сборник

шесть трезв, рионо тоже. и это важное уточнение. в глазах мелькают звездочки, от волнения, от запаха старины и плесени, от пыльного пола. шесть идёт впереди, его шаги не громче шепота, ноги длинные-длинные и шаги большие-большие, он непривычно тихий. рионо он на мгновение кажется печальным, но лишь на мгновение. дом, нет скорее особняк, угрюмо пустой: зеркала завешаны тканью, с воздухом вдыхаешь пыль, сквозняки ходят по полу. место ощущается остывающим трупом, в стенах теплятся отголоски жизни, угасшие воспоминания, но тут пахнет кровью и сердца у него не осталось. холодный пол режут большие квадраты плитки, синие и серые, как грязь под ногтями. рионо идёт не наступая на линии между ними, смотрит себе под ноги, из-за того что по сторонам боязно, шесть же словно специально не пропускает стыков, смело ставит ботинок между синим и серым квадратами, кажется что мир разойдётся по швам между плитками, прямо у него под ногами. дверь распахивается, рионо, отвлеченный от рассуждений, не может понять шесть ее открыл или ветер. комната отличается от остальных, вырванное сердце, которое ещё внутри. в углу односпальная кровать, на полу пушистый ковёр, по стенке два мягких кресла с слишком большой спинкой, в одно из которых заваливается шесть, закинув ноги на подлокотник и раскинувшись, как марионетка без ниток. рионо поддаётся искушению, садиться на пол, подле кресла и кладёт голову к шесть на бедро. лунный свет льётся из окна, шесть весь сжимается под этим прикосновением, но молчит, и сказать решает рионо - мы здесь из-за…? - из-за анарин голоса звучат неестественно в такой густой тишине, по коже проходят мурашки. тяжёлый выдох повисает между ними, рионо запускает руку в ворс, хватается за него как за последнюю соломинку и поднимает глаза на шестерку, свои большие грустные глаза, и шепчет - все всегда из-за анарин анарин покончила с собой меньше года назад, и у рионо язык не поворачивается назвать ее своей возлюбленной, анарин - возлюбленная всего мира, он старается не быть эгоистом. леди, как ласково ее именует рионо, была всем. вот так просто. нельзя уместить в словах ее всеобъемлющий, и тут же рассыпающийся на воду, образ, хотя многие пытались. ходя по библиотекам пансиона, бескрайним, с потолками до неба, рионо забрёл в отдел целиком посвящённый анарин де анарин первой, ее лиловым струящимся кудрям, румяной коже, мягким и тёплым рукам, темным насыщенным глазам. леди была такой хорошей. там были шкафы и шкафы наполненные книгами о ее доброте и красоте, величестве и мягкости, стихи на отдельных листах, собранные в папки и зачастую безымянные, портреты, аккуратно свернутые, в ящиках под книжными полками; рионо не знает было это актом самолюбования или уважения к авторам воспевающим ее, но он прочитал каждую запись, посмотрел каждый портрет и был разочарован. это все эпитафия, над похороненным моментом. он слишком много думает. сейчас рионо в опустевшем особняке, ведёт себя откровенно бестактно, все ещё нуждающийся в утешении и такой нежный в лунном свете. леди была такой хорошей, думает рионо, когда шесть запускает руку в его волосы, проводит к затылку и тянет атласную ленту на себя. волосы цвета лунной дорожки на воде и звёзд рассыпаются по плечам, руки шесть такие мягкие, когда он убирает пряди с лица. рионо неотрывно смотрит в темные глаза, леди была такой хорошей, румяные костяшки пальцев на периферии, леди была такой хорошей, вьющиеся волосы выбились из-за ушей, леди была такой хорошей. - леди? силуэт в кресле ломано сгибается, какие-то руки поднимают голову рионо за подбородок, какие-то глаза смотрят так ужасающе внимательно, какие-то волосы смешались с его, дыхание чувствуется на коже. - если хочешь рионо моргает. у шесть холодные, острые руки, глаза светлее неба в полдень, кожа бледная, волосы прямые-прямые. это отвратительно ясно сейчас, каждая деталь по отдельности впивается в кожу. шесть все ещё очень близко, рионо протягивает руку, невесомо касается и в нем проскакивает искра садистского удовольствия, когда плечи голубоглазого напрягаются, челюсть сходить плотнее. - легко быть смелым если это не твоя история, да? лицо шесть искажается, как водой окатило, он льнет назад, к необоснованно огромной спинке кресла, его волосы электризуются - преддверие молнии. он почти стыдливо отводит взгляд, но на тонких губах играет улыбка.