ночью на ухо, но Джисон не знает, сработает ли этот метод в данной ситуации. Действует наверняка, крепче хватаясь за Хенджина, и тот, видимо, как-то по-своему считывает его действия, носом ведя от уха до виска, оставляя там невесомый поцелуй. Дыхание у него сбивчивое и шумное, и Хан будто бы слышит его даже сквозь громкие басы играющей музыки. Сердце заходится в бешеном ритме вовсе не от того, что его касаются, а от ощущения, словно он Минхо предает, изменяет своей влюбленности и собственным чувствам. Думается, что Хвана надо оттолкнуть, заставить прекратить то, что он сам начал еще тогда, когда принял приглашение на вечеринку, но прикосновения такие аккуратные и согревающие, и Джисон позволяет себе немного помечтать и представить, что напротив него стоит сейчас другой человек. Хенджин руки смещает ему на бедра, большими пальцами забираясь в задние карманы джинсов, подтягивая ближе, выцеловывая на щеке неизвестные рисунки. Тело в крепких руках невольно плавится (либо же дело в высокой температуре в помещении), словно само льнет под мягкие ладони, скользящие в данный момент на поясницу, а потом до лопаток. Перед глазами все противно вращается, вызывая тошноту где-то в горле, чужие лица неразличимы, будто бы на них наложено гауссово размытие, но с ним так ласковы и нежны, и Джисон запрокидывает голову, решая просто попытаться. Он безумно сильно устал бегать от самого себя, устал искать в родных глазах ответные искры, устал пытаться различить в коротких прикосновениях едва уловимые намеки. Мокрыми поцелуями ему спускаются на открытую и добровольно подставленную шею, и словно показывают, что Джисон тоже заслуживает быть любимым, что может быть взаимно и обоюдно. Но вот только Хенджин ему не нравится, это нечестно получается — односторонне и однобоко, но Хану плевать. Так хочется забыться хотя бы на одну ночь и наконец-то подумать о себе в первую очередь. Он отстраняется и упирает ладони в широкую грудь, но только для того, чтобы схватить за руку секундой позже и потянуть на второй этаж сквозь хаотично движущуюся толпу. Джисону любопытно, сколько еще сегодняшней ночью здесь таких, как он, которыми управляет внутреннее отчаяние и горесть. Наверху прохладно и свежо, все окна открыты настежь, и Джисон хочет вдохнуть воздуха, но ему не дают этого сделать — прижимают к стене сразу же, как они поднимаются по лестнице. Хенджин целует его властно и пошло, языком проходясь по губам, пальцами хватает за талию и тянет на себя, вынуждая прогнуться в пояснице. Джисон жмурится до разноцветных мигающих пятен, до боли под веками и носом старается дышать глубоко, чтобы не задохнуться от переизбытка эмоций и чужого настойчивого языка. Прохладный уличный воздух лижет кожу на спине и щекочет ребра, когда Хван пальцами пробирается под футболку и тянет ее наверх. Чувства странные — Хенджин целуется головокружительно и страстно, от него пахнет инжирным садом, сливочным сандалом и летней сыростью после дождя. Джисон хочет вспомнить запах Минхо, чтобы сравнить, но нотки духов Хвана такие сильные и стойкие, что ненужные мысли выветриваются, с тихим скулящим звуком покидая разум. Хенджин будто бы всем своим телом пытается заставить забыть Минхо: налегает сверху, касается буквально везде, цепляет зубами чувствительную кожу на шее, бедрами тычется в его, ладонями оглаживает бока и надавливает пальцами немного больно, будто пытаясь отрезвить. У Джисона мозг плавится с такой же скоростью, как сливочное масло на раскаленной сковородке, и мыслительные процессы даются с трудом. Соджу плещется в его теле и бурлит в венах, разнося по всем конечностям отяжеляющую слабость, делая ноги и руки ватными. Хенджин на долю секунды от него отрывается, чтобы мешающую прядку заправить за ухо, и он залипает на этом действии. Соблазнительно, устрашающе и умопомрачительно красиво. — Вау, — у него вырывается само собой шепотом, но Хенджин слышит и только улыбается. Он знает о своей привлекательности. Хван тянет его в сторону какой-то гостевой комнаты, и пока он не близко, дышать становится чуточку проще. Джисон уже начинает думать о том, не совершает ли он непоправимую ошибку. Конечно, ему не десять лет, у него был разный секс: первый неопытный, который хотелось бы забыть, трезвый, по пьяни, в машине на заднем сидении (было неудобно), с незнакомцем, но никогда — по любви. Потому что так может быть лишь с одним человеком. Мысли разворачивают его на сто восемьдесят и вновь приносят к Минхо, подло подталкивая навстречу обрывистому краю. Можно рискнуть и спрыгнуть, попытать удачу, если повезет — ответят взаимностью. Хенджин закрывает за ними дверь с громким хлопком и снова прижимает к себе, холодными пальцами обхватывает талию, гладит кожу размашисто, собственнически. К нему прижимаются губами вновь, перехватывая дыхание, и поцелуй выходит со вкусом алкоголя, с желанием — со стороны Хвана, и с горькой безнадежностью — со стороны Джисона. Интересно, а Минхо на сегодняшнем свидании с Чаном переспал?.. — Все в порядке? — Хенджин отстраняется, дышит загнанно, пальцами гладит по пухлой щеке, привлекая к себе внимание. — Ты будто бы не здесь, а летаешь где-то. Перепил? Мне остановиться? Хенджин весь такой до чертиков правильный и заботливый, что аж подташнивает (или же от выпитого соджу), и злость вперемешку с недовольством захватывает разум. Джисон не знает, на кого злится: на Хвана, притащившего его на эту дебильную вечеринку (неважно, что он сам согласился), на Минхо, который сейчас в мыслях купается в ласковых касаниях и мечется по кровати, или же на себя — за трусость, слабость, за те чувства, которые не в силах отвести прочь. Он чуть ли не кривит лицо от закипающей внутри ревности, когда думает о сползшем с острого плеча блядском пушистом свитере конфетно-розового цвета, о пухлых приоткрытых губах, блестящих от слюны, о пальцах, сжимающих мокрые от пота простыни и о прекрасном, самом красивом в мире лице. Ему голову сносит буквально в одно мгновение, и он отталкивает Хенджина от себя, тут же моментально сокращая расстояние вновь и впечатываясь поцелуем в приоткрытый от неожиданности рот. В конце концов, Джисону нужно забыться, а Хван еще со второго курса хочет затащить его в постель, так что они оба выйдут победителями из этой ситуации. Ведь так? О последствиях решений, которые принимаются во взрослой жизни, он думать сейчас не хочет. Когда его подхватывают под бедра и несут до кровати, опрокидывая на нее, мысли о правильном и неправильном растворяются и покидают разум вместе с резким удивленным выдохом. Хенджин сильный, а еще он выше Минхо, у него длиннее пальцы, крупнее ладони и талия уже, губы пухлее и волосы жестче на ощупь, они не похожи совершенно, и Джисон все равно невольно сравнивает, отравляет и без того опьяненный выпитым алкоголем рассудок, делая себе еще больнее. Хван не церемонится: сразу снимает кофту через голову, откидывая ее куда-то в угол комнаты, и в полутьме на ребрах мерцает цветная татуировка под ребрами — какие-то цветы, Хан во флористике не силен, но похоже на хризантемы. Он касается ее, проводя по контуру пальцами, и в глазах напротив мелькает хитрый огонек. — Нравится? — Хенджин нависает сверху, коленями упираясь в жесткий матрас, и мажет губами по шее. — Да. Нет. Джисон не питает к татуировкам ненависти, но и не восхищается особо, но решает подыграть. Раз уж этой ночью он взялся врать самому себе, то надо идти до конца. Хван ухмыляется и щекочет осветленными волосами нежную кожу, спускаясь поцелуями к ключицам. Джисон кладет руку ему на затылок и притягивает ближе, сгибая одну ногу, чтобы сделать позу более удобной. От влажных прикосновений губ косточки внутри тела нагреваются, будто становятся пластилиновыми, и руки не слушаются вовсе, соскальзывая на вспотевшую спину. Тело спортивное, с гладкой кожей и перекатывающимися под ней крепкими мышцами, оно напоминает полотно, на нем бы художнику кистью выводить самые настоящие произведения искусства; касаться приятно, он не станет лгать, но почему-то не так здорово, как убирать лавандовые прядки с нахмуренного лба, когда Минхо только-только пробуждается ото сна и забавно мурлычет, прямо как его коты. Минхо. Минхо, Минхо, Минхо. Джисон себе хочет дать звонкую пощечину, вот чтоб аж мозг по черепной коробке заметался: над ним красивый парень, который целует мягко, но властно, о Хенджине мечтает чуть ли не половина их университета, а такая возможность перепала ему, но все, о чем он думает, так это о ласковой кошачьей улыбке и тихом вкрадчивом голосе. Пиздец. Он даже не замечает, что собственная футболка уже поднята до груди (не знает, как давно), но дергается, когда Хван кусает его прямо над соском. Уже чуть было просит не оставлять следов, но вспоминает о том, как смущенно улыбающийся и натягивающий выше горловину безразмерной толстовки Минхо пришел к нему на ночевку после очередного свидания с Чаном, и вся шея его была украшена лиловыми метками. Жгучая ревность накатывает с новой волной, он тонет в ней прямо с головой без возможности всплыть на поверхность, уже даже не тянет руки в жесте помощи — просто плывет по несущему в бездну течению. — Можно? Нельзя. — Нужно. Получая одобрение, Хенджин смыкает острые зубы еще раз, поднимается выше и впивается губами в шею, оставляя расцветающим алым засос. Еще один, еще, еще, будто хочет сделать своей собственностью. Джисон и рад бы, но это не представляется возможным и никогда не будет, ведь даже сейчас, лежа на незнакомой постели в незнакомом ему месте под безумно привлекательным парнем, его сердце все еще принадлежит Минхо. Он прислушивается к музыке, доносящейся с первого этажа, и считает белые крапинки на потолке, пока ему что-то шепчут на ухо, вероятно, непристойное и соблазнительное. Отвлечь его не способны ни прикосновения горячих пальцев, ни нежные поцелуи за ухом, ни даже звон пряжки ремня. Джисон опускает взгляд ниже и отчего-то становится стыдно, потому что Хенджин уже возбужден и, кажется, давно, а он даже не может сосредоточиться на происходящем, чтобы получить удовольствие. Кожей он ощущает чужое тепло, но это не пробирает глубже, не дарит незабываемые чувства бешено колотящегося сердца, не заставляет дрожать и хотеть большего, это лишь где-то на самой поверхности. Джисону интересно, сможет ли он когда-нибудь полюбить кого-нибудь так, как любит Минхо. Ему даже в поддетые дымкой наслаждения глаза смотреть не хочется: страшно, что в его собственных не увидят ответной заинтересованности и захотят все закончить. Хенджин подхватывает его за бедра, кладет их на свои колени и приподнимается, чтобы посмотреть на лежащего под собой Джисона. — Выглядишь потрясающе, — говорит и рукой плавно ведет под футболкой до самой шеи, сжимая слегка. — Правда? — Джисон пытается улыбнуться настолько соблазнительно и хитро, насколько может, но его тошнит от самого себя, противно от этой ситуации, плохо от того, что он лжет, что не может быть собой. Потому что настоящий он — это тот, кто влюблен в совершенно другого человека, и раньше это почему-то не особо мешало, но сейчас чувствуется особо остро. — Я тебе поклясться в этом готов. Надо было выпить больше. Телефон в заднем кармане пиликает, сообщая о новом уведомлении, и Джисон только сейчас понимает, что он больно упирается в задницу уже несколько минут. Пищит еще раз, потом еще два, а потом подряд три. И он жмурится, готовый разреветься, но это будет выглядеть максимально странно, потому что он знает, что только один человек закидывает его кучей сообщений с парой слов в них. Джисон всегда смеется с того, что Минхо не может все просто написать в один большой текст, а тот лишь отмахивается, что на эмоциях надо сразу же отправлять все по мере поступления в голову мыслей. Хенджин к нему вновь наклоняется, захватывая губы поцелуем, и опускает правую руку на внутреннюю сторону бедра, видимо пытаясь отвлечь его от играющей мелодии звонка. Эта песня — про толстых рыжих котов — стоит только на одном контакте, и плохие мысли закрадываются в голову. Почему Минхо звонит ему глубокой ночью? Что-то случилось на свидании? — Хочешь ответить? Джисон чувствует, что ему в шею улыбаются, видимо, смеясь с дурацкой детской песни, стоящей на звонке. Он думает после заданного вопроса ровно пару секунд и тут же отнимает одну руку от чужой спины, чтобы достать телефон и нажать на зеленую кнопку. — Привет. Боже, как же он хотел услышать этот голос. Судя по его звучанию, Минхо улыбается, наверное, уже смыл легкий макияж и сейчас лежит в своей кровати, кутаясь в одеяло. — Привет, — Джисон бы и рад поговорить, ради этого он даже готов отпихнуть прижимающего к нему Хенджина, но руки того приятно сдавливают кожу на бедре сквозь тонкую ткань дешевых джинсов, и хочется будто бы сделать назло. — Что-то случилось? — Почему ты так думаешь? — в голове вырисовывается знакомое лицо с нахмуренными бровями. — Просто решил поболтать. Я тебя отвлекаю? — Не отвлека—ах! Хенджин перемещает руку ему на пах, сдавливая член, и тело непроизвольно дергается. Он слышит смешок у себя над ухом, к которому прижимает сейчас телефон, и ему думается, что, наверное, он поступает некрасиво по отношению к Минхо. Мысли обрываются, когда он чувствует поцелуй на линии челюсти и ладонь, пробравшуюся под штаны. Джисон матерится себе под нос. — Хани? — он не любит заставлять Минхо волноваться, не любит видеть переживание в чужих обеспокоенных глазах, никогда не делал больно, но почему-то сейчас так хочется ранить, задеть, поставить в неловкое положение, сделать что угодно, лишь бы на него обратили внимание не только как на друга. Хочется поселить свое изображение и образ в чужой голове, чтобы понял, каково это — жить кем-то, а не собой. — Хани, у тебя все хорошо? Джисон списывает свое странное состояние на алкоголь, который пьет редко, но он непозволительно громко и протяжно стонет в трубку, когда Хенджин берет его член и медленно проводит вниз и снова вверх. На самом деле, он мало сейчас что чувствует настоящего и искреннего, толком не возбужден даже, но притворяться он умеет — делает это уже на протяжении многих лет. Минхо долго молчит, но трубку не кладет, видимо, пытаясь понять, не показалось ли ему. — Джисони, ты что… — Хенджин улыбается, когда слышит тихий скулеж под собой и ведет языком мокро вверх по шее. — Ты там не один что ли? — Да, я… — он всхлипывает, когда палец обводит вокруг головку члена. Из него вышел бы неплохой актер. — Я немного занят. Вот оно. То самое. У Джисона время на Минхо есть всегда, он никогда ни в чем ему не отказывает, и сейчас ему хочется поставить себя на первое место, показать, что Минхо ему не нужен, что он сможет и без него. Он так сильно хочет себя в этом убедить. — Ой, эм… Прости, — сердце непроизвольно сжимается от того, как растерянно звучит Минхо. Ему уже хочется сказать, что это все была шутка, хочется извиниться и сморозить какую-нибудь ерунду, чтобы вернуть радость и нежность в чужой голос, но пути назад нет. — Я… Извини, не хотел помешать. Блять. Он слышит прерывистые гудки и не чувствует даже ласкающей его ладони. Думает только о том, что облажался. Джисон совершает сегодня слишком много ошибок. Хенджин шепчет ему что-то неразборчиво на ухо, наверное, думает, что это он и его действия заставляют сердце биться чаще, давит на него весом своего тела, тычется носом в шею, а Джисон смотрит куда-то в потолок. Не моргает даже. Он идиот. Обманывает Минхо, обманывает Хенджина, обманывает себя. Настолько плохо, что выпитый алкоголь будто поднимается вверх по всему организму и застывает в глотке; ему кажется, что его стошнит. Хан ворочается на кровати, футболка под влажной кожей на спине неприятно собирается множеством складок, движения чужой ладони более быстрые и интенсивные. Чистые ли простыни, на которых он лежит? Закрыта ли дверь на замок? Сколько сейчас времени? Люди на первом этаже знают о том, что Джисон сейчас лжет всем на свете, посмеялись ли бы они над ним? О чем думает Минхо после этой дурацкой разыгранной сцены? Господи, как же сильно Джисон себя ненавидит. Кого он пытался обмануть, зайдя так далеко? Зарождающаяся паника дрожью пробирается под кожу, бежит по светло-голубым сплетениям вен, заполняя собой все тело, сдавливает запястья за спиной и опускает на колени, бьет прямо в живот, выбивая воздух. Кислорода становится катастрофически мало, разочарованный голос Минхо проигрывается в голове вновь и вновь, как заевшая старая пластинка, пульсациями ударяет по вискам, и Джисон зажмуривается, прячась от собственных мыслей. Жизнь его ничему не учит: от самого себя не убежишь. Он не совсем понимает, когда его трясут за плечи. Все уже кончилось? — Эй, эй, эй, — обрывки фраз доходят до него долго, будто из-под толщи морской воды: ничего не получается разобрать. — Блять, ты что, плачешь? Последнее слово немного отрезвляет, и Джисон распахивает глаза, пытаясь сфокусироваться на лице человека, нависающего сверху. Хенджин держит его ладонями за щеки, давит большими пальцами на скулы, дышит тяжело и обрывисто, пытаясь поймать заплывший взгляд. Хан мечется расширенными зрачками по комнате, очертания предметов раздвоенные и нечеткие: либо из-за слез, либо из-за темноты. — Что случилось? Ты в порядке? — Хенджин переживает, он понимает это по дрожащим пальцам на собственном лице и по тому, как обеспокоенно звучит его голос. — Мне остановиться? Нет, не останавливайся. Помоги отвлечься, сделай так, чтобы чертовы мысли спутались в кучу до такой степени, чтобы для Минхо там просто не осталось места, поцелуй так, чтобы воздуха перестало хватать, пожалуйста, попробуй сделать так, чтобы Минхо был не единственным, кого можно любить. Будто это так просто. Джисон просит его о другом. Отводит чужие руки своими колотящимися крупной рябью от лица, не хочет даже разбирать эмоции на перекошенном тревогой и недоумением лице, поднимается с кровати и спешно извиняется, поправляя одежду. Он трусливо сбегает. Не от Хенджина, от себя. Снова. Слеза одиноко капает на тускло подсвеченный экран телефона, когда Джисон вызывает такси до дома, и он с трудом попадает по кнопкам на клавиатуре в попытке набрать адрес. Всплывающее окно уведомляет о том, что машина приедет через пять минут, и он заходит в меню контактов, нажимая на самое первое имя. Ему отвечают почти сразу же. — Джисонни? — голос Минхо как самая прекрасная музыка на свете, как самое лучшее успокоительное, как источник эндорфина и искреннейшей улыбки. Даже сейчас. — Где ты? Все в порядке? Минхо любит его. Да, по-своему, да, не так, как ему бы того хотелось, но он слышит волнение в ласковом тембре голоса, знает, что тот подорвался с кровати и уже наспех надевает свою огромную черную толстовку с котами. Он никогда не бросит его в беде, даже когда Джисон повел себя, как последняя сволочь. — Ты сможешь приехать? — собственный голос звучит жалко и отчаянно, от этого мерзко, но эта фраза — самая честная за сегодняшний вечер, так что он просит. — Я буду дома через минут тридцать, может, сорок. — Конечно, — он слышит быстрые шаги босых стоп по паркету. — Я выхожу. В такси его ужасно тошнит. Не от того, что укачивает, а от отвращения к себе. За окном быстро сменяются картинки ночных улиц Сеула, подсвеченных огнями разноцветных неоновых вывесок, люди беззаботно гуляют по улицам, не боясь за свою безопасность, и Джисон провожает их взглядом, не поспевая за темпом. Таксист разгоняется до такой скорости, что ему кажется, будто его и правда вот-вот вырвет, и он откидывает голову назад, закрывая глаза. Дом встречает его гудящей тишиной и тонкой полоской света на полу из спальни — Минхо приехал быстрее него. Хан отдал тому запасные ключи сразу же, когда родители сняли ему квартиру на окраине города два года назад. «Ты все равно постоянно у меня в гостях, а я вечно теряю ключи, у тебя они будут в безопасности», — вот что он тогда сказал. Звучало максимально глупо, но они ведь всегда понимали друг друга с полуслова. Джисон не знает, что скажет, и не знает, станет ли Минхо спрашивать. Вероятно, нет, потому что он тихой поступью выходит из комнаты и молчаливо наблюдает за пьяными попытками стянуть обувь — дается с трудом. Хан поднимает на него взгляд и смотрит снизу вверх, замечая, что Минхо порывается помочь ему — тело уже наклоняется вперед — и одергивает себя, сжимая пальцы в кулак. Когда ноги все-таки не слушаются его и отказываются поднимать слабое тело, Минхо в один широкий шаг оказывается рядом, подхватывая под руку. В глазах никакого осуждения, лишь немые вопросы. Джисон благодарен, что он их не задает. — Давай, поднимаемся, — его бережно тянут наверх, обнимая крепко за левый бок, и хочется зареветь от того, как ощущаются прикосновения — не сравнится даже с касаниями Хенджина к оголенной коже. — Надо умыться и почистить зубы. Пойдем. Стыд. Вот, что испытывает Джисон, когда ему заботливо помогают ополоснуть лицо и привести себя в порядок. Если бы он еще помог разложить все по полочкам в голове, то все стало бы намного проще. Ледяная вода немного успокаивает бушующие в голове мысли, и дышать становится легче. Минхо ведет его на кухню, согревая ладонь в своих пальцах, и Джисон смотрит на их сцепленные крепко руки. — Я заварил чай. С лимоном, как ты любишь. Очень хочется обнять, сжать чужую талию до приятных покалываний во всем теле, прижаться носом к затылку, но Хан лишь говорит тихое «спасибо», избегая зрительного контакта. Они пьют чай в тишине, вернее, Джисон медленно отхлебывает горячую жидкость, обжигая с каждым глотком язык, а Минхо внимательным взглядом изучает его лицо. Он знает, что у него хотят спросить, потому что Хан никогда сильно не напивался, да и в целом не ходил ни на какие вечеринки, уж тем более в одиночестве. Вероятно, в нем разочарованы. Минхо моет за ними кружки, отвергая многочисленные предложения о помощи, и по-прежнему молчит. Джисону думается, что было бы куда проще, если бы на него накричали и высказали недовольство за нарушенное спокойствие. Минхо после свидания, в конце концов, наверное, у него было вдохновленное настроение, а Хан все испортил своей глупой детской выходкой. Они ложатся в кровать — Минхо на правой стороне, а Джисон на левой — в звенящей вокруг них тишине, нарушаемой лишь шуршащим звуком машинных колес о неровный асфальт, доносимым из приоткрытого окна. Легкий запах кокосового крема для кожи слабым потоком воздуха разносится по комнате, заботливо укутывая своим шлейфом, Джисон даже знает название этого уходового средства: когда ночевал у Минхо, то тоже им пользовался перед сном. Он слушает размеренное дыхание возле уха, пока смотрит на медленно вращающийся потолок — либо от выпитого соджу, либо от внимательного взгляда сверкающих глаз на собственное лицо. — Джисонни, что произошло? Минхо кутается в тонкое одеяло чуть ли не с головой, спрашивает осторожно, будто бы боясь спугнуть, посылает по поверхности кожи морскими волнами стаи мурашек, превращает секунды в часы. Наверное, стоит все рассказать, а то надумает себе всякого ужасного и состроит в голове жуткие сценарии типичных последствий молодежных вечеринок. Но разве Джисон может сказать ему правду? «Просто хотел заняться сексом с малознакомым парнем, чтобы не думать о тебе, но не смог», — звучит не только странно, но и жалко. — Хани, мне стоит волноваться? — предпринимает еще одну попытку, оглушает сладостью убаюкивающего тембра, оседающей мягким снегом в мыслях. Джисон неспешно поворачивает голову, сталкиваясь с горящим во мраке взглядом, молчит еще некоторое время. Это подобно самой мучительной пытке, и Минхо терпеливо ждет, глаз не отводит и одним своим присутствием заставляет растворяться в океане опьяняющих до беспамятства эмоций и забирает Джисона с собой в бесконечное путешествие по ночному небу, укрытому мерцающим одеялом из разноцветных звезд. В комнате едва разносит свой свет ночник и царит полумрак, и луна заявляет о своих правах, бархатистым светом пробиваясь сквозь неплотные желтые занавески. — Пожалуйста, не молчи, — голос надламывается, звучит болезненно и чуть ли не умоляюще. — Скажи хоть что-нибудь. Он прикрывает глаза, когда Минхо достает руку из-под одеяла и тянется убрать спадающие на лоб прядки волос. «Как я могу вымолвить хоть слово, когда ты касаешься меня так бережно?», — хочет сказать, но лишь продолжает молчать. Внутри бушуют зимние ураганы, взрываются сверхновые, кровь в венах-паутинках, прорисованных на чистом полотне кожи лазурными тропинками, закипает от непреодолимого желания остаться с Минхо вот так вот в кровати до конца своих дней и даже больше. Слушать размеренное дыхание над ухом, чувствовать аккуратные прикосновения, вглядываться в крапинки в чужих глазах. Джисон так любит. — Все в порядке, — ему трудно сказать что-то большее, и приходится набрать в легкие воздуха, потому что под взором любопытных глаз, в которых плещется недопонимание, функционировать сложно. — Я был с Хенджином… — Он сделал что-то плохое? — кровь шумит где-то в ушах, когда чужие брови хмурятся. Минхо бы никогда не дал его в обиду. — Боже, нет, о чем ты?! — Джисон машет руками в воздухе. Хвана выставлять в плохом свете не хочет и боится, что его неправильно поймут, но правда, такая, какая она есть, покрыта толстым слоем тайн и годами долгих молчаний, так что он не может ее рассказать. — Просто… Поспешил, не подумал и в итоге понял, что не хочу. Никто меня не принуждал и не тянул в кровать силой, давай не будем об этом? Пожалуйста? Он видит, что Минхо ему не верит. Замечает это по поджатым в тонкую линию губам и по нечитаемому взгляду, но сказать что-то еще — значит выдать себя, а он, наверное, к такому не будет готов никогда. — Хани, зачем ты вообще пошел туда? — Минхо старается говорить аккуратно, ходит кругами, хотя мог бы спросить в лоб. — Ты ведь не любишь… Ну, такие вечеринки. — Устал от учебы, — отмахивается так, будто это не похоже на самую настоящую и неправдоподобную ложь. — Решил отдохнуть. Давай спать? Больше всего Джисон боится, что Минхо подумает, что ему не доверяют. Они ведь друг другу все всегда рассказывают, и Хан бы рад поделиться тем, что произошло на самом деле, но у него не хватит храбрости. Минхо вздыхает, явно прокручивая сказанное Джисоном в голове, и отворачивается лицом к стене, натягивая одеяло до самого подбородка. Приглушенный свет ночника в форме забавного хомяка мягким светом переливается в чужих волосах, гуляя меж прядей. Протяни руку — и можно коснуться, и Джисон знает, что его не оттолкнут, сделай он это, но отчего-то кажется, что с сегодняшней ночи все поменяется раз и навсегда. Минхо просыпается тогда, когда солнце еще беспечно отдыхает за горизонтом, не желая делиться ни с кем своими утренними лучами, и Хан слышит, как тот идет умываться, закрываясь в ванной. Голова неприятно трещит от выпитого соджу, и в горле будто кошки скребут острыми когтями. Он лежит еще несколько минут, пытаясь привести собственные мысли в порядок, и в комнате по-прежнему темно. Скоро будет светать. Джисон соврет, если скажет, что ему не стыдно за вчерашнее, но привычка скрывать настоящие эмоции за лживыми уже давно въелась едкими красками под кожу, так что он планирует делать вид, что ничего не произошло. Как и всегда. Решая отблагодарить за вчерашнее, он поднимается с постели, пальцы прикладывая к пульсирующим болью вискам, и бредет на кухню тихими шагами, чтобы приготовить завтрак. Минхо готовит лучше — несколько месяцев работал в небольшом ресторанчике возле их университета — и вкуснее, но Хану хочется сделать хотя бы что-то, что молчаливо выразит его благодарность. Яичница булькает пузырьками в сковородке, стреляет искрами раскаленное масло (похоже, огонь надо сделать слабее), и первые утренние лучи прокрадываются на единственную солнечную сторону в его маленькой квартире, заливая оранжевым стены с потрепанными на них обоями. Джисон обреченно ворчит себе под нос, когда лопаткой случайно задевает желток, и тот растекается во все стороны, портя и без того неидеальное блюдо. Бывают такие моменты, когда эмоции переполняют через край, и даже мелочи могут заставить расплакаться, и почему-то чертова яичница чуть ли не становится тем самым спусковым крючком. Паршиво очень — как Минхо может полюбить такого, как он, который даже не может приготовить простой завтрак? Яичница словно насмехается над ним, подгорая краями, и хочется выбросить неудавшееся творение в переполненную мусорку под раковиной, чтобы не издевалось. — Решил спалить дом? Минхо появляется бесшумно — вероятно, научился от своих котов, те ходят так же тихо и мягко, ступая лапками медленно и аккуратно — и забавно хихикает, будто ночью не смотрел таким сочувствующим взглядом и не заставлял сердце подниматься к самому горлу. Джисон оборачивается и думает, что лучше бы и не делал этого, потому что утренний Минхо — его особая слабость, даже после утреннего душа он заспанный и такой домашний, что колет где-то в груди. Джисон даже за несколько метров чувствует запах собственного геля для душа и фруктового шампуня, потому что они ночуют друг у друга так часто, что все вещи стали чуть ли не общими. — Пытался порадовать тебя завтраком, но что-то пошло не по плану, — он улыбается криво, пытаясь скрыть подкатившее волнение, и возвращает взгляд к сковородке, когда Минхо подходит ближе и становится рядом. — Как прошло вчерашнее свидание с Чаном? Проще перевести тему прежде, чем у него спросят что-то, на что он не захочет отвечать. На то, как Минхо светится при упоминании Криса, Джисон старается не обращать внимания. — Прекрасно, — он поясницей опирается на тумбочку, ставя ладони позади себя. — Он водил меня на колесо обозрения, которое в парке за университетом, помнишь? «Как я могу забыть?», — хочется ответить, но он лишь молча кивает головой, лопаткой водя по сковородке. Минхо тогда весь испачкался в ванильном мороженном, они были настолько увлечены бросанием дротиков (Джисон очень хотел выиграть плюшевого кота), что не заметили, как то начало таять и в итоге упало прямо старшему на футболку. — Вечером там еще красивее, — Минхо руками водит по воздуху, видимо, изображая что-то. — Подсветка невероятная, правда, было страшно… Ну, на высоте, но Чани держал меня за руку, так что волнение отошло на второй план. — Круто. Джисон придурок, наверное, потому что «круто» — такой себе ответ, если честно, но большее из себя выдавить просто не получается: когда он звал Минхо на колесо, тот отказался, ссылаясь на акрофобию. Завтракают они в тишине. Он благодарен Минхо за то, что тот не задает глупых вопросов и ведет себя так, будто ничего не случилось, потому что о вчерашнем он вспоминать не захочет еще очень долго, а вернее будет сказать — никогда. За свои поступки Джисону отвечать было трудно всегда. И сейчас, когда он позорно убегает от Хенджина в университете, стоит ему только завидеть вдалеке светлую макушку, стыд растекается волнами по всему телу. Как он будет смотреть ему в глаза? А вдруг Хван из тех, кто рассказывает о своих похождениях — пускай даже и неудачных — дуракам-друзьям, и они вместе будут смеяться над ним до конца его обучения? Доходит до смешного — он уже неделю ходит по коридорам университета, оглядываясь по сторонам, чтобы не наткнуться случаем, и чувствует себя школьником, который боится встретиться со своим предметом воздыхания. В библиотеке тишина нарушается только клацаньем ногтей по клавишам стареньких компьютеров (кажется, их университет экономит на технике) и звуком громко тикающих часов, висящих над головой у ворчливого старого библиотекаря. Тот широко облизывает палец, чтобы перелистнуть желтоватую от времени страницу, и от этого зрелища Джисона передергивает, и он отворачивается. Полупрозрачная пыль витает, будто бы танцует в воздухе, переливаясь при дневном свете и солнечных лучах, и неприятно щекочет ноздри. Хан не фанат книг, ему больше по душе вебтуны и новеллы, но запах, стоящий в библиотеке, ему определенно нравится — есть в этом что-то такое, что заставляет задуматься о скоротечности времени. Страницы стареют так же, как и люди, теряют свою красоту, но продолжают нести в себе заложенный автором смысл — он с годами не меняется, в отличие от человека и его жизненной позиции. Он мнет в руках тетрадь по философии, и поток бессмысленных суждений прерывается, когда на его плечо неожиданно опускается теплая ладонь. Хенджин обходит его сбоку и садится напротив. Старенький стул громко скрипит, когда ножки проезжаются по полу, и библиотекарь кидает хмурый взгляд из-под очков в толстой оправе в их сторону. — Ты меня избегаешь, — не спрашивает, а констатирует. Не самое лучшее начало диалога. — Прости? — Джисон не видит смысла отрицать очевидное, тем более Хван и так его раскусил, так что неловкое извинение — это все, что он может предложить. — Это я должен извиняться, — Хенджин выглядит невероятно, впрочем, как и всегда, и не похоже, чтобы он злился и готовил план кровожадной мести. — Я все понимаю. Скорее всего, ты был напуган, вдобавок еще и пьян, а я надавил на тебя. Мне правда жаль. — Нет, не извиняйся, ты не принуждал меня, все в порядке, — лучше бы уж Хван оказался тем самым парнем с плохими намерениями, тогда все было бы намного проще. Но тот человек, которого Джисон сейчас видит напротив себя, действительно искренне сожалеет, и от этого ситуация намного запутаннее и сложнее. — Я, наверное, и впрямь просто перепил, но в случившемся нет твоей вины. Давай просто сделаем вид, что ничего не было? — Ты мне нравишься. Блять, приехали. Конечно, Джисон видел это, он ведь не глупый: его позвали на ту злосчастную вечеринку не просто так, но от такой прямолинейности щеки невольно краснеют. Казалось бы, вот хороший шанс — безумно привлекательный и внимательный парень признается в симпатии, хватай и беги, но в Хенджине только одна (огромная) проблема: он — не Минхо. — Я не прошу от тебя какого-то ответа или взаимности, — Хенджин длинные пальцы пропускает сквозь волосы, вероятно, зная, что выглядит красиво, и откидывается на спинку стула. — Просто хочу, чтобы ты знал, что все то, что было — это по-настоящему. — Спасибо, — хочется ударить себя по лбу, потому что «спасибо»? Серьезно? Кажется, пора подтянуть навыки коммуникации и социализации. — Я ценю это, но я… Мне уже нравится кое-кто. Мне жаль. Джисон видит, как пухлые губы вытягиваются в удивлении, а потом на чужом лице вырисовывается та самая эмоция, которую мало кто любит испытывать по отношению к себе. Жалость. Хенджин не глупый — догадался. — Это та самая причина, по которой ты сбежал? — видно, что в его голове складывается пазл, и он переносит вес тела на локти, когда ставит их на стол. — После того звонка. Это оно, да? — Да. Признавать не хочется, но Хенджин честен с ним, и он явно хороший человек, так что он говорит, и будто бы дышать становится проще: Джисон никому не рассказывал о своей влюбленности в Минхо, и пусть даже так — косвенно, криво, вокруг да около, но он признал это, и отчего-то стало легче. Дни сменяют друг друга с бешеной скоростью, и время идет особенно быстро тогда, когда на носу летняя сессия. Джисон не был самым лучшим студентом в группе, вдобавок сильно погрузился в написание песен и создание музыки, так что университет отошел на второй план. Сдача всех экзаменов без единого автомата — вот плата, когда ставишь хобби выше учебы. Джисон злится, потому что кому нужны эти философия и история на третьем курсе экономического? Это ведь нечестно. Единственное, за что он благодарен сессии, так это за возможность отвлечься от Минхо. Тот учится на туризме, и у него последний год — диплом отнимает все силы, а сверху еще научные статьи и конференции, тренировки по танцам, так что они почти не видятся, лишь списываются вечерами, присылая друг другу короткие сообщения. Хан знает, что тот по-прежнему постоянно зависает у Криса, просматривает их общие фотографии и делает вид, что больно уже чуть меньше. Хенджин все так же присутствует в его жизни — легко и ненавязчиво, он не требует от него скорого ответа или того, что Джисон перестанет быть верен своей влюбленности. Хан видит в нем себя: интересно, он так же очевидно выглядит со стороны, когда смотрит на Минхо? Иногда думается, что можно попробовать, что можно ответить Хенджину согласием, дать ему шанс и разрешить себя любить, но Джисон не понаслышке знает, каково это — когда не взаимно, и он не хочет ранить того, кто относится к нему со всей душой. Хенджин пишет ему реже, а потом и вовсе перестает, когда возле него появляется третьекурсник с россыпью солнечных веснушек на щеках. Тот иностранец, по-корейски говорит совсем плохо и смущается каждый раз, когда кто-то делает комплимент его низкому голосу, контрастирующему с миловидной внешностью. Хван смотрит на Феликса иначе: чуть более счастливо и искренне, чем смотрел на него, и Джисон ощущает себя еще более одиноким. Он не злится на Хенджина, конечно же нет, за что? Просто все вокруг него меняется, жизнь бурлит яркими красками, люди сходятся и покидают друг друга, из каждых отношений унося с собой опыт и призрачные воспоминания, растворяющиеся с годами, а его планета будто бы остановилась — зависла на одном месте в направлении одного-единственного человека. Это так странно и дико, думается ему, что среди нескольких миллиардов людей ему нужен лишь Минхо. Такой важный и близкий. Он старается двигаться вперёд, плыть по течению; пытается отвлечь себя музыкой и учебой, но, стоит ему остаться наедине с самим собой, все мысли все равно возвращают его в первоначальную точку. В середине мая в Сеуле погода стоит безумно жаркая: на улице душно и влажно, и учиться от этого хочется еще меньше. На парах Джисон присутствует лишь своим телом, но никак не разумом — сконцентрироваться на словах преподавателя особенно тяжело, когда все мысли гуляют где-то далеко сами по себе. В воздухе словно пахнет приближением лета и каникул, и хочется поскорее перемотать время и, желательно, пропустить сдачу сессии — пусть она сама себя как-нибудь закроет. Экран телефона загорается уведомлением, и Джисон поскорее тянется прочесть пришедшее сообщение — что угодно, лишь бы не слушать скучную лекцию, читаемую монотонным убаюкивающим голосом. Улыбка на лице расцветает бесконтрольно, когда перед глазами всплывает картинка спящих в форме сердечка Дуни и Суни, он давно их не видел и давно не был у Минхо в гостях: тот слишком занят, ведь до сдачи диплома осталось меньше месяца. Он отправляет милый стикер в ответ на фотографию и спрашивает банальное «как дела?». Ему действительно интересно, потому что если раньше ночевки друг у друга были делом еженедельным, то последний раз это было тогда, когда Джисон напился и чуть ли не переспал с Хенджином. Он благодарен Минхо за то, что тот позвонил и оборвал это, но ему любопытно, что было бы, если это все-таки произошло. Пожалел бы он? Ответ очевиден. Будто бы читая мысли, Минхо зовет Джисона вечером в гости, но, конечно же, не одного: Чан тоже будет там. Он бы отказался, потому что не хочет чувствовать себя третьим лишним, но он слишком соскучился, чтобы упустить такую возможность, так что он соглашается, присылая кучу смайликов-сердечек. Время идет еще медленнее, когда тебя ожидает долгожданная встреча, и Джисон буквально каждую минуту проверяет телефон — не изменились ли цифры на экране. В столовой он видит Хенджина за одним столом с Феликсом, те кормят друг друга из своих тарелок, и сердце от такой картины трепещет — Хан действительно рад, что они нашли друг друга. Хван очень хороший парень, и если бы Джисон ответил ему взаимностью, то обрек бы на страдания и безразличие со своей стороны, это было бы очень подло. Он знает эти болезненные ощущения и никогда бы не подверг кого-то подобным пыткам; когда ты проходишь через тяжелый опыт, то извлекаешь из него урок и стараешься помочь другим. Но, как известно, у каждого человека свой путь, и, возможно, Феликс — не тот, кто нужен Хенджину, но это станет ясно только со временем. Хван ловит его взгляд через все помещение столовой и лишь пожимает плечами, неловко улыбаясь. Джисон улыбается ему в ответ. Вечер все же наступает, и на улице становится прохладнее, когда солнце начинает медленно опускаться к горизонту. Джисон прыгает в автобус, радуясь тому, что успел до первых пробок, иначе бы добираться пришлось очень долго. Первым делом в доме Ли его встречает не хозяин, а коты, своими хвостами обвивая ноги и громко мяукая. Хан по ним соскучился почти так же сильно, как и по Минхо: он рос с ними с самого детства, знает их еще со времен «котячества» (так они любят говорить, вспоминая детские годы Суни, Дуни и Дори), кормил из бутылочки и всегда приносил вкусняшки. Как и сейчас: по дороге к Минхо Джисон забежал в зоомагазин и купил разных лакомств и игрушек. — А вот и ты! — Минхо появляется перед ним в домашней одежде: растянутой футболке и широких штанах, приобретенных несколько лет назад. Хан помнит, что они вместе покупали эти вещи в небольшом уличном магазине возле школы. — Чани придет попозже, задерживается в студии с Чанбином. Что ты там принес? Они опускают головы вниз и видят, как коты крутятся возле крафтового пакета и залазят внутрь крохотными носиками, видимо, почуяв для себя еду. — Я по пути забежал за гостинцами для своих любимых племяшек, — Джисон смеется, когда Суни почти полностью залазит в пакет: от его тела остаются видны только пушистые задние лапы, которыми он забавно болтает в воздухе, пытаясь пробраться глубже. — Вот так, родину готовы продать за еду. Никакой верности! Минхо хихикает и подходит ближе, чтобы заключить в крепкие объятия, и знакомый запах кружит голову: он особенный, это даже не духи или клубничное масло для тела, это особый аромат кожи, и Джисон вдыхает глубже, обнимая в ответ. Они так давно не виделись, что чужие ладони на спине ощущаются слишком остро и приятно, и он ближе притягивает к себе Минхо за талию — тот не возмущается. На секунду становится интересно, как Крис реагирует на их тактильность, должно быть, со стороны это выглядит двусмысленно, но для них это не является чем-то странным, ведь они росли вместе чуть ли не с самых пеленок — это та самая душещипательная история, когда две девушки-подруги решили родить детей примерно в одно время, чтобы те пошли по их стопам и стали лучшими друзьями. Звучит как типичный избитый сценарий для дешевого подросткового сериала, но это их реальность. — Хани, я так соскучился по тебе, — Минхо тянет жалобно прямо возле его уха, и голос вибрациями раздается по телу. Сердце пропускает удар. Я тоже. — Этот диплом из меня все силы высасывает. — Брось, осталось еще немного, — Джисон отстраняется и наблюдает, как недоверчиво морщится красивое лицо. — Ты молодец. Я вот не знаю, смогу ли вообще написать диплом сам, я ведь даже курсовые еле вытягиваю. — Не говори глупостей, — Минхо в шутку щелкает его по лбу и отходит, чтобы достать Суни, держащего в зубах мясную палочку, из пакета. Тот недовольно мяукает. — Тебе сейчас так кажется, на самом деле это не сложно, просто я люблю поворчать. — Тут уж спорить не стану, — он со смехом убегает на кухню, когда на него бросают злобный взгляд и тянутся отвесить в отместку подзатыльник. Дом у семьи Ли большой и светлый, не сравнится со старенькой двухкомнатной квартирой, в которой живет Джисон. Здесь они провели все свое детство, на дверных косяках даже остались карандашные пометки, которыми родители Минхо заботливо замеряли их рост, каждый раз приговаривая о том, «как сильно они выросли», даже если там прибавлялись лишь миллиметры. У них была негласная традиция: в выходные их семьи собирались за длинным обеденным столом, чтобы отдохнуть после трудовых будней, и бурно обсуждали последние новости и истории из жизни, пока их дети носились сломя голову по всему дому. Джисон помнит, как однажды поскользнулся и упал, когда они играли в догонялки, и затылком ударился о ребро журнального столика — шишка была огромная. Он тихо плакал, пока Минхо обнимал его короткими ручками и утешал, чтобы обеспокоенные мамы не прибежали на детский скулеж из кухни. По итогу мама все-таки шишку заметила (не увидеть ее было невозможно) и была сильно удивлена: «Солнышко, откуда она у тебя?». Маленький Джисон тогда был очень горд собой — он повел себя храбро и достойно, ведь не побежал жаловаться родителям. — Дай угадаю, вспомнил о том, как треснулся башкой в восемь лет? — Минхо подходит незаметно, как и всегда, по-прежнему держа кушающего лакомство Суни на руках. На его лице хитрая ухмылка. — Что? Нет! — Джисон закатывает глаза и складывает руки на груди. — С чего ты взял вообще? — Да у тебя на лице написано. — Ну тебя. Они смеются, пока Минхо продолжает дразнить его. На правах младшего Джисону все проделки спускали с рук, и он всегда прикрывал своего друга, если тот косячил, забирая вину на себя — его ведь все равно ругать не будут. — Когда у тебя защита? — Хан достает из навесного шкафчика — там всегда лежат сладости — пакетик с карамельным попкорном, шоколадки и маршмеллоу. Он наблюдает, как Минхо целует Суни (своего любимчика) в носик, и тот довольно мурлычет и тянет мордочку к лицу своего хозяина. Желание стать котом — это нормально? Если в мире ученые практикуют перенос человеческих душ в кошачьи тела, то Джисон готов рискнуть. Забирайте все его карманные. — Двадцатого июня, — Минхо пританцовывает, виляя бедрами, и даже такой нелепый танец выглядит прекрасно в его исполнении. — Еще немного и я свободный человек. Завидуй, Хани. — Ага, еще чего, — он фыркает и берет ножницы, чтобы разрезать пакеты со сладостями. — Зато я молодой, а ты уже старый дед. — Зато я мудрый и с жизненным опытом за плечами. Они показывают друг другу языки, и их перепалку прерывает дверной звонок. — Это Чани! Я открою. Минхо вприпрыжку убегает с кухни, и Джисон рад видеть его в хорошем настроении: тот был так погружен в учебу, что, когда они изредка созванивались по видеозвонку, большие синяки под глазами и вымученный взгляд были отчетливо видны даже через экран телефона. Он слышит, как из прихожей доносятся голоса, и Чан что-то говорит о том, что Чанбин — несносный дурак (конечно же, это лишь беззлобная шутка). Джисон солжет, если скажет, что рад появлению Кристофера. У него нет неприязни к нему, как к человеку, но он оправдывает себя, мысленно убеждая, что тот факт, что он — парень Минхо, является веской причиной, чтобы его недолюбливать. — А вот и наша белка, — Чан улыбается ему и треплет по плечу, привлекая к себе внимание. — Ого, это же наш недорэпер, — Хан кривит губы и отталкивает его от себя ногой. — Засчитано. Пока Джисон готовит попкорн и молится о том, чтобы не спалить дом, Минхо с Чаном обсуждают выпускной год и дела в студии. Кристофер тоже учится последний год, и он, конечно же, будучи примером идеального человека, уже давно сдал диплом на проверку нормоконтролеру. Он весь такой умный, талантливый, хороший, но самое главное — встречается с Минхо, и Джисон не может ему не завидовать. Умные люди всегда говорят, что одно из главных правил счастливой жизни — не сравнить себя ни с кем, а стремиться к улучшенной версии себя, но как он может не проводить параллели между собой и Крисом, если у них даже хобби одинаковое? Хану плевать на достижения и успехи в музыке и учебе, ему бы только чтобы Минхо ответил взаимностью, и он будет считать себя победителем по жизни. Когда по кухне начинает распространяться сладкий аромат карамели, Джисон, наученный горьким опытом с яичницей, убавляет огонь и наблюдает, как под крышкой со звонкими хлопками лопаются зернышки, раздуваясь и увеличиваясь в размерах. Он в разговор не вмешивается, предпочитая просто стоять вполоборота и молча слушать. Ему больших нечеловеческих усилий стоит не кривиться каждый раз, когда Чан целомудренно чмокает Минхо в губы. Наверное, он поцеловал бы более открыто, но не хочет Джисона смущать, и он мысленно благодарит его хотя бы за это. Ли пальцами перебирает чужие волосы на затылке, пока яростно рассказывает о научном руководителе, который уже полторы недели не может проверить его диплом. «А мне потом исправлять все ошибки когда? В ночь перед защитой? Ну пиздец», — он забавно возмущается и морщит нос, пока свободной рукой рисует непонятные картинки в воздухе. Джисон им любуется (впрочем, он делает это всегда), следит за подвижной мимикой на лице и улыбается себе под нос, когда Минхо фыркает и от души матерится. Тот может делать что угодно: смеяться, плакать или злиться, и Хан все равно будет считать его самым привлекательным человеком на всем земном шаре (и даже за его пределами). Вселенная огромная: в ней множество планет и мерцающих звездных галактик, но он отчего-то уверен, что Минхо никто не переплюнет. Из-за активной жестикуляции огромная футболка сползает набок, оголяя острую ключицу и четко выведенную линию плеча, и Джисон невольно сглатывает. Если бы он умел рисовать, то определенно бы запечатлел этот момент на холсте, желательно маслом — передал бы цвет медовой кожи, написал бы светлым оттенком блики от падающего сверху света навесной люстры и не забыл бы про поблескивающую в ухе сережку в виде птичьего пера. Черт, он что, пялится? Сердце замирает от страха, когда Джисон ловит на себе нечитаемый взгляд Чана. Тот глазами сверкает и смотрит внимательно — возможно, уже несколько секунд, — но Хан отвлекся и даже не заметил этого. Минхо продолжает что-то бурно рассказывать, сидя на столе и одной ногой болтая, и даже не обращает внимания на то, как сгустился воздух в помещении. Джисон нервно выдыхает и спешит отвести глаза, пульс отдается быстрыми оглушающими ударами в ушах. В животе скручивает, и ему кажется, что даже коленки трясутся, потому что Джисон может поклясться, что когда он отворачивается и делает вид, что мешает попкорн в сковородке, то чувствует, как его спину прожигают взглядом. Он проиграл. Рано или поздно это должно было случиться — Чан все понял. Когда они перебираются на диван в зале, за окном уже почти полностью темнеет. Чем ближе к лету, тем дольше световые дни, но солнце уже полностью скрылось, и лишь остаточные рассеянные лучи освещают улицу и комнату. После случившегося Джисон ощущает себя неуютно — они с Крисом не перекинулись ни словом, лишь Минхо невинно болтал и продолжал высказывать возмущенные тирады по поводу «ужасной работы» своего куратора дипломной работы. Диван в гостиной огромный, чуть ли не занимает в длину собой все помещение, но они садятся все равно близко, потому что Минхо говорит: «Ты чего отскочил на самый край, как неродной? Я ж не кусаюсь» и тянет его за руку к себе. Если бы раньше такое произошло, то Хан был бы только и рад оказаться поближе, но сейчас, когда Чан недовольно кривит губы (хоть и пытается сделать это незаметно), ему до жути неловко. Внутри него борются две стороны: одна оправдывает себя и говорит, что его вины в том, что он влюбился в своего лучшего друга, нет, а другая насмехается и тычет пальцем прямо в лицо: посмотри, Джисон, ты все-таки облажался. В итоге они сидят, прижатые боками друг к другу, и Минхо — посередине. Это до смехотворного иронично, он зажат между теми, кто любит его, только вот он даже и не догадывается. Смотреть фильм тяжело. Во-первых, потому, что его пальцы вечно сталкиваются с пальцами Минхо, когда они одновременно лезут в миску за попкорном, а во-вторых, потому что Крис иногда бросает на него странные взгляды. Джисон бы хотел читать мысли, чтобы понимать, о чем тот думает: хочет ли он ему втащить либо же просто сочувствует. Есть ли у него причины ревновать? Да, Минхо знает Джисона всю свою жизнь, они постоянно были вместе, подолгу обнимаются и часто засыпают в одной кровати, но ведь Ли сделал свой выбор, и он не в пользу Хана, так что тому не о чем переживать. Джисон был бы самым счастливым человеком на свете, если бы у Чана были основания для сомнений, но ведь Ли любит, и любит не его, так что тут и говорить не о чем. Судя по тому, как заливисто смеется Минхо и как содрогается его тело от приступов неконтролируемых смешков-хрюканий, они смотрят комедию, но Джисон не в состоянии анализировать происходящее на экране, все мысли заняты лишь тем, что будет дальше. Он смотрит на телевизор, но получается как-то сквозь, и картинка перед глазами раздваивается. Чан скажет ему что-то или же будет делать вид, что ничего не понял? Не в его прямолинейном характере молчать о том, что его беспокоит, но Хан даже не может представить, как будет проходить этот разговор. «Да, знаешь, я люблю твоего парня уже… Ну, примерно всю свою жизнь. Что будем делать с этим?». А делать ничего и не придется, потому что Минхо уже давно все решил, и Джисон для него всегда будет лишь хорошим, самым лучшим и близким другом. Не более. Он вздрагивает, когда на его плечо падает чужая голова, и Минхо, заходясь в очередном приступе смеха, лбом утыкается в шею и бьет рукой по его колену через плед, пугая тем самым мирно спящего Дори, который поджимает уши и пулей убегает из зала, распушив и без того мохнатый серый хвост. Джисон опасливо оглядывается на Чана — тот смотрит в ответ, а потом на ладонь, сжимающую до сих пор ногу Хана. Черт. — Господи, я сейчас сдохну, — мурашки ползут по телу, когда Минхо отрывает голову и его волосы щекочут кожу, и у того даже глаза слезятся. — Почему вы не смеетесь? «Ты обычно более проницательный», — думается Джисону, но он в ответ только выпускает нервный смешок и закидывает горстку попкорна в рот, боясь им же подавиться. По ощущениям фильм какой-то нескончаемый — тянется целую вечность, и уже ноги затекают от неудобной позы, но Хан боится даже пошевельнуться. Если отодвинется — вопросы возникнут у Минхо, придвинется ближе — у Чана, поэтому он продолжает неподвижно сидеть. Вообще, его позвали с ночевкой, но после неловкого момента на кухне ему кажется странным, если он останется: не хочется ловить на себе косые взгляды со стороны Криса. В горле пересыхает, когда Минхо жмется боком, закидывает руку ему на плечо и пальцами перебирает ткань легкой толстовки, и Джисон с трудом сглатывает. Тот делает все эти движения без задних мыслей, он просто привык быть тактильным до своего друга, и даже не замечает, как Чан косится в их сторону, сверкая глазами в темноте. Взвешивая в голове все за и против, он расслабляется под чужими прикосновениями и перехватывает своими чужие пальцы на несколько секунд, постукивая по тыльной стороне ладони. Минхо поворачивает к нему голову и радостно улыбается, играясь с его рукой в ответ, и Джисон под мягким взглядом словно тает и отпускает ситуацию (хотя бы на сегодняшний вечер). Они всегда были вместе, и он не позволит Крису разрушить их дружбу только по той причине, что тот узнал его секрет. В конце концов, любовь — это не что-то запретное, Хан не претендует на место Чана, ведь знает, что ему этого не светит, так что дружеские касания — это единственное, что ему остается, и он от этого не откажется. По просьбе Минхо они смотрят вторую часть фильма, и под согревающей плечо рукой у Джисона даже получается уловить суть фильма, и он подхватывает чужой смех. Становится немного легче: какая-то его часть хочет надеяться, что ему просто показалось и Чан ничего не заметил. Конечно, это маловероятно, поскольку тот часто поворачивает голову в его сторону и смотрит нечитаемым взглядом. Крис в принципе хорошо умеет скрывать свои эмоции, но и Хан не промах, ведь Минхо так и не узнал его тайну за все их долгие годы общения. На экране на черном фоне начинают быстро мелькать титры, глаза слипаются — время уже давно за полночь. Минхо идет умываться в ванную комнату, и Джисон чуть ли не хватает его за руку, чтобы остановить: оставаться наедине с Чаном совсем не хочется. Когда в тишине раздается звук шумящей воды, Хан неловко поджимает плечи и встает с дивана, чтобы убрать пустые тарелки и обертки от шоколада. Он готов прямо сейчас позорно сбежать из дома, чтобы не смотреть Крису в глаза, но тот будто бы издевается и специально следит за его движениями. Джисон складывает посуду в одну горку и уходит быстрым шагом на кухню, чтобы помыть ее, как хороший и примерный гость (на самом деле лишь избегает разговора). Вода из-под крана бежит безумно горячая, и он шипит себе под нос, меняя напор и температуру, не замечая, как Чан заходит в комнату и опирается спиной о стену. Хан видит его только тогда, когда тянется за полотенцем, чтобы вытереть руки, и чуть ли не взвизгивает. — Блять, не пугай так, — он зачесывает волосы назад в нервном движении, и поворачивается лицом к стоящему напротив Крису. Тот молчит некоторое время, руки сложив на груди, и, видимо, пытается подобрать правильные слова. Очень сильно хочется попросить не начинать этот бессмысленный диалог, потому что Джисон не знает, что ответить на предсказуемый вопрос. — Пожалуйста, скажи, что мне просто показалось. — Чан смотрит на него с какой-то жалостью вперемешку с немой мольбой. Что он ожидает услышать в ответ, если и так его знает? Хочет, чтобы Джисон соврал, и они сделали бы вид, что ничего не произошло? Это ведь глупо. Хан сжимает пальцы и нервно постукивает стопой по полу, пытаясь собрать разбегающиеся мысли в адекватное предложение, но получается лишь: — Тебе не показалось. Вот так. Потому что иначе и быть не может. Хенджин был первым человеком, кто узнал о его симпатии (и то без имени), но он и представить не мог, что Крис станет вторым. Тяжелый взгляд выдерживать трудно, но Джисон не собирается прерывать зрительный контакт — он не отвернется от своих чувств. Чан делает глубокий вдох и отталкивается от стены, чтобы подойти ближе: Минхо вышел из ванной. — Он знает? — спрашивает тихо. — Нет. — Вы чего там делаете? — Минхо заходит на кухню и смотрит на перемытую посуду на тумбочке. — Хани, ты что, все помыл? Боже, ты чудо. Джисон выпускает нервный смешок и чувствует, будто отныне ходит по минному полю: у Криса козырь в рукаве, и он может в любой момент использовать его себе во благо. Вряд ли он расскажет о его влюбленности, он не похож на такого человека, но легче от этого все равно не становится. — Вы какие-то странные, но мне плевать, я хочу спать, — Минхо потирает глаза и потягивается, и чертова футболка (это все из-за нее!) задирается, на безумно долгие несколько секунд оголяя плоский живот. Джисон бы и рад не смотреть — не хочется повторять одну и ту же ошибку дважды, — но взгляд сам невольно скользит ниже, задерживаясь на гладкой коже. Ему кажется, что если бы глазами можно было стрелять, то Чан бы уже давно целился ему прямо в центр лба. — Я могу лечь в зале, как гостеприимный хозяин, а вас положить на свою кровать. Устроит? Они одновременно говорят громкое «нет», это выглядит комично, и Минхо по очереди недоверчиво смотрит на них, а потом ухмыляется. — Можем лечь все вместе тогда. — Минхо, это не смешно, — Крис смотрит на него серьезно и подходит ближе, чтобы приобнять за талию. — Мы ляжем вместе, а Джисон… — Мне нормально будет и на диване, — Хан бы мог сейчас поспорить и поиздеваться над Чаном чем-то из разряда «я сплю с твоим парнем чуть ли не чаще тебя» (и это было бы правдой), но он не в выигрышном положении, так что просто нервно усмехается. — Вы там опять будете миловаться, уж увольте, не хочу за этим наблюдать. — Ну… Как скажешь, — он видит, что Минхо сомневается: чувствует, что что-то не так, но предпочитает не спрашивать. — Я дам тебе то же постельное, на котором ты спал в последний раз, пойдет? Джисон быстро кивает головой и желает, чтобы этот идиотский спектакль закончился. Чан сейчас специально целует Минхо в щеку, чтобы позлить его? Что он пытается доказать? Будто бы Хан и так не знает, что у него нет шансов. Раздражает. Время близится к глубокой ночи. Ему тяжело засыпать везде, кроме собственной кровати или тогда, когда рядом нет Минхо. И сейчас эти два пункта предательски пересекаются, и он немигающим взглядом смотрит в потолок: в комнате совсем темно, и только из окна сквозь тонкие занавески пробивается свет от высоких ночных фонарей. У него в голове проносятся слова из песни Arctic Monkeys, и ему думается, что ради Минхо он готов стать и пылесосом, и кофейником и даже обогревателем, чем угодно, лишь бы быть всегда под боком и делить с ним даже самые крохотные моменты. Лучше бы, конечно, обратиться котом, чтобы Минхо тискал его, обнимал и брал с собой в постель. Кстати о котах. Дуни запрыгивает к нему на диван с писклявым «мяу» и, обнюхивая сначала одеяло, идет к животу, забираясь на него. Хан чешет его за ушком, наслаждаясь убаюкивающим мурлыканием, и радуется тому, что хотя бы коты любят его взаимно. Засыпает он только с первыми рассветными лучами солнца. Суббота проходит спокойно: сразу от Минхо он едет в свою квартиру и безвылазно проводит в ней весь день за просмотром дорам и чтением новелл, заедая все это чипсами и запивая колой. Джисон оправдывает себя, что после вчерашнего переполненного стрессом вечера ему просто необходимо отдохнуть и побыть наедине со своими мыслями. Может, это ошибочное предположение, потому что, когда он остается один и звенящая тишина окружает со всех сторон, все дороги приводят его к одному и тому же человеку. Ему хочется верить, что Чан ничего не расскажет Минхо о его влюбленности, потому что к такому он просто не готов. Не имея возможности бороться с самим собой, он ложится спать в пять часов вечера, надеясь избавиться от навязчивых мыслей хотя бы во сне. Он подскакивает, когда из сновидений его выдергивает настойчивый звонок телефона. Джисон слышит играющую дурацкую песню про котов и сразу же понимает, даже будучи еще сонным, кто ему звонит. Перед тем, как ответить, он смотрит на время — уже половина одиннадцатого, нормально он так прилег вздремнуть. — Да? — он потирает заспанные глаза и принимает сидячее положение в кровати — в бедро упирается острая крошка от чипсов. — Привет, — Джисон моментально полностью просыпается, когда слышит, как расстроенно звучит голос из динамиков. Черт, Чан ему рассказал? — Прости, что звоню так поздно, но я могу приехать? «Зачем?», — первый вопрос, который возникает в голове, но он не хочет показаться грубым, так что отвечает короткое «конечно, буду ждать», и звонок тут же обрывается. Ему страшно: что произошло? Он пытается не накручивать себя раньше времени (хоть дается это и с трудом) и наспех прибирается в квартире: выбрасывает пачки из-под чипсов и пустые бутылки, застилает кровать, моет посуду и проветривает все помещения. По пути обратно в свою комнату Джисон проходит мимо настенного зеркала и смотрит на собственное отражение, поправляя пятерней торчащие во все стороны волосы. Не то чтобы для Минхо был так важен его внешний вид, ведь они видели друг друга в самых разных состояниях, но почему-то ему все равно хочется выглядеть чуточку лучше, чем сейчас. Спустя почти час, когда в дверь раздается настойчивый стук, сердце невольно сжимается от страха до крошечных размеров. Что Минхо скажет ему, почему его голос звучал так обеспокоенно, что послужило причиной его неожиданного позднего визита? Конечно, Джисон ему всегда рад, но после вчерашнего он уверен, что будет опасаться каждого взгляда, брошенного другом в его сторону. Он переминается с ноги на ногу возле двери еще несколько секунд прежде, чем открыть ее. И когда все-таки делает это, то непроизвольно рвано выдыхает: очевидно, что Минхо плакал. У него красные глаза с полопавшимися сосудами на мокром месте, и Джисон впервые не знает, как вести себя, потому что тот плакал на его памяти лишь один раз — когда умерла любимая кошка его бабушки. Он отходит в сторону, и Минхо молча заходит в квартиру и небрежно сбрасывает мокрые кроссовки — на улице начался дождь — на резиновый коврик. Его тело напряженное, как оголенный провод, и движения резкие и дерганые, словно он зол на что-то, и Хан совсем ничего не понимает. Он уже было тянется, чтобы обнять (потому что это единственный способ поддержки, о котором он может подумать в этой ситуации), но брошенные куда-то в воздух слова его останавливают, и его словно невидимой силой припечатывают к полу. — Мы с Чаном расстались. Минхо смотрит в никуда, и взгляд у него расфокусированный из-за вновь подступающих слез. Джисона охватывает паника: это из-за того, что случилось вчера, в этом есть его вина? Когда он уходил, Крис еще был вместе с Ли, неужели они успели поругаться до того серьезно, что расстались? Его друзей еще никогда не бросали, и он совершенно не знает, какие слова надо говорить в данной ситуации, чтобы поддержать. Да и разве слова способны облегчить боль? Минхо решает за него, он проходит на кухню, ничего больше не говоря, и достает из холодильника их заначку на черный день — соджу. Хан вспоминает себя на вечеринке и морщится, он ведь тоже пил от отчаяния и пытался забыться, и он не хочет, чтобы его ошибку повторяли. — Я не думаю, что это хорошая идея, — он старается сделать голос максимально нежным, потому что такого Минхо он еще никогда не видел, хоть и знает его с самого детства. Тот выглядит совершенно разбитым, словно из него выкачали все силы, сутулится и плюхается на табуретку, открывая бутылку. Джисон хочет выть и лезть на стены, потому что ощущает себя плохим другом. При других обстоятельствах он бы обрадовался, узнав об их расставании, но видя чужое эмоциональное истощение испытывать положительные эмоции кажется кощунством. Он даже готов набрать номер Чана и попросить того вернуться к Минхо, извиниться за все, что он там натворил; если это вернет его веселого, жизнерадостного и беззаботного друга обратно, он готов на все. Минхо тем временем делает глоток прямо из горла — и это тревожный звоночек, потому что такие высокоградусные алкогольные напитки еще никогда не приводили к хорошим последствиям, и уж тем более в нынешней ситуации. — Минхо, стой, остановись, — Хан в несколько шагов сокращает расстояние между ними и встает напротив, забирая бутылку из цепких пальцев. — Давай сначала поговорим, напиваться до безрассудства — не выход. Что произошло? Ли поднимает взгляд и смотрит на него, как на дебила, что даже неловко становится. Ну да, у Джисона никогда не было серьезных отношений, а он тут строит из себя мудреца и готовится раздавать дельные советы, будто и впрямь сможет помочь. Напористая рука снова тянется, чтобы отобрать напиток, но Хан лишь отступает назад и прячет его за спину, явно показывая, что сначала диалог — потом пьянка (возможно; зависит от того, насколько все сложно). — Господи, Хани, ну почему ты такой? — Минхо с протяжным стоном откидывает голову назад. — Дай своему хёну напиться, потом будешь лезть с вопросами. — Что-то раньше тебя не волновало, что я младше. Так не пойдет, рассказывай. Джисон стоит на своем, стойко выдерживая жалобное выражение лица. Да, он мог бы Минхо утешить и обнять, но за многие годы он хорошо научился читать его поведение, и сейчас он знает, что лучше дать тому выплеснуть эмоции, а уже потом лезть с объятиями. — Я не хочу, чтобы ты это слышал, — Ли тушуется и ведет медленно плечами, упираясь взглядом куда-то за его спину. — Уж придется, говори уже. — Один глоток? — Минхо улыбается, но выходит как-то криво и болезненно. — Блять, — Джисон закатывает глаза, но соджу все-таки возвращает, пусть и неохотно. — Только один. Он взглядом прослеживает за кадыком, гуляющим под кожей на тонкой шее, и несколько раз моргает — сейчас не время для этого. Минхо вытирает губы запястьем, и Джисон терпеливо ждет, пока тот начнет говорить. Воздух вокруг них медленно сгущается. — Я не знаю, как это преподнести правильно… — видеть его таким неуверенным странно и непривычно, и это наталкивает на не самые лучшие мысли. — Тогда скажи, как есть. Минхо слизывает горечь напитка языком со своих губ и поднимает отчего-то виноватый взгляд. Молчит долго. — Мы расстались из-за тебя. Что? — Что? Вот теперь хочется напиться Джисону. Он уж даже не останавливает Минхо, когда тот снова прикладывается к бутылке и морщится от резкого вкуса алкоголя. Это то, о чем он думает? Значит, Чан все-таки рассказал ему все, и теперь ничего не будет, как прежде. Их дружба разрушится, распадется на миллионы крошечных осколков, и Джисон предпримет тщетную попытку склеить их обратно, но Минхо все равно покинет его. Наверное, он пришел к нему в последний раз, чтобы Хан не чувствовал себя уж чересчур жалким. — Боже, Джисонни, я даже отсюда слышу, как звенят шестеренки в твоей голове, — Минхо жмурится и облокачивается о кухонный стол, утыкаясь лбом в ладонь. — Прости, я выразился не так, в этом нет твоей вины. Нет? Что тогда происходит? — О чем ты? — он старается выглядеть непринужденно и не обращать внимания на то, как дрожит собственный голос. Минхо вздыхает и вновь поднимает взгляд на него, и Джисону тяжело выдержать зрительный контакт, но он пытается, правда. — Этот придурок, когда ты ушел утром, устроил разборки и наговорил мне всякой ерунды. Видите ли, ему не нравится, как мы с тобой общаемся: слишком много обнимаемся, слишком милуемся, даже сидим, блять, слишком близко. Что за бред вообще? — Хан видит, как Минхо начинает закипать и прерывает гневную тираду, чтобы отпить еще соджу. По-хорошему, его бы остановить, пока не унесло, потому что пить, не разбавляя, — не самое лучшее решение, и уж тем более в таком состоянии. — Естественно, я ему сказал, что знаю тебя с пеленок, что ты всегда был рядом, ты мой самый лучший друг, с чего вдруг по его просьбе… Нет, по его приказу я должен вести себя с тобой иначе? Потому что он ревнивый болван? Джисон нервно улыбается. «Жаль тебя огорчать, но Чан прав», — думает, но, конечно же, не говорит. В сотый раз он убеждается в том, что для Минхо является лишь другом, но каждый раз от этого больно, как в первый, и Хан делает шаг навстречу, чтобы забрать бутылку из чужих рук. Он зарекся не пить после случая на вечеринке, но алкоголь кажется сейчас единственным спасением. Ли хмурит брови, видимо, помня слова Джисона о том, что «я больше ни капли в рот», но лишь молча наблюдает. — Мне льстит, что ты дорожишь нашей дружбой, но Чана, наверное, можно понять? — Джисону самому смешно от того, что он его защищает, но он лишь хочет счастья для своего друга. — Может, он просто боялся тебя потерять? — Если бы он боялся меня потерять, то ценил бы моих друзей и окружение, а не ставил мне тупые ультиматумы: либо меньше «зажимайся», — Минхо кривится, когда пародирует голос Криса. — Либо мы расстаемся. Это, по-твоему, нормально? «Что ненормально, так это то, что он не спалил мою влюбленность в тебя». — Он больше ничего не говорил? — Джисон старается звучать максимально отчужденно, задавая интересующий его вопрос, но Минхо, похоже, уже начинает пьянеть, так что даже не замечает подтекста в сказанной фразе и волнительно сцепленных в замок рук. — А что еще он должен был сказать? Мне и так хватило, уж спасибо. Минхо давно не был таким недовольным, вернее будет сказать, что Хан вообще не помнит, чтобы такое было когда-либо. Похоже, его правда задели брошенные Чаном фразы. Он признается себе, что ему льстит, что Минхо принял его сторону, хотя это и неудивительно: вся жизнь вместе, наделенная общими воспоминаниями, против нескольких месяцев отношений. Но ведь Ли мог сделать выбор не в его пользу, мог согласиться с Крисом и ограничить их общение, и Джисон рад, что он этого не сделал, потому что вряд ли бы он это пережил. Дальше они пьют в тишине, прерываемой лишь фразами о том, какой Чан «идиот» и «мудак», и Хан лишь молча слушает и соглашается кивками головы, потому что затуманенный алкоголем разум уже плохо способен поддерживать адекватный диалог и формулировать предложения. Он удивляется, откуда в его пьяном теле столько энергии, а потом вспоминает, что проспал вечером почти шесть часов. Интересный выходной получается: начался скучно и обыденно, а заканчивается тем, что они с Минхо уже почти час танцуют под старые американские хип-хоп песни девяностых, и давно открыта третья по счету бутылка соджу — последняя в холодильнике. Хорошо, что заначки больше не осталось, потому что Джисон уверен, что, если бы Минхо нашел что-то еще — выпил бы и это, уж слишком того понесло. На самом деле, Ли не выглядит столько расстроенным, сколько разочарованным и недовольным. Возможно ли, что он не будет сильно грустить по поводу их с Чаном расставания, или все последствия дадут знать о себе позже? Майская ночь за окном теплая: после дождя на улице душно и влажно из-за испарений, и в квартире тоже безумно жарко (и нет, это вовсе не из-за алкоголя и того, что они прыгают по всей квартире в бешеных танцах), что даже дышать тяжело. А еще трудно дышать из-за того, что, даже будучи пьяным, Минхо двигается невероятно привлекательно и плавно, Джисон даже зависает иногда, бесстыдно рассматривая. Он смеется, когда Минхо под неожиданно заигравшую «Unfaithful» Рианны спиной плавно ложится на кухонный стол, поднимая вверх одну ногу. Наверное, должно было выглядеть соблазнительно, но получилось смешно, и Джисон стаскивает его оттуда за руку, увлекая за собой в зал. — Не смей осквернять мой стол, мне еще за ним есть! Минхо руками цепляется за его шею, когда спотыкается о разбросанные по полу диванные подушки, и запрыгивает резко на руки — Джисон едва успевает его подхватить, чтобы они оба не свалились. Минхо по-английски понимает и говорит ровно столько же, сколько Хан по-китайски, и он подпевает Рианне на выдуманном корявом языке: получается паршиво, но он очень старается. Джисон крепко держит его под бедра и кружит по комнате: задумка, откровенно говоря, плохая, потому что изображение перед глазами и без того вращается само по себе. Минхо поет ему прямо на ухо, утыкаясь носом в висок, и Криса, наверное, понять все-таки можно. Если бы они с Минхо (в его фантазиях) встречались, и у того был бы такой друг, как сам Джисон, то у него бы, вероятно, тоже возникли вопросы. Нет, конечно же, он бы доверял Минхо и не ограничивал его общение ни с кем, но, когда дело доходит до того, кого он сейчас обнимает в своих руках, — Хан дикий собственник. Наблюдать за их с Чаном отношениями было просто невыносимо, и проскальзывает мысль, что Минхо пил с горя, а Джисон — от счастья и маленькой, едва уловимой появившейся на горизонте возможности того, что ему когда-нибудь ответят взаимностью. Несмотря на то, что сегодня выходной, время уже позднее, и соседи агрессивно стучат по батарее, чтобы те убавили громкость играющей на полную мощность музыки, но им как-то совершенно плевать. Не каждый день твоего друга из-за тебя бросает парень, и не всегда случается так, что в этого друга ты до чертиков влюблен, так что Джисон мысленно посылает противных жителей сверху на все четыре стороны. Если те вызовут участкового, тогда будет другой разговор, а сейчас они молодые, свободные и ужасно пьяные, и Минхо в его руках ощущается до бешено колотящегося сердца правильно и приятно, и он не собирается его отпускать только по той причине, что кому-то мешают заснуть их песни. Вот о чем Джисон и подумать не мог, так это о том, что после случая с Хенджином снова напьется соджу, но жизнь штука непредсказуемая, и в очередной раз ноги шатаются из-за выпитого алкоголя. А, ну еще и из-за того, что Минхо даже в его руках старается танцевать и давит весом всего своего тела, вынуждая каждый раз перехватывать под бедра по новой, потому что потные ладони соскальзывают с гладкой ткани черных джинсов. Он наблюдает за тем, как мигает лампочка на потолке (пора бы ее заменить), и глаза мечутся из одного угла комнаты в другой, когда Минхо отрывает правую руку от его шеи и поправляет влажные от долгих интенсивных танцев волосы, прикрывая глаза и откидывая голову назад. Да он, блять, издевается. Джисон невольно наблюдает за этим движением — все-таки это красивее, чем старая лампочка — жадным взглядом, любуется подрагивающими ресницами, отбрасывающими тень на кожу, и румянцем на высоких скулах. Минхо выглядит очень мило с этим отстраненным и беззаботным выражением лица; похоже, алкоголь все-таки помог ему забыться и отвлечься от негативных мыслей, и, возможно, соджу и не был таким плохим вариантом. Ладони ползут под бедрами чуть выше, совсем немного, чтобы не вызвать подозрений, и Хан делает это, конечно же, просто для того, чтобы было удобнее держать, потому что мышцы начинает сводить от чужого веса в руках. Минхо, кажется, ничего и не замечает, только открывает глаза и с протяжным стоном кладет голову на чужое плечо, утыкаясь носом в основание шеи. — Хани, спасибо тебе, — голос дрожью отдается по коже, и Джисон вздрагивает. — Ты самый лучший друг на свете. Нервный смешок сам по себе вырывается из губ, и он больше не может держаться на ногах, когда Минхо будто бы пытается забраться еще выше и подлезть ближе, и они с грохотом падают на пол. Джисон корчится от боли, потирая онемевшие руки и слушая при этом звонкий смех возле своего уха. Он не знает, либо это истерика, а может искренняя радость от нелепой ситуации, в которой они оказались, но Минхо определенно выглядит счастливым. Когда боль постепенно покидает тело, и руки снова ощущаются руками, а не ватными, будто бы чужими конечностями, Хан ложится в позу звездочки и упирается взглядом в потолок. Они молча слушают сменяющиеся песни, и, видимо, наступает та самая стадия опьянения, когда силы резко покидают тело и начинает клонить в сон. По полу тянет из-за открытого окна, и прохладный вечерний воздух освежает и медленно возвращает трезвость рассудку, позволяя плохим мыслям снова забраться в голову. Сейчас под действием алкоголя все хорошо, но Минхо приехал к нему заплаканным и расстроенным, он действительно был влюблен в Криса, а из-за того, что Джисон не смог контролировать свои чувства, все разрушилось. Получается, что это его вина, он — причина чужих слез и разрушенных отношений? Перед глазами плывет, и множественные светильники на потолке двоятся, и их становится так много, что это напоминает карту звездного неба, Хан даже пытается найти на ней созвездия. Надо было меньше пить. — Похоже на малую медведицу, да? — он даже забывает, что Минхо лежит под боком, и вздрагивает от нарушившего тишину голоса. — Чего? — Лампочки. — А, — в очередной раз их мысли сходятся: такое происходит часто, один может начать предложение, а второй его закончит, так что это даже не удивляет. — Да, похоже. Он поворачивает немного голову, чтобы увидеть, как Минхо улыбается каким-то своим мыслям, и чувство того, что он сломал чужие отношения собственными руками, не покидает его разум. — Как ты себя чувствуешь? — Джисон старается сделать тембр максимально нежным. — Хорошо, — Минхо отвечает уверенно, даже не думает особо. — На удивление. Может, я просто пьян, не хочу думать об этом. Он поворачивается на бок и подкладывает левую руку под щеку, изучающим взглядом скользя по лицу, заставляя Джисона смущаться. — Выключишь музыку? Уже поздно. Хан под взором шоколадных глаз нервничает, но телефон все-таки берет, закрывая приложение с играющим плейлистом. Комната погружается в тишину, и от этого еще более неловко, потому что Минхо продолжает следить за тем, как Джисон возится на полу, поправляя задравшуюся кофту. Температура в помещении будто падает с каждой минутой, заставляя кожу покрываться мурашками, и стоило бы, наверное, подняться с пола, пока они оба не простыли. — На самом деле, Чан сказал мне кое-что еще. Джисон застывает, боясь пошевелиться, потому что он догадывается, что тот рассказал. Но ведь это не может быть правдой, да? Если бы Крис раскрыл его тайну, то Минхо не приехал поздним вечером к нему домой, не стал бы делить бутылки соджу и танцевать под громко орущую музыку. Если он знает, то почему еще не высказал свое отвращение в лицо и не разорвал их дружбу? — Что он сказал тебе? — Хан набирается смелости, хоть голос и дрожит предательски, выдавая его с потрохами. — Он сказал, что я тебе нравлюсь. Вот так вот, прямо в лоб, будто бы это что-то простое и само собой разумеющееся, а не любовь длиною в несколько лет. Словно Джисон сейчас не стоит возле пропасти, будто бы не находится в миллиметре от того, чтобы шагнуть за границу своей солнечной системы и разрушить привычную жизнь, которую он выстраивал мучительно долгими годами. Минхо этого не понять, наверное, ведь это не он был так сильно и безответно влюблен столько, сколько себя помнит, для него это просто этап, крохотный ничего не значащий момент, который он забудет, когда снова испытает чувство симпатии к кому-то. К кому-то, кто не Джисон. — Хани? — Минхо зовет ласково, будто боится напугать, и протягивает пальцы к чужому лицу, чтобы погладить по щеке. — Это правда? Ему кажется, что он готов нервно и громко рассмеяться от накатывающей волнами паники — ситуация до боли абсурдная. «Нет, Минхо, представляешь, так бывает, люди влюбляются иногда в тех, в кого нельзя, это невозможно контролировать», — Джисон даже готов вспылить, потому что ему обидно. Почему все, кроме него, имеют право любить Минхо, почему не он? Если бы они не были друзьями, каков бы был шанс, что на него посмотрели так же влюбленно, как смотрит он сам? — А если Чан прав? — собственный голос звучит словно где-то далеко, Хан его даже не узнает и поражается своей смелости. Видимо, за него говорит алкоголь. — Что, если ты мне нравишься? Обычно читать чужие эмоции легко и привычно (с годами уже выработалась привычка), но сейчас Минхо смотрит на него странным загадочным взглядом, и он даже не знает, что и думать. На него накричат? Оттолкнут? Перечеркнут всю их длительную дружбу? Но ничего из этого не осуществляется, и Джисон лишь по-прежнему чувствует теплые пальцы на своей щеке — те замерли. Он даже слышит, как отсчитывают секунды настенные часы, как проезжают машины за окном и где-то вдалеке лает собака (что она делает на улице ночью?), ему будто кажется, что сердцебиение отдается в ушах, когда Минхо продолжает молчать. В окружающей их тишине глаза напротив сверкают бликами от приглушенного света, падающего сверху, и Хан уже готов заскулить, лишь бы ему дали ответ на его дурацкий вопрос. Возможно, этим самым вопросом он подтолкнул себя к краю, и посмотреть вниз страшно — не хватает смелости. Поток мыслей прерывается, когда Минхо приподнимается на локте и неожиданно резко сокращает между ними расстояние, пальцами надавливая на щеку, поворачивая голову. Обычно, когда это происходит в фильмах или книгах, то это описывают как что-то волшебное и неземное, когда вокруг цветы распускаются, радуга появляется и прочая ерунда. Джисон ничего из этого не видит, лишь чувствует, как часто бьется его сердце и пересыхает во рту, пока Минхо аккуратно сминает по очереди его губы. Минхо. Минхо целует его. Сам. Прямо сейчас. Какого черта? Джисон, конечно же, представлял это несметное количество раз, думал, какими чужие губы будут на вкус, в какой обстановке это произойдет, но ему не нравится. Нет, ощущать горячее дыхание на своем лице, видеть трепещущие ресницы на зажмуренных глазах, чувствовать ласковую ладонь на щеке — это все ему нравится до безумия, и он готов схватить Минхо собственнически за талию и поцеловать в ответ: резче, сильнее, так, чтобы полностью забрать себе, но он не понимает, зачем с ним это делают. Это из жалости или, может быть, из-за отчаяния? Минхо хочет забыться, чтобы не думать о Чане, или он просто пьян? Он упирает ладони в грудь, мягко отстраняя Ли от себя, и тот тихо выдыхает. Они совсем близко, даже толком не получается рассмотреть черты лица, потому что в глазах двоится, и Джисон наблюдает, как Минхо облизывает губы. Они толком даже не поцеловались, потому что Хан просто не мог ответить — замешательство окутывает его с головой. Воздух вокруг горячий и с ароматом выпитого гранатового соджу, и разум будто бы вновь пьянеет, но уже не от алкоголя, а от чужого взгляда. Он боится ошибиться, но в нем читается желание и готовность рискнуть, и Джисон впервые в жизни решает жить моментом и делает то, что так давно хотел. Оказывается, целовать Минхо — действительно целовать — приятно до поджимающихся на ногах пальцев и мелкой дрожи по всему телу. Волосы с вымывшимся фиолетовым тоником шелковые на ощупь, и он кладет ладонь на затылок, притягивая ближе. Одной рукой опирается позади себя и аккуратно поднимается, мысленно радуясь тому, что Минхо даже не разрывает поцелуй, лишь цепляется за шею руками, обнимая себя за локти. Он в заботливых руках Джисона податливый и нежный, но губами касается настойчиво и нетерпеливо, и голова кругом идет от того, как остро ощущаются чужие ласки. Сейчас не хочется думать о том, что стало спусковым крючком: расставание с Чаном, шок от признания или алкоголь, наполняющий организм, важно лишь то, как Минхо жмется к нему в желании почувствовать больше. Джисон обнимает его за талию и чувствует вес тела на своих бедрах, даже не понимая, когда Минхо успел перебраться к нему на ноги. Он отстраняется, когда воздуха начинает не хватать, и тут же задыхается еще сильнее, потому что его влажно целуют куда-то в линию челюсти, спускаясь к шее. Наверное, он и впрямь плохой друг, потому что в Минхо, вероятно, говорит глубокое отчаяние, его желание не является таким настоящим, как его собственное, и надо бы прекратить, пока они не переступили границу, но Хану хочется побыть хоть раз эгоистом и сделать что-то для себя. Он шипит и сильнее сжимает ладони на стройной талии, когда кожу под ухом прикусывают зубами, и такой Минхо виделся ему только в самых запретных снах, о которых он бы никогда никому не осмелился рассказать. Поверить в то, что происходящее — реальность очень сложно. Минхо дышит тяжело и скулит что-то невнятное себе под нос, когда Джисон проникает ладонями под огромную футболку и оглаживает размашистыми движениями гладкую кожу на спине. Ведет вдоль позвоночника и давит меж лопаток, заставляя прогнуться и запрокинуть голову назад. Картина у Хана перед глазами лучше самых популярных шедевров, хоть в музей выставляй и прячь за толстое стекло, чтобы никто не посмел касаться — можно лишь смотреть издалека. Минхо раскрасневшийся то ли от алкоголя, то ли от смущения, тяжело дышит через рот, и губы у него влажные и блестящие, он выглядит восхитительно, будто бы и не настоящий человек вовсе, словно ангел, спустившийся с небес. Джисон и так был благодарен вселенной, что та послала в его жизнь такое чудо, но он никогда и представить не мог, что Минхо будет таким из-за него. Ему до сих пор не верится, что он имеет право на прикосновения, что ему разрешили, и сделать неверный шаг и оступиться кажется проще простого. Однако Ли толкает его руками сзади на себя, чтобы не останавливался, и смотрит открыто своими большими кошачьими глазами. Джисон рад, что они не выключили свет, потому что не видеть Минхо сейчас — преступление. Проскальзывает мысль, что происходящее сейчас больше никогда не повторится, ведь они точно совершают ошибку, и уже вряд ли смогут быть друзьями, Джисон уж точно. Разве он сможет играть в дружбу после того, как узнал, какими ласковыми и требовательными могут быть поцелуи с Минхо, как ощущается его кожа и как горят от желания глаза? Мозг словно плавится, не позволяя более рационально мыслить, и Хан опускает руки на поясницу, пальцами касаясь пояса джинсов, но Минхо даже не возражает, только сжимает бедра и придвигается ближе, ладони кладя на плечи. Если это и впрямь ошибка, то Джисон готов всю жизнь жить неправильно, чтобы ошибаться чаще. Он наклоняется, чтобы оставить мокрый поцелуй на шее, и прихватывает зубами соленую от пота кожу. Минхо в ответ оттягивает пальцами его волосы, и у него на голове по ощущениям уже полный беспорядок, но он не возражает, позволяя делать с собой все, что угодно. То, что сейчас происходит — самое настоящее безумие. От Минхо приятно пахнет его любимым кокосовым кремом, и Хан хочет этот аромат себе пустить прямо по венам, чтобы всегда ощущать призрачное присутствие родного человека рядом. Он целует его везде, задирает огромную футболку выше и согревает прикосновениями — на полу все-таки сидеть холодно. Мягкое полотно кожи под его пальцами покрывается стаями мурашек, и это самое прекрасное чувство в мире — понимать, что ты влияешь на кого-то так. Нет, не на кого-то, а на того, в кого ты давно влюблен. Все повторяется, и Джисон снова подхватывает Минхо под бедра, чтобы отнести в спальню. Тот весит почти столько же, сколько и сам Хан, но держать в руках податливое тело все равно до одури приятно, и он готов носить Минхо на руках всю свою оставшуюся жизнь и даже после, если это возможно. Если существует переселение душ, то он уверен, что в любом теле и в любой точке мира все равно был бы верен только одному-единственному человеку. Джисон себя мысленно благодарит за то, что не поленился заправить постель: кто бы мог подумать, что он окажется в ней сегодня вместе с Минхо в таком контексте. Они, конечно, не раз ночевали друг у друга, но то, как это происходит сейчас — сказочно, и хочется даже ущипнуть кожу, чтобы проснуться, если это все-таки сон. Минхо вновь притягивает его за шею для мокрого поцелуя, видимо, замечая, что тот о чем-то задумался, вплетает пальцы в коротко стриженные волосы на затылке, немного сухие от обесцвечивания, и Джисон чуть ли не мурлычет от удовольствия. Даже если бы он хотел остановиться, то точно бы уже не смог. Минхо стонет прямо ему в губы, когда Хан задирает ладонями футболку, скользя вверх по коже, и это самая красивая мелодия на планете. Он немного отстраняется, пальцами гуляя по часто вздымающейся груди, вырисовывая невидимые узоры, и любуется лежащим под ним Минхо. «Это первый и последний раз», — напоминает себе, и потому старается запомнить все до мельчайших подробностей: изгиб пушистых бровей, капельку пота на виске, бегущую вниз, растрепанную челку и влажные от поцелуев губы. Его стремительно уносит куда-то в другое измерение, потому что поверить в то, что это происходит на самом деле, очень трудно. Он глазами встречается с чужими поблескивающими в темноте (Хан успел включить только ночник, который горел так же в прошлый раз, когда Минхо утешал его после вечеринки), и думает о том, что никто из его бывших партнеров не сравнится с Ли. Никто в принципе никогда не сможет встать выше, чем он, потому что то, что Джисон к нему чувствует — особенное и до сильного трепета искреннее, выстроенное из длительной дружбы. Он носил это под сердцем так долго, пряча в себе, и сейчас чувства переполняют его, накрывают с головой, и он так хочет, чтобы Минхо понял, как безумно его любят. Это что-то о желании заботиться и оберегать, согревать ладони в своих зимними холодными вечерами и встречать долгими объятиями после длительной разлуки. Джисон понимает, что залип, когда Минхо требовательно сжимает его своими коленками, надавливая на бока, и он наклоняется ниже, оставляя невесомый поцелуй на ключице. Он тянет футболку наверх, и Ли поднимается немного, чтобы помочь стянуть ее через голову. Боже, это еще великолепнее. Хан смотрит на него долго, разглядывает изучающим взглядом, пальцами бережно проводит по шраму, оставшемуся после операции, проведенной в глубоком детстве, и прикасается к нему губами. Минхо протяжно стонет, зажмуривая глаза. Он Джисону об этом, наверное, никогда не скажет, но его еще никогда не касались так. Словно он самая огромная драгоценность, самый важный человек в мире, и он плавится от ласковых рук, гуляющих по всему его телу. Он никогда бы и не подумал, что с его Хани может быть так головокружительно и хорошо. Они же просто друзья, верно? Это же ничего не изменит? Если бы от поцелуев оставались следы, то Минхо весь был бы ими усыпан, потому что Джисон просто не может от него оторваться: невольно проскальзывает мысль, что хочется быть лучше, чем Чан, чтобы доказать, что он тоже достоин быть рядом. Ему так сильно хочется, чтобы Минхо его заметил. Мысли путаются друг с другом в один огромный клубок, и Хан понимает, что то, что они делают сейчас — таким друзья не занимаются, но разве он и был для Минхо когда-то другом? Несомненно, в глазах всех людей — да, но никто и не подозревал о том, что Джисон каждую ночь мечтал о том, как сможет касаться вот так, как сейчас. Назад пути все равно уже нет, так что он окончательно отпускает эту ситуацию, ведь они оба пьяны, и это плохое оправдание, но другого у него просто нет. Он языком сталкивается с другим в настойчивом поцелуе и чувствует, как чужие подрагивающие пальцы ведут по спине вверх, и это отдается приятной дрожью в коленках. Касаться Минхо в принципе до головокружительного здорово, и Джисон себе в этом не отказывает, ладонью сжимая крепкое бедро, согревая через ткань джинсов. Он не знает, можно ли оставлять следы, но, когда с нажимом прикусывает кожу на шее, возражений не получает, и принимает судорожный выдох над ухом как молчаливое согласие. Джисон хочет зацеловать его везде, чтобы на утро Минхо увидел отражение в зеркале, и тогда он бы смог считать по чужой реакции, что тот думает на трезвую голову о том, чем они занимаются сейчас. В теле Минхо, наверное, говорит лишь алкоголь и желание забыться, а в теле Хана — жажда присвоить себе хотя на бы один короткий, едва уловимый миг. Джисон ставит руки по обе стороны от лежащего под ним Минхо, и осознание того, кто извивается под ним с тяжелыми вздохами, ударяет в голову с новой силой. Он губами скользит от шеи до груди, захватывая бусинку соска, и слышит тихий стон, больше похожий на кошачье мурлыканье. Минхо в принципе похож сейчас на его котов особенно сильно: нежный и ожидающий прикосновений к своему телу, он дышит загнанно и направляет Джисона, сжимая его волосы в своих пальцах. — Хани. Он чуть ли позорно не кончает без рук от того, как сладко звучит собственное имя из губ Минхо, тот гласные растягивает и произносит на выдохе, привлекая к себе внимание. Джисон медленно отрывается от чужого тела и поднимает затуманенный возбуждением взгляд, и ему даже не стыдно от того, что в штанах тесно: он так долго ждал этого момента, грезил этим каждую ночь, так что неудивительно, что его тело так отзывается на Минхо и то, каким голосом он произносит его имя. Он прикрывает глаза, прислушиваясь к своему частому сердцебиению, когда его кончиками пальцев гладят по щеке, спускаясь к губам и проводя по ним. — У тебя есть презервативы? Пиздец. Просто пиздец. У него есть что? Он хочет спросить что-то тупое типа «а тебе зачем?», но вовремя себя тормозит. — Нет, — он лжет. Ему сложно поверить, что Минхо хочет зайти так далеко, он боится, что потом тот пожалеет и всю жизнь будет его избегать. Ведь будь они трезвыми, это все вообще вряд ли бы произошло, и Джисон не собирается пользоваться чужим состоянием. — Сука, — стонет разочарованно, будто от того, переспят ли они сегодня, будет зависеть судьба всего человечества. — А смазка? — Есть, — у Джисона уже голова кругом идет и пар валит из ушей, из-за Минхо он теряет рассудок и умение адекватно мыслить. — Хоть что-то. Его вновь притягивают для поцелуя, и они сталкиваются зубами, отчего оба хихикают, и тяжелая атмосфера после заданного вопроса постепенно рассеивается, растворяясь в густом воздухе, который они сейчас делят друг с другом. Джисон тянет трясущиеся от волнения руки к чужой пряжке ремня, чтобы расстегнуть ее, и Минхо наблюдает за его действиями с закушенной губой. Характерный клацающий звук раздается в тишине, прерываемой только шумными вздохами, и Хан ощущает, как смущение алыми пятнами окрашивает собственную кожу, забираясь под футболку. Он перехватывает чужой взгляд своим и чмокает звонко в щеку, спускаясь к уху, чтобы взять в зубы висящую сережку и немного оттянуть в сторону. Минхо кольцом из рук обнимает его за шею, притягивая ближе (хотя, казалось бы, это уже невозможно), и дергается, когда Джисон ладонью обхватывает его член через белье. Он ошибался, когда думал, что уже красивее стона не услышит, ведь те звуки, которые сейчас вырываются из распахнутых губ — это нечто, это опьяняет сильнее выпитого соджу, и Хан целует Минхо в висок, безмолвно благодаря. Короткие ногти царапают кожу на спине, оставляя красные медленно исчезающие полосы, когда Джисон несколько раз плавно двигает рукой, и ему кажется, что он умрет в эту ночь, просто не сможет выжить от переизбытка эмоций и острых ощущений. Минхо под ним ерзает, к его влажной от пота спине липнет простынь и тянется за ним, собираясь в кучу, и тот подмахивает бедрами навстречу приятным ласкам, жмурясь от удовольствия. Джисон отстраняется, перед этим быстро целуя горячую от смущения щеку, и садится на кровати, стягивая мешающие джинсы. Минхо прячет лицо в изгибе локтя, явно стесняясь, и Хан отчего-то злится. Может, вместо него представляют Криса? Быть может, им просто пытаются заменить другого человека и восполнить пустоту в сердце? Такое больно осознавать, но он понимает, что это — наиболее вероятный вариант, поэтому, избавляясь от мешающих вещей, склоняется вновь, отнимая руку от красивого лица, украшенного неловкой улыбкой. Он пытается найти в блестящих глазах что-то, что дало бы ему явную подсказку, развеяло бы его сомнения, но видит в них лишь неприкрытое желание, и Минхо тянется пальцами к его толстовке и цепляется за края, чтобы снять ее. Джисон ему помогает, откидывая ее куда-то на пол, и невольно любуется стройными ногами с крепкими бедрами — танцы дают о себе знать. Минхо для него красив в совершенно любом виде, он и голым его видел несколько раз, когда они вместе принимали душ в лагере, но лицезреть его лежащим в своей кровати, на его простынях, раскрасневшегося и волнующегося — это невероятно. Джисон поднимается под внимательный взгляд и тянется под кровать, доставая из-под нее небольших размеров коробку, в которой лежит лубрикант. Когда он возвращается с ним и открывает колпачок, Минхо тихо смеется. — Ты издеваешься? — он хмурится, не понимая, что послужило причиной смеха. — Я так и знал, что ты там хранишь всякие такие приблуды, — Минхо смотрит насмешливо. — Ты что, лазил в моих вещах? — Когда ты так говоришь, это звучит грубо, чего я в твоей комнате не видел? Хан в ответ только фыркает. Вот, что происходит, когда ложишься в постель со своим лучшим другом — вы смеетесь и шутите? Забавно, но ему не до смеха, и он вновь обхватывает член мокрой от смазки ладонью, выбивая из Минхо протяжный стон, естественно, это ощущается приятнее, чем на сухую. Он берет левой рукой за колено и отводит его в сторону, чтобы удобнее устроиться между разведенных ног. — Блять, она что, — Минхо прерывается, судорожно втягивая через зубы горячий воздух. — Малиновая? — Ага. — Пиздец. По комнате разносится характерный сладкий запах, и Джисон сильнее обхватывает головку члена, обводя ее вокруг большим пальцем, прислушиваясь к тяжелому дыханию. Минхо прогибается в пояснице, небрежно толкаясь в его руку, прося о большем, и он вновь наклоняется, чтобы поцеловать. Они целуются долго и мокро, и Хан ощущает на чужом языке остаточный привкус соджу, думая о том, что они оба уже, похоже, давно протрезвели. Тогда почему они продолжают то, что начали? Это чистое желание получить разрядку и сбросить уровень стресса? Что-то на уровне животного инстинкта? Нет уж, это точно не относится к Хану, потому что единственная причина, по которой он сейчас в постели со своим лучшим другом детства, — это его любовь и искренний порыв сделать приятно. Он столько раз представлял, как доведет Минхо до пика своими прикосновениями, как подарит тому крышесносные эмоции, и он точно не собирается останавливаться, пока не достигнет этой цели. Джисон сильнее хватает острое колено, надавливая больно пальцами на кожу, когда Минхо пытается сжать ноги, и чаще двигает ладонью правой руки, наблюдая, как ломаной линией изгибаются брови и раскрываются пухлые от частых поцелуев губы. — Ты можешь… — Минхо говорить дается с трудом, и он пытается вдохнуть поглубже, но Хан специально доводит его, рукой совершая круговые движения и чувствуя под пальцами выпирающие венки на члене. — Господи, блять… Ты можешь, типа?.. Он не совсем понимает, что от него хотят, но, когда Минхо приподнимает бедра и густо краснеет от своего же недосказанного толком предложения, до Джисона доходит. Был бы он смелее, то спросил бы: «Ты хочешь, чтобы я вставил пальцы тебе в задницу?», но он только сам смущается и зависает на добрых несколько секунд. — Боже, забудь, — Минхо стонет от накатившего смущения и отворачивает голову, взглядом упираясь куда-то в стену. — Прости, я не подумал, что это будет странно… — Ты меня несколько минут назад о презервативах спрашивал, — Джисон в удивлении поднимает брови и все-таки набирается храбрости, но нервный смешок предательски вылетает из его губ после сказанной фразы. Минхо тянет жалобное «блять», и Хан смеется, поворачивая пальцами его голову за подбородок, приникая к губам поцелуем, облизывает напористый язык и кусает за губу, вновь отстраняясь. Он видит, что за его действиями наблюдают горящими глазами, и Джисон вновь выдавливает смазку на пальцы, немного согревая ее. Он мог бы спросить: «Ты уверен?», но по тому, как Минхо облизывается в предвкушении, все и так становится ясно. Джисон в очередной раз думает о том, что они, черт возьми, делают. Почему Ли даже не спросил его, откуда взялась его влюбленность и как давно это произошло, почему просто позволяет этому происходить? Он приставляет пальцы ко входу, правой рукой поглаживая член, и аккуратно вводит один палец левой, чувствуя, как плотно его обхватывают влажные горячие стенки. Ого. Больше всего он боится причинить боль, поэтому мягко целует в висок и следит за эмоциями на прекрасном лице. Если бы его попросили описать Минхо одним словом, то он бы выбрал «беспорядок». Разметавшиеся волосы с прилипшей ко лбу челкой, приоткрытые губы и глаза на мокром месте, смотрящие прямо в душу. Восхитительно. — Джисонни, я не чертов девственник, ты можешь быть грубее, все хорошо, — его голос надрывается, когда палец входит на всю длину, и Хан прокручивает им, вдыхая сладкий аромат духов и крема для тела под ухом. — Боже… Он бы никогда не подумал, что приносить удовольствие кому-то может быть лучше, чем дрочить самому себе, раньше такого не было ни с одним из его партнеров — раньше было быстро, хаотично и без чувств. Сейчас же Джисону хочется сделать все идеально, чтобы довести до оргазма так, чтобы аж ноги тряслись. Он двигает пальцем медленно, пытаясь протолкнуть как можно дальше, и рукой крепче сжимает истекающий смазкой член, оставляя нежные поцелуи на шее. Когда Минхо ведет ладонью по его груди вниз, цепляясь за завязки домашних штанов, сердце подскакивает прямо к горлу. Он добавляет второй палец, и голова кружится от того, как сильно его сжимают, внутри Минхо безумно тепло и приятно, и он даже думает о том, чтобы признаться, что солгал про презервативы. Ему хочется увидеть, как бы Минхо под ним содрогался от стонов, пока он вдавливал его в постель весом собственного тела, хочется услышать, как он протяжно стонал бы, принимая его член в себя. Ему нравится нежно или грубо, тихо или громко? Джисон разводит пальцами плотные стенки, толкаясь внутрь сильнее в попытке найти простату, и Минхо тихо хнычет ему на ухо, ладонью пробираясь под его белье. — Блять, Минхо, — судорожный выдох вырывается из губ, когда его член обхватывают прохладные пальцы. — Ты не обязан… — Все в порядке, — ему не дают договорить, быстро целуя в губы. — Я хочу. Он снова достает руку и перехватывает пальцы Джисона на своем члене, смазывая их лубрикантом. — Малина… — Минхо снова хихикает, втягивая носом воздух. — Ну ты и романтик, конечно. — Заткнись, иначе я заставлю тебя ее съесть. Джисон пальцами вбивается в податливое тело резче и глубже, и захватывает говорливый рот в поцелуе, посасывая мокрый язык. Его дергает, как от удара током, когда Минхо снова обхватывает его член кольцом из пальцев, но на этот раз влажными от смазки, и это ощущается невероятно. Мастурбация, по сути, дело обыденное для большинства людей, но почему-то именно рука Минхо кажется какой-то, блять, особенной и волшебной, потому что он готов позорно кончить прямо сейчас. Тело под ним дергается, когда получается нащупать простату, и Джисон надавливает еще раз, сгибая пальцы, чтобы сделать еще приятнее. Минхо со свистом втягивает воздух и тихо скулит, кусая губы чуть ли не до крови. Хан отнимает руку от пульсирующего члена со вздутыми венками и ведет мокрой ладонью вверх, несильно сжимая пальцы на шее. На него смотрят с немым вопросом, но не останавливают: интересно, что будет дальше. У Джисона много кинков, но самый главный из них лежит сейчас под ним с горящими от любопытства глазами, и он сильнее сдавливает пальцы — не настолько, чтобы полностью перекрыть доступ к кислороду, но так, чтобы дышать было сложнее. Минхо шепчет матерное «пиздец» и крепче сжимает член, двигая ладонью под тканью штанов. Джисону бы снять их, чтобы не мешали, но он не хочет отрываться ни на минуту, тем более, когда он снова попадает по простате, и из губ вырывается долгий стон. Вот уж никогда он не мог представить, что Минхо будет извиваться под ним с его пальцами в заднице. Видимо, мечты все-таки сбываются. — Блять, Хани, сильнее, — он поджимает ноги, коленями упираясь в бока, и пытается насадиться на пальцы, ерзая на простынях. Картина, достойная находиться в галерее. Джисон разводит пальцы в стороны, чувствуя сопротивление мягких стенок, и смотрит вниз. И лучше бы не смотрел, потому что пиздец, это выглядит слишком сексуально. Он только сейчас подмечает, что у Минхо гладко выбриты ноги, и это вдвойне пиздец. Целуя острую коленку, он пальцы смещает с шеи на грудь, сжимая сосок, вырывая еще один короткий стон. Соседи, наверное, в шоке. Главное, чтобы снова по батареям стучать не начали, хотя, ему плевать: под ним сейчас самый восхитительный человек во всем мире — его личный наркотик и, вау, лучший друг, так что он ни за что не остановится. Минхо дрочит ему сильнее, видимо, потому что сам на грани, и низ живота горит от удовольствия, тепло приятными пульсациями разносится по телу, ударяет в голову и пьянит по новой. Джисон целует его вновь, хочет целовать всегда, каждый чертов день, каждое утро, чтобы просыпаться и видеть возле себя, чтобы подолгу обнимать за талию, чтобы шептать милости и непристойности на ухо, чтобы доводить до безумства, чтобы аж искры из глаз. Джисону хочется его всего, он так давно мечтал им обладать, заставлять стонать от удовольствия, и теперь, когда это произошло — это просто неописуемый кайф. Кажется, что прошло уже несколько часов, Хан не следил за временем, но по ощущениям — вечность. Он бы эту вечность с радостью провел с Минхо под боком, никому его не отдавая. Если бы только тот позволил. Он сгибает пальцы снова, толкает их глубже, каждый раз проходясь по простате, и он видит, как напрягается плоский живот и дергается сочащийся предэякулятом член. У Минхо, сука, даже член красивый — он весь ходячий идеал, какой-то до одури невозможный и изумительный. Джисон толкается в заботливо дрочащее ему кольцо мокрых от смазки пальцев, чуть ли не шипит на ухо, когда его сжимают сильнее, и носом ведет по раскрасневшейся щеке. Минхо пахнет чудесно, даже потный и измотанный, у него особенный аромат, даже никакой кокосовый крем не нужен, но с ним — еще лучше, и держаться уже невозможно. Минхо сам поворачивает его за подбородок к себе для поцелуя, скользит пошло языком по губам и стонет прямо в рот, прогибаясь в пояснице, аж отрывая себя от кровати, пока Джисон продолжает трахать его пальцами. Хан и подумать не мог, что тот может быть таким развратным. Член в его руке пульсирует, и он достает пальцы из чужой задницы, чтобы за бедра придвинуть к себе ближе. Минхо шипит себе что-то невнятное под нос и ногами обхватывает его за талию, скрещивая их сзади. Сука, так нельзя. Это не похоже на простой дружеский (недо)секс, Джисон чувствует, как ему разбивают сердце вдребезги одним лишь сверкающим от возбуждения взглядом карих глаз, и он дышит Минхо, буквально собирая чужое дыхание своими губами, пока тот трется о его возбужденный член, оттопыривающий ткань штанов. Это нечестно, нельзя смотреть так, будто это что-то значит, если это на самом деле не так. Джисон последний раз проводит ладонью по твердому члену, и Минхо кончает с нежным «Хани» на приоткрытых губах. Ему думается, что все было бы куда проще, если бы тот произнес имя Чана, тогда у него бы не было ложных надежд, тогда он бы дал себе звонкую пощечину, чтобы выдрать разум из мира иллюзий. Но нет, Минхо еще раз говорит его имя, и это звучит просто великолепно. Джисон кончает сразу после, собственный стон глуша ленивым поцелуем, и это точно конец. Он не знает, как после такого будет жить дальше. Обессиленный, он падает прямо на лежащего под ним Минхо, и лбом упирается тому в грудь, пытаясь отдышаться. Он боится что-то говорить, и они просто молчат долгие несколько минут. В штанах мокро и неприятно, и он усилиями отрывает себя от кровати, чтобы принять душ, он просто не сможет заснуть в таком состоянии. Джисон невольно оглядывает стройное тело еще раз, взглядом задерживаясь на бедрах, и Минхо прекрасен, будто бы ненастоящий, но он не может позволить себе прикоснуться. Теперь, после того, что случилось, ему кажется, будто он не имеет на это права. Минхо тоже садится на кровати, лениво прикрываясь простыней, и Джисон стыдливо отводит глаза. Пиздец, так ему это все-таки не приснилось? Наверное, им надо все обсудить, потому что, если не поговорят об этом, недосказанность приведет к последствиям, которые могут разрушить их дружбу, но у обоих просто не хватает на это смелости. Джисон горько усмехается и идет в душ, торчит там почти полчаса, потому что возвращаться страшно. Потом долго рассматривает собственное отражение в зеркале, смотрит на расцветающие алым засосы на своей шее и груди, на следы зубов, и это все — доказательства того, что это был не сон. Он вытирает мокрые волосы полотенцем, натягивает свежую домашнюю одежду и стоит возле двери, как вкопанный, не решаясь ее открыть. К черту. Когда он выходит, то Минхо лежит уже одетый лицом к стене, и он ничего ему не говорит. Джисону, если честно, обидно, но на другое он и не рассчитывал, так что аккуратно забирается в кровать, поворачиваясь своей спиной к чужой. Постельное белье пахнет кокосовым кремом для тела, малиновой смазкой и немного — потом, и Хан подтягивает ноги к себе, смотря на ночник, меняющий цвет с желтого на фиолетовый и обратно. Он не может сомкнуть глаз и думает, что Минхо уже уснул, когда слышит шуршание простыней и чувствует на своей талии ладони и кончик носа на шее. Ему страшно пошевелиться, но он набирается смелости и кладет руку поверх теплых пальцев, переплетая их со своими. Минхо сжимает его руку в ответ и выдыхает куда-то в шею, прижимаясь ближе. Джисон не знает, что это значит и значит ли вообще что-либо, но улыбка сама расплывается на губах, когда он ощущает невесомый поцелуй куда-то в затылок. Предсказуемо: он просыпается один. Минхо всегда вставал раньше, по первому же сигналу будильника, и Джисон чувствует себя брошенным и преданным, ведь от него молча сбежали. Он щурится от ярких солнечных лучей, пробирающихся в комнату — видимо, уже далеко за полдень — и голова неприятно гудит от выпитого соджу (либо же от воспоминаний о стонущем под ним Минхо). Все тело ощущается тяжелым, каким-то свинцовым, и он не может поднять себя с кровати, просто лежит и смотрит в одну точку: на верхушку качающегося плавно дерева за окном. Постель и подушка все еще пахнут Минхо, и Джисон зарывается в них носом, пальцами комкая прохладную ткань. Он правда не хочет реветь, но слезы предательски скапливаются в глазах, и изображение комнаты расплывается во все стороны. Разве он ожидал чего-то другого? Думал, что они вместе проснутся на рассвете, Минхо признается ему в чувствах, и они начнут встречаться? Так, увы, не бывает, точно не в его случае, ведь он стал запасным вариантом, легкой возможностью отвлечься от распирающей грудную клетку боли. «Это подло», — думается ему, и он злится на самого себя в первую очередь, когда первый всхлип вырывается из горла. Джисон подтягивает колени к груди, обхватывая их руками, и просто не знает, как жить дальше. Без Минхо — не знает и не представляет. Он только и делал, что грезил тем моментом, думая, что однажды они смогут быть вместе, но эта ночь разрушила все мечты и возможные мосты к ним, он своими же руками все испортил, но он винит не только себя. Он не заставлял Минхо и не принуждал, тот сам сделал свой выбор, тогда почему же он бросил его, оставил наедине со своими мыслями, будто бы выставив Джисона главным злодеем? Слезы обжигают тонкими дорожками кожу на щеках, и он осознает, что почти все случаи, когда он плакал, были из-за Минхо. Возможно, что им и не было суждено быть даже просто друзьями: разве возможна дружба, в которой один из людей влюблен? Рано или поздно правда вскроется, а даже если и нет, то тот, кто любит, обречен на постоянные терзания и страдания. Он не замечает, как проваливается в сон, и просыпается с еще большей головной болью, чем до этого. Ему звонит мама и интересуется, как у него дела и как идет подготовка к сессии. Джисон отвечает ей коротко и сухо, не имея желания сейчас (и вообще в ближайшее время) с кем-либо разговаривать, и голос на другом конце провода звучит обеспокоенным, но она ничего больше не спрашивает, лишь говорит, чтобы он хорошо питался и вешает трубку. Хан благодарен ей, что она не стала лезть с вопросами. Он смотрит на время — уже почти половина четвертого, а он еще даже не чистил зубы и не умывался. Ему бы душ принять и освежиться, но он сворачивается коконом на кровати и проверяет диалог с Минхо. Тот заходил несколько минут назад, но ничего не писал. Джисон удобнее кутается в тонкое одеяло и переходит в общий профиль, заходя в друзья: Чана он там не находит. Он не знает, радует ли его это. Что ж, Крис добился, чего хотел — теперь они точно никогда не смогут общаться так тесно, как раньше. Удивительно, на что способна близкая интимная связь, она может либо укрепить отношения и вывести их на новый уровень, либо же навсегда их разрушить. Весь день Джисон проводит в кровати, так и не найдя силы привести себя в порядок. Короткое сообщение «давай поговорим, пожалуйста» остается без ответа. В понедельник он не идет в университет, оправдывая себя тем, что под конец учебного семестра там все равно нечего делать, вместо этого лежит в кровати и поднимается с нее только для того, чтобы выпить воды. Аппетита нет. Во вторник и среду он снова пропускает учебу, списывая нежелание идти на свое плохое самочувствие, ну, это правда. Отчасти. Из-за того, что он толком ничего не ел (за три дня только два раза заварил рамен, найденный на самом дне кухонных тумбочек), его тело совсем ослабло, и сил передвигаться просто нет. Его подташнивает от голода, но он не обращает на это внимания. В четверг у него начинает болеть живот. По ощущениям будто органы выкручивают, как выжимают мокрое полотенце, и он все-таки отрывает себя от постели, чтобы сходить в продуктовый возле его дома. Джисон кое-как нашел вчера в себе силы принять быстрый душ, но от этого он не стал выглядеть сильно лучше: синяки под заплаканными глазами и опухшее лицо пугают его, когда он проходит мимо зеркала и ловит в нем свое отражение. Ему тошно от самого себя. Он же знал, к чему это все приведет, знал, что поддаваться своим желаниям чревато негативными последствиями, но он все равно это сделал. И теперь он здесь, в этой чертовой апатии и невозможности и дня просуществовать без слез. Джисон достает первую попавшуюся толстовку и натягивает ее на себя, забывая, что на улице уже давно плюсовая температура далеко за ноль. Свет на улице кажется слишком ярким, больно бьет по глазам и заставляет щуриться, и он чувствует себя каким-то затворником, потому что зарождающаяся паника сдавливает легкие. Людей вокруг слишком много, и ему кажется, что все осуждающе смотрят на него, хотя где-то глубоко он понимает, что всем плевать, ведь все спешат по своим делам, кому сдался какой-то незнакомый парень? Хан прячет руки в карманы и быстрым шагом идет до круглосуточного магазинчика, чтобы купить там чего-нибудь перекусить. В пятницу ему приходит сообщение от Хенджина — тот зовет его на субботнюю вечеринку по случаю приближающегося окончания учебного года, и Джисон долго пялится на экран телефона, пытаясь придумать отмазку. С одной стороны, он понимает, что не сможет раскисать вечно, и рано или поздно ему нужно будет восстанавливать свой режим (сверху к этому всему еще и сессия) и вытаскивать себя в социум, но с другой — сил просто нет ни физических, ни моральных. Он взвешивает все за и против и приходит к выводу, что лучше еще немного побудет дома и начнет готовиться к экзаменам (конечно же, это ложь).

«Извини, но я не могу, надо учиться ((»

«Мне кажется, я давно не видел тебя в универе. Ты заболел?»

«Типа того. Прости еще раз! ><»

«Вы же с Минхо друзья — не разлей вода, почему тогда он мне на тренировке сегодня сказал, что пойдет?» Джисон замирает с занесенным над клавиатурой пальцем. Злость кровавыми пятнами застилает его разум и захлестывает с головой: пока он проводит дни, буквально убивая себя и страдая, Минхо ходит на пары, тренировки и вечеринки, будто бы ничего не произошло? Неужели для него случившееся совсем ничего не значило? Неужели… Ему настолько плевать на него? Хан чувствует, как слезы снова накапливаются в глазах — плакать уже вошло в привычку, — и он смахивает их рукавом кофты, печатая, что все-таки придет. Хенджин радуется, что тот поменял свое решение, и скидывает адрес и время. Без Минхо Хан понимает, какой он на самом деле одинокий, у него ведь даже и нет других друзей. В средней школе он общался с парнем по имени Чонин, они хорошо ладили, но потом его семья переехала жить в Европу и забрала сына с собой. И это, пожалуй, все. От осознания этого факта он чувствует себя еще паршивее, вся его жизнь вращалась вокруг Минхо, и когда тот покинул ее, смысл существования будто бы просто исчез. Каждый день Джисон проводил с мыслями о том, как бы поговорить с Ли, коснуться невзначай или просто молча полюбоваться, и это действительно стало ядовитой зависимостью, ведь теперь, когда его нет рядом, дни тянутся болезненно долго и кажутся черно-белыми. Он заваривает две пачки рамена и вновь проводит весь оставшийся вечер в кровати, не найдя в себе силы убраться в квартире и помыть посуду. Суббота встречает его майским теплым ветерком, невесомым шлейфом пробирающимся из приоткрытого окна, и солнечным зайчиком, бегающим по стене. Погода будто бы назло контрастирует с его внутренним состоянием, и он бы лучше посмотрел на плывущие по небу грозовые тучи, потому что это кажется нечестным. В такие приятные, почти что летние дни все развлекаются и отдыхают в предвкушении июня, а у него совершенно нет настроения радоваться. Как ни странно, Джисоном движет именно чувство злости, он даже с легкостью поднимает себя с кровати, чтобы принять душ — он не собирается представать перед Минхо в таком разбитом виде. Чтобы тот видел, как влияет на него? Ну уж нет. Вообще, злиться на Минхо — это странно и непривычно, они даже никогда и не ссорились, а если и ругались, то это было не всерьез, и мирились они через несколько минут. Джисон мысленно задается вопросом, когда он оступился, что их дружба превратилась в это? Возможно, в тринадцать лет, когда они поцеловались из чистого любопытства? Или еще раньше, когда Минхо подарил ему своего плюшевого кролика, чтобы остановить бесконтрольной поток детских слез? В любом случае, с обрыва он все-таки упал в самый низ, а вот как выбраться обратно — неизвестно, ведь руку помощи никто ему не протягивает. Пока он наводил порядки (за неделю безвылазного нахождения дома стало очень грязно) и пытался сделать что-то путное из своих волос на голове, время приблизилось к восьми вечера — до вечеринки осталось чуть больше часа, а ему еще надо добраться до нужного адреса. Джисон не любитель таких мероприятий, так что даже и не знает, что ему стоит надеть, но он не будет лгать себе — перед Минхо хочется выглядеть хорошо. Наверное, это глупо, ведь тот дал понять, что жалеет о случившемся и ни разу даже не предпринял попыток связаться с ним, просто бросил одного. Хан понимает, что произошедшее коснулось их обоих, что виноваты тоже оба, но его просто оставили наедине с его мыслями и даже не дали шанса объясниться. Их ведь связывают долгие годы крепкой дружбы, а Минхо словно забыл про это, он поступил подло: даже не захотел ничего прояснять. Джисон чертыхается и посылает все куда подальше, берет одну-единственную красивую рубашку, перламутровую атласную, надевает джинсы и вызывает такси. На улице еще светло, и он буквально чувствует чужое веселье, когда видит улыбающихся людей, медленно гуляющих по улочкам. Пока они стоят на светофоре, он смотрит на влюбленную пару — их руки крепко сцеплены, и Хан невольно вспоминает, как совсем недавно держал ладонь Минхо в своей. Сможет ли он когда-нибудь его коснуться так еще раз? Или это конец? Снятый для вечеринки дом еще больше и богаче чем тот, в котором он был в последний раз с Хенджином, и невольно брови ползут наверх: кто вообще тратит деньги на это все? Джисон пишет Хвану, что приехал, и убирает телефон обратно в задний карман, двигаясь вместе с общим потоком людей — их много, все одеты красиво, все улыбаются и оживленно беседуют (видимо, набираются сил перед сессией), и ему даже думается, что среди всех этих молодых ребят он бы мог попробовать подружиться с кем-нибудь, но он здесь из-за одного конкретного человека. Ему плевать, если он Минхо противен, или если тот злится — им надо поговорить. Дом внутри еще шикарнее, чем снаружи. Высокие потолки со множеством маленьких светильников, прямо напротив входа через длинный просторный зал расположен выход на террасу, где стоит барная стойка с небольшими светлыми диванчиками. Джисон оглядывается и видит слева от себя витиеватую лестницу, ведущую на второй этаж — он надеется, что не окажется там в этот раз, ему уже хватило. Каждая ступенька подсвечена, как и почти все, что находится в доме, из-за этого потолочные лампочки не горят: неонового света и так хватает. Хан обращает внимание, что почти у каждого человека в руках по красному стаканчику, и морщится, потому что в этот раз пить он точно не собирается, ему просто надо найти Минхо и поговорить с ним. Первым он находит Хенджина (вернее, тот сам его заметил), держащего Феликса за руку, и Джисон не может не улыбнуться. Эти двое выглядят вместе просто чудесно, и их чувства друг к другу такие искренние, что даже завидно немного. Он узнает, что у Феликса такая же фамилия, как и у Минхо, и от этого его слегка передергивает. Еще узнает, что тот учится на третьем курсе дизайна — перевелся в их университет, когда переехал в Сеул вместе со своей семьей, — и Феликсу правда подходит эта специальность, потому что он весь такой модно разодетый и переполненный креативными идеями. Он уже начинает живо что-то рассказывать про свою новую задумку, когда Джисон вдалеке видит знакомую фигуру. Ну вот почему всегда так? Он может злиться на Минхо и винить его во всех своих проблемах и грехах, но при одном взгляде на него сердце стучит чаще, будто готовясь выпрыгнуть из груди. Тот выглядит просто потрясающе: покрасил волосы в русый (видимо, фиолетовый смылся окончательно), на нем легкий макияж с маленькими карандашными стрелками, хайлайтер под светом неоновых диодов сверкает даже издалека, и он вновь в этих своих кожаных штанах, плотно облегающих бедра. Джисон зависает на несколько мгновений, когда вспоминает, как приятно под пальцами было чувствовать крепкие мышцы ног, как тяжело дышали у него возле уха, как прогибались в пояснице и раскрывали губы в немом стоне. У него могут память отшибить, но этого Хан точно никогда не забудет. Минхо сквозь толпу перехватывает его внимательный взгляд — это похоже на какой-то кинематографичный момент — и тут же спешит удалиться от какого-то парня, с которым вел диалог. Джисон злится. Серьезно? Так поступают те люди, кто «старше» и «мудрее» — они убегают от проблем? Он сжимает руки в кулаки и извиняется перед Хенджином и Феликсом, те только недоуменно смотрят ему в спину. Чуть ли не распихивая людей в стороны (их слишком много, будто бы все выпускники решили собраться в одном доме), он пробирается сквозь толпу к большим прозрачным раздвижным дверям. Ему даже смешно от того, что Минхо его избегает, потому что обычно он делает первые шаги к разрешению возникающих конфликтов. Джисон толкает дверь в сторону — она оказывается тяжелой — и вдыхает свежий вечерний воздух. На террасе светильники, вбитые в пол, излучают легкий рассеянный свет, и он видит, как подсвечивается кожа с нанесенным на нее макияжем, и Минхо смотрит на него опасливо, стоя возле невысокой барной стойки, словно он какой-то дикий зверь. Хан дает себе несколько секунд, чтобы просто полюбоваться, потому что он, черт возьми, скучал. Он не думал, что можно привязаться еще сильнее, но, оказывается, интимная близость намертво связывает с тем, кого ты любишь. И как ему жить дальше? — Ты не ответил ни на одно мое сообщение, — Джисон бросает сразу прямо в лоб, держась на расстоянии. Минхо бежать все равно некуда, но он не хочет пугать его, да и если подойдет ближе, то не знает, сможет ли держать руки при себе — безумно хочется прикоснуться, чтобы воспроизвести в голове воспоминания о той самой ночи. Сегодня суббота, значит, это было ровно неделю назад. Минхо молчит, сминая в пальцах ткань белой хлопковой рубашки — он выглядит точно так же, как в тот раз в клубе на посвящении в первокурсники, когда они танцевали так близко друг к другу, что чужое дыхание обжигало. Тонкая серебряная цепочка поблескивает на шее, когда тот сглатывает, и Джисон прослеживает за плавающим под кожей кадыком. Взгляд цепляется за засос, оставленный им же, след уже почти сошел, лишь остался небольшим лиловым оттенком, но от этого все равно бросает в дрожь. Ему не верится в то, что Минхо действительно разрешал касаться себя так откровенно. — Ты меня избегаешь. Звучит как-то слишком отчаянно и горько, ему не хотелось этого, но себя не обманешь, и голос дергается, когда он говорит это. Минхо открывает рот, чтобы что-то сказать, но не решается, опуская взгляд. Джисон злится. — Блять, скажи уже хоть что-нибудь! — он действительно хотел казаться безразличным, чтобы Ли не понял, какое влияние оказывает на него, но терпеть уже просто невозможно. — Я не люблю тебя. Его прошибает разрядом, и сердце падает куда-то вниз, будто летишь с огромной скоростью на американских горках. Серьезно? Дело в этом? — Ты думаешь, я этого не знаю? — выходит слишком ядовито, и ему даже не больно. Он же не идиот, знал, что на взаимность можно и не рассчитывать. — Ты не понимаешь? Ты мне не нравишься, Хани, не в том смысле, в котором тебе бы хотелось. — Ты серьезно? — Джисон делает несколько шагов навстречу, и Минхо отходит назад на шатающихся ногах. На чужом красивом лице эмоции совершенно запутанные и жалостливые, и ярость накрывает с головой колючим одеялом. — Минхо, ты, блять, серьезно? Ты думаешь, что я об этом не знаю? Я не просил отвечать мне взаимностью или встречаться со мной, мне не нужна твоя чертова жалость! Ты в первую очередь мой друг, самый лучший друг, а ты бросил меня наедине с моими мыслями и избегал целую гребаную неделю, ты думаешь, тебе одному было тяжело? — Друзья не делают того, что сделали мы, — Хан слышит, как надламывается его голос, как трясутся от волнения пальцы со множеством колец на них, и он хочет Минхо толкнуть в грудь, чтобы тот, наконец, одумался. — И что? Ты хочешь сказать, что испугался? — Джисон сам сейчас боится — боится, что сломает все окончательно, что скажет то, о чем потом пожалеет, но просто уже не может остановиться. — Почему-то, когда ты стонал подо мной, ты не был так напуган. — Я был пьян… — Хуевое оправдание, я тоже был, — Джисон подходит еще ближе, и ему больших усилий стоит не прикоснуться. — И не говори, что ты не протрезвел к тому моменту, когда перед сном обнял меня. Минхо, прекрати врать хотя бы самому себе. — Я не вру, — Ли выглядит таким растерянным, что, если бы Джисон не был таким злым и разочарованным, то определенно захотел бы обнять и утешить. — Хани, я… — Ты и впрямь думаешь, что я такой идиот? Что можно прибежать ко мне ночью, чтобы поплакаться, потому что тебя бросили, лечь со мной в постель, а потом делать вид, что ничего не было? — он прерывается, чтобы перевести дыхание, и силы покидают его тело. Он почти никогда ни с кем не ругается, и это, оказывается, эмоционально истощает. — Минхо, это подло. — Мне жаль, — произносят на выдохе. — Разве? Джисон верит, конечно же, он верит, что Минхо жаль, но разве это что-то меняет? Он видит, как глаза напротив поблескивают от подступивших слез, и это самое ужасное — быть причиной разбитого состояния того, кто тебе нравится, но Хан пытается поставить себя на первое место. Хотя бы один раз в жизни. — Джисонни, мне правда жаль, — Минхо поднимает правую руку, но она так и остается висеть в воздухе. — Прости меня. Ты прав, я испугался и струсил, но… Не каждый день спишь со своим другом детства, я не знал, что тебе сказать и… — Почему было просто не ответить на звонок? Хотя бы на один? — Я хотел, правда хотел, — Минхо все-таки берет его за руку, и Джисон хочет одернуть пальцы, чтобы избежать прикосновения, но оно такое приятное и нежное, и он так сильно тосковал по этому, что позволяет себе немного расслабиться. — Но что бы я сказал тебе? Мне нужно было подумать и отвлечься. — Ты бросил меня одного. — Прости, — Минхо переплетает их пальцы и больше ничего не говорит. Сквозь стеклянные двери доносится громкая музыка — какой-то иностранный поп — и радостные крики толпы, ребята чокаются пластиковыми стаканчиками и громко смеются. Хотелось бы Джисону тоже сейчас поддаться общему веселью и вновь забыться в алкоголе, но он устал бегать — теперь Минхо знает о его симпатии. И что они будут делать дальше? Он возвращает взгляд к чужому лицу, рассматривает небольшие нарисованные стрелки, подкрашенные брови и скользит ниже — к розовому тинту на пухлых губах. Минхо облизывается, продолжая молчать, и так же смотрит в ответ. Джисон не понимает, чего хочет больше: еще раз наорать на него или поцеловать. Теперь, когда он знает, как ощущаются эти губы на своих, — это все, о чем он может думать. — На самом деле, есть еще одна причина, по которой я сбежал. Хан не сразу понимает, что ему что-то говорят, слишком отвлеченный воспоминаниями о той волшебной ночи — самой лучшей в его жизни. Он поднимает взгляд к бегающим по его собственному лицу глазам и ощущает, как пальцы Минхо мелко подрагивают в его руке. Джисон мысленно ударяет себя по лбу, но все-таки поглаживает мягкую кожу большим пальцем, желая успокоить. Неимоверно сильное желание защищать и оберегать ежедневно было с ним на протяжении всей жизни, текло по его венам с самого детства, он всегда старался быть с Минхо рядом, особенно, если тому было плохо. — Я испугался. — Это я уже слышал, — Хан горько усмехается и неловко пожимает плечами. — Нет, ты не понял, — Минхо не может выдержать зрительного контакта, и глазами исследует лазурную воду в бассейне возле террасы, та со дна подсвечена и переливается сверкающими бликами. — Я испугался, потому что мне понравилось. Я даже думал о том, чтобы оттолкнуть тебя, потому что я, вроде как, только-только расстался со своим парнем, а уже лег в постель с кем-то другим. Но дело не в этом, а в том, что… Джисон замирает на месте, не в его власти и силах сейчас пошевелиться или ровно дышать, и он просто внимательно слушает, пытаясь уловить каждое слово, сказанное тихим неуверенным голосом. Минхо невозможно красивый: кожа с правой стороны мерцает фиолетовым из-за неонового света, проникающего сквозь высокие прозрачные двери, а слева — золотым из-за уличных фонарей. — Я не знаю, Джисонни, но с тобой было так хорошо и спокойно, меня еще никогда не касались так нежно и с такой любовью, и это напугало меня, — Минхо наконец смотрит на него в ответ, еще раз облизывая пересохшие от волнения губы. — Меня напугало то, как сильно ты влюблен, и как сильно мне это понравилось. Понравилось с тобой. Ему словно выстрелили из крупного калибра прямо в сердце, потому что оно, кажется, перестало биться. В ушах громко шумит собственное дыхание, и Джисон не может оторваться от созерцания прекрасной картины перед ним — Минхо смущен, и, кажется, совсем запутался. — Ты сказал, что я тебе не нравлюсь, — повторяет ранее сказанное. Ему стыдно от того, как сипит его голос. Он пришел на эту идиотскую вечеринку с целью высказать Минхо весь негатив и уйти с гордо поднятой головой, но тот снова берет власть над ним и ставит позорно на колени. — Я не знаю, Хани, — Минхо отнимает вспотевшую ладонь из чужой и прикрывает обеими руками лицо, протяжно выдыхая. — Я запутался, ладно? Мне нужно время подумать. — И сколько? — Я не знаю, — вновь говорит то же самое. — Прости. У Джисона в голове бурлит множество мыслей в данный момент, но самая главная — его могут полюбить в ответ. Остаток вечера дико неловкий. Они говорят на отстраненные темы, стараясь обходить стороной разговор на террасе и все, что касается их совместно проведенной ночи. Наверное, то, что они лучшие друзья с самого детства, сыграло роль, поскольку они все-таки смогли перейти к обсуждению повседневных тем. Минхо говорит ему, что научный руководитель наконец-то проверил его диплом, и он уже отправил его на финальную проверку нормоконтролеру. Когда Ли спрашивает, как прошла его неделя, Джисон умалчивает о том, что в прямом смысле просто не мог оторвать себя от постели и плакал каждый день. Минхо этого знать необязательно. Они не пьют алкоголь, видимо, наученные прошлым опытом, и танцуют вместе с Хенджином и Феликсом в самом центре толпы. Хан старается максимально незаметно наблюдать за плавными движениями бедер, но все-таки по итогу ловит на себе знающий взгляд Хвана. Он краснеет. Чтобы отвлечься от Минхо, его слов и призрачной надежды, висящей где-то в воздухе солнечной пылью, Джисон полностью погружается в учебу. Подготовка к экзаменам занимает все свободное время, и он не замечает, как заканчивается май и наступает жаркое лето. Один раз он сталкивается с Чаном в университете, они перебрасываются неловкими приветствиями и парой фраз, но о Минхо не говорят: тот должен сам сделать выбор. Джисон не знает, хочет ли Крис вернуть его обратно, но он решает, что это его не касается. Он не хочет быть слишком зависимым от собственных чувств (будто бы это возможно), поэтому дает свободу Минхо и себе в первую очередь. Экзамены он сдает на «хорошо» и «отлично», сам удивленный собственной успеваемости (то, что он умеет незаметно списывать — отдельная тема), и пишет об этом Минхо, заодно интересуясь, как проходит подготовка к защите диплома. Тот последние дни заметно нервничает, как и любой студент последнего курса, который полностью вступает во взрослую и независимую жизнь. Джисон подбадривает его словами поддержки и ночными звонками по видеосвязи, слушая, как тот читает ему свою речь для защиты. Несколько раз даже приходит в гости, принося Суни, Дуни и Дори лакомства, а Минхо — теплые успокаивающие объятия. Иногда он ловит себя на мысли, что хочет поцеловать, чтобы вспомнить вкус чужих губ на собственных, и часто сталкивается с мучительно долгими взглядами, брошенными в свою сторону, но Джисон не спешит. Как Минхо и сказал, ему нужно время, возможно, Хану тоже это не помешает. Не быть с ним рядом подобно пытке. Джисон понимает, что тратит время зря, что вся его жизнь проходит мимо, пока он пытается ухватиться за призрачную вероятность того, что ему ответят взаимностью. Минхо сказал, что ему понравилось, но это не гарантия того, что он прибежит к нему с любовным признанием и кольцом от жестяной банки из-под пива, неприятно царапающим кожу на пальце. Они оба были пьяны и охвачены отчаянием, у друзей такое случается иногда под воздействием алкоголя, чисто дрочка, просто взаимопомощь. У Джисона — разрывающие грудную клетку чувства, у Минхо, как он думает, — легкий способ забыться. Ничего более. В очередной раз дурные мысли закрадываются в голову: не проще ли оборвать все связи, чем тешить себя ложными надеждами? Наверное, если бы в жизни все было так просто, люди не страдали от неразделенной любви. Хан благодарен за то, что Минхо делает вид, будто ничего не произошло, но забыть мерцающую от пота золотистую кожу, ласковые прикосновения к своему телу и сладостные стоны на ухо просто не в его силах. Он мечтал об этом слишком долго, чтобы просто выкинуть это из головы. Прокручивает одни и те же картинки изо дня в день, причиняя себе боль. Они красочные, живые, такие настоящие и желанные… Ну, Джисон ведь уже смирился с тем, что мазохист. После успешно закрытой младшим сессии Минхо зовет Джисона в парк за школой, где они учились. Слишком много стресса от предстоящей защиты дипломной работы, слишком страшно от того, что смотрит на Хана теперь под другим углом. Он этого ему не скажет, но по ночам, кутаясь в простынь, вспоминает дурманящие касания подушечек пальцев: невесомо, бережно, с опаской, словно Ли из дорогого хрусталя или древнего китайского фарфора. Хочется винить за то, что не оттолкнул и позволил, хочется накричать за то, что любит. Минхо не дурак, конечно, замечал неоднозначные взгляды на собственных губах, брошенные будто бы украдкой, видел, как любовались им с утра, когда солнце еще вовсю дремало за горизонтом, чувствовал, как бережно обнимали за талию во сне. Он отгонял от себя эти мысли постоянно, для него Хани — самый близкий и лучший друг, самый драгоценный человек на планете, и Минхо пропустил тот момент, когда из маленького ребенка, нуждающегося в заботе, тот вырос в привлекательного и остроумного парня. Влюблённого в него. Их отношения всегда граничили с тем, что Ли не хочет (страшно ведь) называть. Это не просто дружба, это о чём-то более высоком и духовном, когда понимаешь, что тебе хотят сказать прежде, чем это будет произнесено вслух, когда чужая печаль ощущается, как собственная, и больно так же сильно, словно по рукам и ногам связывают, прижимая лбом к холодной сырой земле. Минхо не может дать этому чувству верное определение, несомненно, они друзья — самые лучшие друзья, — но кажется, словно слова «дружба» недостаточно, чтобы описать эту связь. Его мама всегда говорила о том, что смотрят друг на друга они слишком влюблённо, на что Минхо отмахивался, а Джисон весь покрывался румяными пятнами. Минхо не хочет его любить, ведь любовь может отнять то самое, что они имеют, выстроенное мучительно долгими годами. Они всегда ходили по краю. Ли солжет, если скажет, что никогда не рассматривал Джисона в качестве партнера. Отчего-то кажется, что тот из тех людей, кто отдает всего себя своему возлюбленному, кто держит за руку, когда страшно, кто бережно целует в щеку, когда грустно, кто смахивает слезы, когда паника душит горло, и кто темными ночами, когда одно дыхание на двоих, в первую очередь думает не о своём комфорте, а о том, как доставить самое настоящие удовольствие другому. Наверное, кажется оттого, что Минхо испытал все это на себе. Некоторые говорят, что самые лучшие и доверительные отношения — построенные на дружбе, но Минхо запрещал себе даже думать о таком, выстраивая вокруг толстые каменные стены, чтобы защититься от проникновенного чужого взгляда карих глаз. Он будто пробирается под кожу, ползет медленно по венам, забирается прямиком в сердце и душу, и это пугает. Наверное, Минхо просто трус. Когда в его жизни появляется Крис, все становится проще. Всегда легко любить того, кто первый говорит об этом, кто относится с диким трепетом и плещущейся через край нежностью. Бан Чан хороший, он не шутит дурацкие шутки, как Джисон, не хрюкает, когда валяется на полу в приступе смеха, и не спотыкается на каждом шагу от собственной неуклюжести. С ним легко, и потому правильно. Чан не клеил ему пластыри с котятами на расцарапанные коленки в пятнадцать, не просил научить целоваться «из интереса» в тринадцать, заставляя некрасиво краснеть, не прятался с ним от страшных монстров под одеялом в десять. С Хани тяжелее, он — друг, знает все слабые места и беспокойства, самые сокровенные тайны и страхи, если перешагнуть грань, если посмотреть в ответ так же, как смотрят на него, то можно все разрушить. Минхо этого опасается больше всего на свете. Он скучает по Чану, по его прикосновениям и улыбкам, но ещё больше ему не хватает маленького урагана по имени Джисон, который буквально перевернул его жизнь с ног на голову. Ему даже сложно представить, каково это, жить без Хани, и когда Крис поставил ему ультиматум, он даже ни секунды не думал. Конечно, можно было все обсудить и попытаться донести, что между ними лишь дружба, пусть и такая своеобразная, что нет причин ревновать, но Минхо сам никогда не верил в то, что это лишь. Потому что это всегда было что-то более значимое. В будний день в парке людей не так много, как в выходные, но из-за хорошей вечерней погоды все же многие решили выбраться на прогулку, и Минхо по привычке хочет взять Джисона за руку, зная о том, как ему бывает некомфортно среди больших скоплений людей, но он одергивает себя, вспоминая их совместную ночь. Хан кажется уставшим и вымотанным после сложной сессии, и Ли, наверное, сам выглядит не лучше, у них обоих синяки под глазами и полный хаос в голове. Джисон избегает зрительного контакта и дёргается от каждого взгляда, брошенного в свою сторону. Минхо готов лезть на стены и выть от боли, он винит себя, что поддался искушению, что разрешил любить себя той ночью, и теперь их отношения висят на волоске. Они останавливаются возле каждого ларька с уличной едой, возле каждого тира из дротиков и стенда с игрушками. Неловкость постепенно исчезает, и Минхо позволяет себе улыбнуться, наблюдая за тем, как сосредоточенно Хан пытается выиграть маленькую плюшевую белку. Ему это не удается, и он разочарованно дует губы. Минхо позже покупает ему похожую игрушку, и никакой тир не нужен. Джисон совсем еще ребенок, чуть ли не роняет сахарную вату и облизывает сладкие пальцы, и Минхо не может не смотреть за этим, тяжело сглатывая. Он помнит, как горячо и бережно его эти самые пальцы касались, как доводили до полнейшего безумия и заставляли метаться в кровати, запрокидывая голову. Как можно быть одновременно таким милым и таким соблазнительным? Минхо такого не чувствовал ни с кем и никогда, и, возможно, дело в том, что Джисон любит его сильнее, чем кто-либо. Чтобы отвлечься от созерцания такой дурманящей картины, он переводит взгляд на чужие волосы, в которых купаются и переливаются апельсиновым закатные зайчики. Ветер треплет их совсем немного, но выглядит все равно завораживающе. Минхо всегда считал, что Джисон симпатичный, он ведь не слепой, но после произошедшего между ними он часто ловит себя на том, что откровенно пялится и рассматривает черты лица: ровный нос, нижняя губа чуть пухлее верхней, блестящие глаза с густыми ресницами, теплая улыбка. Наверное, если бы они не были друзьями, то он бы уже давно влюбился. Стоп, что? Кажется, он совсем задумывается, потому что собственная рука уже находится возле чужого лица, а пальцы бережно убирают пушистую челку со лба. Джисон даже перестает жевать сахарную вату — тормозит и смотрит с опаской в ответ. «Черт, Минхо, ты идиот», — проскальзывает в голове, потому что он сам попросил дать ему время, сам бегает кругами, но при этом продолжает неоднозначно прикасаться и давать надежду. Он одергивает себя и откашливается, делая вид, что ничего не произошло. Щеки предательски колет от подкатившего к ним жара. Минхо спешит уйти вперед и не замечает смущенной улыбки. Как и всегда, Ли провожает Джисона до остановки и пытается сконцентрироваться на том, что рассказывает младший (что-то об экзаменах, противных преподавателях и долгожданных каникулах), но мысли возвращают его к одному и тому же. Он уже даже не думает о Чане, от которого днем пришло очередное сообщение с извинениями и просьбой поговорить, лишь внимательно следит за движениями розовых губ и вспоминает о том, как на них ощущался вкус гранатового соджу. Интересно, каково это — встречаться с Джисоном? Скорее всего, не шибко отличается от их нынешних отношений, ведь все вокруг всегда воспринимали их за пару и удивлялись, когда им говорили, что это не так. Разве что можно было бы целоваться и вместе проводить ночи, согревая друг друга, и Минхо уже даже не думает, что его пугает такая перспектива, ведь ощущать вес такого родного тела на своем было до умопомрачительного прекрасно. — Ты меня слушаешь вообще? — Джисон звучит возмущенным, но это больше наигранно, чем по-настоящему недовольно. Минхо быстро кивает, чтобы его не раскусили, хотя понимает, что слишком очевидно глазеет. Наверное, он и впрямь дурак: отводит от себя собственное счастье, потому что боится сделать неверный шаг и потерять самого дорогого человека. Хан тянет хитрое «ну-ну» и продолжает свой рассказ (уже что-то про то, как ему не нравится выбранная им специальность), глаза его задорно блестят, и Минхо рад, что между ними нет сильной неловкости. Джисон обнимает его на прощание, когда приезжает автобус, и теплые ладони невесомо скользят от лопаток к талии, заставляя вздрагивать. Минхо тихо выдыхает, носом утыкаясь в крепкое плечо, и отпускать почему-то совсем не хочется. Словно если отпустишь сейчас, то получится навсегда. — Созвонимся? — Хан отстраняется и улыбается так светло, будто и не злился на него несколькими неделями ранее. — Ага. Минхо легко щелкает его по носу и подталкивает в сторону подъехавшего автобуса, который вот-вот закроет двери. Он еще долго стоит на остановке и пытается понять, когда все успело так поменяться. В ту самую ночь? Возможно, так было всегда. Наступает двадцатое июня, и Джисон ждет Минхо у себя дома. Тот написал, что защитил диплом на «отлично», и не то, чтобы Хан в нем хоть на секунду сомневался. Настроение приподнятое: волнение Ли будто бы передавалось ему самому, и он нервничал все последние дни перед защитой диплома, словно это он заканчивает университет, а не его друг. Друг? Они не обсуждали статус их отношений после того разговора на террасе, и это что-то между отношениями и дружбой, но Джисон рад даже этому: он в своих самых смелых мечтах и представить не мог никогда, что появится надежда на то, что ему ответят взаимностью. Когда Хан невзначай спросил про Чана, Минхо лишь отмахнулся и сказал, что все в прошлом. Конечно, это радует, но где-то внутри мерзкий голос противно шепчет: «Это все из-за тебя». Однако, Джисон себя уже не винит: Минхо не выглядит подавленным или расстроенным. Возможно, они с Крисом решили остаться просто друзьями, он старается в это не лезть, его волнует лишь то, какой ответ Ли даст ему. Минхо появляется на его пороге с огромной счастливой улыбкой до ушей и крафтовым пакетом, в котором лежат чизкейки из пекарни, расположенной через дорогу от его дома. Джисон обнимает его сразу же, чуть ли не снося с ног, и забрасывает поздравлениями. — Я в тебе не сомневался, — он говорит куда-то в шею, руками крепко обхватывая за талию, и чувствует, как его сжимают в ответ. — Спасибо, Хани. Они сидят в зале на диване друг напротив друга, поедая десерт, и Минхо рассказывает ему, как прошла защита, и, оказывается, это вовсе не страшно: комиссия была максимально лояльной. Джисон слушает его как-то вскользь и не может сосредоточиться на словах, потому что взгляд постоянно падает на губы, которые Ли часто облизывает. Он посылает к черту весь мир и тянется к Минхо, прерывая его речь поцелуем. Джисон обожает чизкейк, но, оказывается, этот вкус еще приятнее, если слизывать его языком с мягких губ. Он замечает, что ему не отвечают, и немного отстраняется, чтобы поймать взгляд шоколадных глаз. — Прости, — Джисон смущенно улыбается, пытаясь сгладить неловкую ситуацию, и чувствует, как жар подбирается к его щекам. — Я все испортил, да? Минхо смотрит серьезно и молчит некоторое время, которое ощущается как долгие часы, а потом резко притягивает его обратно, кладя ладонь на затылок, пальцами забираясь в волосы. Поцелуй до невозможности сладкий, и тело буквально плавится под ласкающими прикосновениями, и Джисон в очередной раз не верит, что происходящее — реальность. Его реальность. Минхо шумно дышит, цепляется за его футболку свободной рукой и тянет на себя, чтобы стать еще ближе. Хан кладет ладони на чужие щеки, поглаживая большими пальцами скулы, и целует глубже, захватывая поочередно губы, и счастье разливается в нем ажурными волнами. — Это значит?.. — Джисон нехотя отодвигается, чтобы задать вопрос, от которого зависит очень многое. — Это значит, что ты мне нравишься, — Минхо просто пожимает плечами и дарит свою самую искреннюю улыбку. — Хани, я скажу честно, я не могу пообещать тебе, что мои чувства так же сильны, как и твои, понимаешь? — Но? — Но я хочу быть с тобой, — его успокаивающе гладят ладонями по спине. — Это волнительно, знаешь? Мы всегда были только друзьями, и мне немного страшно, что отношения могут все испортить. Я боюсь потерять тебя. — Но? — Джисон вновь повторяет, нервно кусая нижнюю губу. — Но я хочу попробовать. Облегченный выдох покидает грудь. Да, возможно, это не то, что мечтает услышать каждый влюбленный до беспамятства человек, но Джисон благодарен за честность. Он любит Минхо всю свою жизнь, любит столько, сколько себя помнит, и он понимает, что его чувства куда сильнее — они просятся наружу с каждым днем и рвут его сердце на части. Возможно, то, что испытывают к нему — лишь симпатия или заинтересованность, но Джисон готов рискнуть и попытаться влюбить в себя так же сильно, как влюблен он сам. Он шепчет тихое «спасибо» и вновь тянется к теплым губам, руками обнимая за шею. Ему улыбаются в поцелуй. Минхо определенно стоил того, чтобы его подождать. И если Джисону придется ждать еще, то он готов на это.