Я научу тебя манерам

      Ибрагим Паргалы, великий визирь, властелин умов и покоритель дивана, лежал на животе, прижатый к массажному столу так, будто его собирались разделать на тонкие ломтики.       Над ним возвышался человек-глыба. Настоящий монумент.У этого гиганта даже тень от подбородка весила килограмм пять. — Расслабьтесь, господин, — прогудел тот бархатным басом, от которого стекло в окне едва не треснуло. — Расслабься он говорит, — сквозь зубы процедил Ибрагим. — Да если я хоть немного расслаблюсь, ты мне позвоночник выжмешь, как виноград!       Амбал флегматично хмыкнул и впился пальцами в спину визиря. Где-то внутри Ибрагима жалобно хрустнула кость, и он выдал стон, больше похожий на звук лопнувшего меха. — О, Аллах… Хюррем, будь ты трижды проклята! — выдохнул он, когда гигант перешёл к лопаткам. — Чтобы тебе те же руки разминали шею в аду!       Ответа не последовало. Только равномерное дыхание за спиной и сухое “мм-хмм”, будто тот что-то одобрил. — Слышишь, здоровяк? — Ибрагим попытался приподняться, но был тут же вдавлен обратно. — Я — великий визирь Османской империи! Когда-нибудь ты за это пожалеешь! — Не сомневаюсь, — спокойно ответил тот, вкручивая пальцы в мышцы. — Я тебе голову сниму! — Хорошо. — Я тебе род отрежу! — Понимаю. — Я… я тебя выживу из дворца! — Ваше здоровье прежде всего, господин.       Каждый ответ звучал как насмешка. Ибрагим уже не знал, что его бесит больше — боль или невозмутимость этого мясника. — Что ты мне там делаешь, чертова гора?! — простонал визирь, когда тот неожиданно надавил внизу спины. — Разгоняю застой крови. — Да у меня застой теперь в мозгах, идиот!       Амбал, кажется, усмехнулся. Или то были звуки треска суставов.       Через час пытки визирь выглядел так, будто его размяли катком. Лицо побелело, волосы растрепались, тело покрылось потом, как после боя с янычарами. — Закончили, господин, — добродушно сообщил палач в человеческом обличье. — Завтра повторим. — Завтра?! Да если я доживу до завтра, я тебя собственноручно… — но договорить Ибрагим не смог: амбал уже ушёл, оставив его наедине с телом, которое не слушалось.

***

      Тишина. Только его собственное дыхание да странное урчание, где-то внизу живота.       Сначала тихое. Потом громче.       А потом… — Нет, нет, только не это…       Он приподнялся — и понял, что природа решила добить. Живот бурлил, как котёл с кипящим варевом. — Аллах всемогущий… — простонал он и, покачиваясь, двинулся к выходу.       Коридоры тянулись бесконечно, слуги как назло исчезли, будто Хюррем лично приказала домик опустошить. Каждый шаг отзывался стоном. Пот катился по вискам. — Где же эти чертовы двери…       Он нырял из зала в зал, пока, наконец, не наткнулся на знакомую резную дверь.       Рай. Туалет.       Но — замок. Тяжёлый, наглухо. — О, великолепно! — прорычал Ибрагим, хватаясь за живот. — Вот она, божественная справедливость!       Пару секунд он колебался, а потом взгляд пал на стоящую у стены огромную вазу — подарок персидского шаха. Тонкая роспись, цветы, золото по краю. — Простит меня Аллах… — выдохнул он и, сжав зубы, подхватил вазу.       Через минуту охотничий домик содрогнулся от звука, который лучше бы не описывать словами. А ещё через две — Ибрагим стоял, обессиленный, глядя на своё "произведение".       Он вдохнул, выдохнул, устало усмехнулся. — Ну что, Хюррем, — прохрипел он. — Ты победила… сегодня.       Он отставил вазу обратно, вытер лоб рукавом и добавил: — Но завтра я сделаю из тебя ковёр, клянусь всем, что свято!

***

      Хюррем сидела у зеркала, лениво крутя в пальцах жемчужную серёжку и потягивая чай.       В дверь осторожно постучали. — Войди, — произнесла она, не оборачиваясь.       На пороге появилась служанка, бледная, с видом человека, который вот-вот сообщит новость, за которую обычно отрубают головы. — Говори, — спокойно произнесла Хюррем, глядя в отражение. — Только не вздумай падать в обморок. — Госпожа… — девушка сглотнула. — С… с Визирем приключилось… нечто. — Нечто? — Хюррем приподняла бровь. — Надеюсь, он не умер? — Нет, нет! — заторопилась та. — Просто… Э-э… после массажа ему стало плохо, и он… заблудился… — Заблудился? — Хюррем усмехнулась. — Невероятно. Вижу, травы действуют не только на тело.       Девушки замялась. — И, кхм, не найдя выхода… господин… воспользовался… одной из ваз из персидской коллекции.       Наступила тишина.       Гробовая.       Затем Хюррем тихо выдохнула, как будто сдерживая смех, и наконец сказала: — Вазой, говоришь? — Д-да, госпожа. С той самой, что стоит у северной галереи. — Ах, да… с голубыми птицами и золотыми лотосами? — Именно она.       Хюррем на секунду прикрыла глаза, потом взяла веер и лениво взмахнула им, будто отгоняя запах чужой глупости. — Передай, чтобы эту вазу срочно убрали из этого дома, — сказала она, сладко растягивая слова. — И чтобы слуги не смели называть её персидской. С этого дня — вазой визиря.       Служанка прикусила губу, чтобы не рассмеяться. — Да, госпожа. — И ещё… — Хюррем наклонилась вперёд, глядя в зеркало, где в отражении сверкнули глаза с лукавым огнём. — Пусть здесь и по дворцу в Топкапы распустят слух, будто вазу разбили. Чтобы никто… никогда не пытался заглянуть внутрь. — Поняла.       Хюррем встала, поправила шелковый пояс и направилась к окну. На дворе, среди мрамора и фонтанов, виднелся силуэт Ибрагима. Он шёл медленно, гордо, но чуть прихрамывая — видно, последствия “великого массажа” ещё давали о себе знать.       Хюррем посмотрела на него, не скрывая усмешки. — Ах, Визирь, — прошептала она, — Ты хотел оставить след в истории… Что ж, теперь у тебя даже свой сосуд.       Она рассмеялась — тихо, почти нежно, но в этом смехе звенел холод стали.