Мэйхуа

      Больше всего Лань Сичэнь боялся, что его брат повторит судьбу своего отца — свяжет жизнь с человеком, который запятнает себя и свою честь ужасными поступками. И потому, когда весь мир заклинателей объявил Вэй Усяня безумцем и отступником, встревожился, видя метания Ванцзы, по-прежнему защищавшего своего друга. Сичэнь столько раз пытался образумить брата, даже тогда, когда после гибели Старейшины Илин Ванцзы пошёл против всех и был за это жестоко наказан. Но брат был несгибаем, упрям и верен своему сердцу. И пусть смерть Вэй Усяня стала для Ванцзы сильным ударом, его воля и преданность помогли ему выстоять и, в конце концов, обрести спокойствие и гармонию в душе с возвращением потерянного друга.       Но кто мог подумать, что подобное случится с ним самим? Кто мог подумать, что правда о Цзинь Гуанъяо, его названом брате, так сильно подкосит Лань Сичэня, что он настолько потеряет веру в мир и людей, что больше не сможет видеть их и, как и в своё время отец, предастся уединённой медитации? Интриги, которые плёл А-Яо за его спиной, убийство старшего брата, а главное, ложь самого близкого человека — всё это разорвало сердце Сичэня на части. И чтобы оно перестало кровоточить, пришлось заковать его в лёд отчуждения. Он сам, своей рукой казнил человека, которого называл братом, которому доверял безгранично и слепо, и сам был готов умереть вместе с ним. Но у него был долг главы клана, был брат, и Сичэнь не мог поступить так эгоистично и трусливо.       С тех пор в его душе и сердце поселилась зима.

***

      После смерти Цзинь Гуанъяо, Ванцзы стал новым Верховным заклинателем и добровольно взял на себя ещё и обязанности главы клана вместо брата. Сичэнь сожалел о том, что столько взвалил на него, но не мог ничего с собой поделать. Мир потерял для него всякие краски, не было ни сил, ни желания вновь встретиться с людьми, в которых он, казалось, навеки потерял веру.       Цзэу-цзюнь коротал бесконечные, похожие один на другой дни в своей ханьши, проводя время в медитации или за игрой на гуцине или сяо. Иногда к нему приходили брат или дядя — единственные, кого всё ещё подпускал к себе Лань Сичэнь. Он видел, что они беспокоятся о нём, и чувствовал себя бесконечно виноватым перед ними. Но ни Ванцзы, ни дядя Цижэнь ни словом, ни действием не упрекали его, и он был благодарен им за это. Все они верили, что настанет день, когда сердце Сичэня успокоится, и он вернётся к прежней жизни.       Но спустя около года после ухода Лань Сичэня от мира, у него неожиданно появился новый гость.       Это случилось зимой. Был уже вечер, и Цзэу-цзюнь был занят тем, что играл на гуцине, когда кто-то нарушил тишину его покоев.       — Кто здесь? — спросил Сичэнь, не отрывая рук от струн инструмента, уже готовый попросить незваного гостя уйти и не тревожить его уединения. — Выходите, не прячьтесь.       Послышался звук неуверенных маленьких шагов, и, подняв голову, Сичэнь увидел маленькую девочку лет семи. Она остановилась посередине комнаты, кутаясь в белые одеяния ордена Лань. На голове была аккуратно повязана налобная лента, из чего Цзэу-цзюнь сделал вывод, что новую ученицу уже приняли в клан. Выражение лица девочки было испуганным. Она вежливо поклонилась.       — Простите за вторжение, — пролепетала малышка. — Я заблудилась, а на улице холодно. Можно я здесь погреюсь и подожду, когда меня найдут?       Отказать ребёнку Сичэнь не смог. Даже заставил себя сдержанно улыбнуться ей и кивнул, разрешая.       — Можно. Только не шуми.       Поблагодарив его, девочка села на циновке у окна и, действительно, затихла. Сичэнь же продолжил музицировать. Музыка увлекала его, в ней он находил утешение, полностью растворяясь в звуках. И потому вздрогнул от неожиданности, когда услышал тихий всхлип. Цзэу-цзюнь открыл глаза и от удивления перестал играть, увидев, что его маленькая гостья сидит, зажав ладошками рот и изо всех сил пытается не заплакать, хотя её лицо было залито слезами, а плечи заметно дрожали. Представшая перед ним картина словно выбила почву у него из-под ног, и он растерялся.       — Почему ты плачешь? — спросил он и тут же пожалел об этом, потому что девочка тут же зажмурилась, а стоило ей отнять руки от лица — расплакалась.       — Мелодия… Она очень красивая, — сквозь рыдания пыталась ответить малышка. — Только очень… очень грустная. И я… не хотела… вам мешать! — выпалила она и совсем разрыдалась.       Сичэнь растерялся окончательно, почувствовав себя виноватым. Встав из-за столика, на котором лежал гуцинь, он подошёл к девочке и, присев рядом, неловко погладил её по голове. Слёзы этого ребёнка опечалили Цзэу-цзюня, он не знал, как её успокоить. По всей видимости, у девочки была очень чистая, чуткая и ранимая душа, раз звуки циня настолько затронули её маленькое сердце, передав ей его печаль. Но дети не должны страдать за взрослых. Это только его боль, и он не должен перекладывать её на чужие плечи, а тем более, столь хрупкие.       — Не волнуйся, я не сержусь, — мягко попытался Сичэнь успокоить малышку словами. — Не плачь, мне тоже теперь грустно.       Удивительно, но это подействовало. Правда, не надолго: попытавшись сдержать себя, девочка, в конце концов, заплакала ещё сильнее. Нужно было как-то её отвлечь. Но как? Взгляд сам собой упал на гуцинь, и Сичэнь подумал, что это может сработать.       — Пойдём, я кое-что покажу тебе, — так же мягко позвал он девочку, поднявшись и осторожно и ненавязчиво взяв её за руку. Малышка послушно встала, принявшись свободной рукой тереть лицо, и Сичэнь повёл её к столу. — Хочешь попробовать?       Как он и думал, девочка тут же заинтересовалась и перестала рыдать, и закивала головой, всхлипывая.       — Тогда перестань плакать. Цинь не любит воду.       И малышка принялась спешно вытирать рукавами лицо. Глядя на это безобразие, Цзэу-цзюнь дал ей платок.       — Разве учитель Лань не говорил, что к одежде следует относиться бережно? — немного укорил её Сичэнь.       — Говорил, — стыдливо ответила девочка, вытирая слёзы уже платком.       Сичэнь не стал больше давить на неё и, дождавшись, когда она окончательно успокоится, усадил её на подушку перед гуцинем, а сам сел рядом. Он показал ей простую и короткую мелодию, с которой начинали обучаться игре на цине все адепты ордена. Цзэу-цзюнь ожидал, что ей понравится, но такие сильные восторг и предвкушение, вспыхнувшие живым огоньком в глазах ребёнка, заставили его уже искренне улыбнуться, и он почувствовал, как потеплело в его груди.       Сичэнь показал ей, как нужно держать руки, как касаться струн. И всё равно первый звук, извлечённый девочкой, оказался резким — она слишком сильно дёрнула струну. Сичэнь покачал головой и ещё раз показал. В этот раз получилось немного лучше, но всё равно резко. Девочка снова зашмыгала носом, и Цзэу-цзюнь взял её руки в свои, аккуратно прикоснувшись её пальцами к струнам, а затем попросил её повторить снова. Радость на её лице, когда звук получился чистым и мягким, была непередаваемой, и Сичэнь снова улыбнулся, почувствовав, как стужа, поселившаяся в его душе, стала отступать.       Так они играли ещё около часа, пока Сичэнь не заметил, что малышка начала засыпать — близилось время отбоя. Тогда он осторожно, чтобы не потревожить, взял её на руки и понёс к софе, чтобы уложить её, а затем найти кого-то, кто мог бы её забрать. Девочка сонно зашевелилась и обняла его за шею, пробормотав: «Папа».       Сичэнь замер в растерянности. Было ясно, что она сказала это неосознанно, но что-то в его сердце ёкнуло, лёд на его сердце дал трещину, а он не знал, как отреагировать на это. Стоило сделать вид, что не услышал, но он не смог.       И именно такого — растерянного и задумчивого — застал его Вэй Усянь. Поклонившись, он указал флейтой на малышку.       — Цзэу-Цзюнь, простите, если Си Фэн потревожила вас, — начал он, но Сичэнь покачал головой, взглядом прося говорить тише. — Она снова потерялась, и я с ног сбился, разыскивая её. Четыре месяца прошло, а она всё ещё не научилась ориентироваться в Юньшэне.       Появление супруга Ванцзы, ставшего одним из наставников в Облачных глубинах, вывело главу клана из замешательства. Он всё же уложил девочку на софу, а затем обратился к Вэй Усяню.       — Господин Вэй, не нужно извиняться. Эта девочка ничуть мне не помешала. К тому же, территория Облачных глубин большая, ребёнку, вроде неё, требуется достаточно много времени, чтобы изучить местность и запомнить все места и дороги. Вечером в темноте легко заблудиться. Но позвольте узнать, откуда здесь этот ребёнок?       Вэй Усянь бросил короткий взгляд на быстро уснувшую девочку, а затем попросил:       — Мы можем выйти наружу?       Сичэнь жестом указал в направлении двери, и, когда они оказались на улице, Вэй Усянь начал рассказывать.       — Мы нашли Си Фэн во время ночной охоты недалеко от Мэйшань примерно четыре месяца назад. Эта девочка — сирота из разорённого и уничтоженного клана Ян. Нам рассказали местные, когда она едва не стала жертвой гулей, а Сычжуй с Цзинъи вырвали её из лап монстров. Её клан выступил против смотровых башен, которые разработал Цзинь Гуанъяо, а через некоторое время туда явился Сюэ Ян и устроил резню. Си Фэн удалось выжить, потому что она уснула на мельнице среди мешков с мукой, и Сюэ Ян её не заметил. Её забрал к себе деревенский лекарь, и она жила у него, но незадолго до нашего прихода он умер, и она сталась одна. Когда мы пришли в ту деревню, она вцепилась в Сычжуя и стала просить забрать её с собой. Мы никак не могли отцепить её, пока не пообещали ей то, чего она хотела. Учитель Лань согласился взять её ученицей.       Рассказ Вэй Усяня сделал Сичэня задумчивым. В то, что несогласие небольшого клана с проектом А-Яо и появление там Сюэ Яна — случайное совпадение, он уже не верил. Тогда А-Яо не стал отрицать, что он устранял тех, кто прямо или косвенно мешал осуществлению его планов, и причин сомневаться в том, что Сюэ Ян устроил резню не по собственной прихоти, уже не было. Сичэнь обернулся в сторону ханьши, где спала эта девочка. Выходит, она — ещё одна жертва интриг, чудом спасшаяся от гибели. При мысли о том, что её могла постигнуть куда более печальная судьба, в груди что-то болезненно сжалось, и Сичэнь закрыл глаза, сосредотачиваясь на дыхании, чтобы успокоиться.       — Как тесно переплетаются судьбы, — с горечью произнёс он, взяв себя в руки. — Смотровые башни начали строиться четыре года назад. Выходит, когда убили её семью, ей было…       — Верно. Ей было чуть больше трёх лет, — кивнув в ответ, сказал Вэй Усянь. —Цзэу-Цзюнь, уже поздно. С вашего позволения, я заберу её и отнесу к остальным ученицам.       — Да, разумеется, — согласился Сичэнь с неудовольствием. Почему-то ему не хотелось, чтобы это дитя покинуло его. Впервые за год он был действительно рад гостю. И когда Вэй Усянь, держа на руках малышку, уходил прочь, какое-то щемящее чувство не давало ему спокойно уйти обратно в дом. И едва услышав тихий сонный голос, он обернулся.       — Цзэу-цзюнь, — сонно позвала Си Фэн, — можно я ещё приду?       И Сичэнь снова не сумел ей отказать. И не захотел.       — Я не возражаю. — И обратился к Вэй Усяню. — Господин Вэй, пусть Ванцзы приводит её с собой, когда будет навещать меня. Я буду рад.

***

Сначала Си Фэн приходила только вместе с Ванцзы. Сичэнь видел, что она побаивается его брата, который постоянно одёргивал девочку, напоминая о приличиях. Та недовольно морщилась, но затихала и, пока братья разговаривали друг с другом, с разрешения Сичэня упражнялась в игре на гуцине. Ванцзы увидел в ней потенциал и предложил начать обучать её музыкальным техникам ордена. Цзэу-цзюнь согласился, но пожелал учить её сам. Ванцзы был удивлён, но спорить не стал.       А вскоре малышка сама запомнила дорогу до ханьши главы клана и стала приходить почти каждый вечер. И это нисколько не причиняло неудобств Цзэу-цзюню. Напротив, каждый день с самого утра он стал ждать наступления вечера, когда девочка освобождалась от занятий и тренировок и приходила к нему, чтобы играть на цине или гулять во дворе. Лань Цижэнь поначалу был недоволен, но заметив изменения, происходившие с племянником, стал закрывать глаза на эти занятия, а после всерьёз интересовался успехами ученицы.       Си Фэн стала лучом света в царстве вечной ночи Лань Сичэня. Она прогоняла тучи из его души. Словно рассветное солнце, грела и всё больше и больше растапливала лёд в его сердце.

***

      — Я хочу удочерить эту девочку, — сказал Сичэнь пришедшему к нему Лань Цижэню, спустя два месяца после первой встречи с Си Фэн. Тот едва не подавился чаем, услышав это.       — Ты уверен? — дядя нахмурился и отставил пиалу на стол, сложив руки на коленях. — Это очень серьёзный шаг. И ты не сможешь больше скрываться ото всех.       На что Сичэнь пожал плечами, едва заметно улыбнувшись.       — Значит, пришло время моему уединению закончиться. Я готов вновь взять на себя свои обязанности, а также заботу об этом ребёнке. Дядя, вы же понимаете, что я уже вряд ли смогу найти спутницу на пути самосовершенствования. Однако одиночество всё же тяготит меня, а эта малышка, — он с нежной улыбкой посмотрел в окно на игравшую во дворе на гуцине Си Фэн, — подарила мне силы и смысл жить дальше. Она — подарок Небожителей, не иначе.       Учитель Лань задумчиво провёл рукой по своей бороде и после недолгих раздумий согласился.       — Раз ты так уверен в этом, будь по-твоему. И я рад, что ты вернулся.

***

      — Цзэу-цзюнь! Там, в саду! Скорее!       Си Фэн, едва прибежав к ханьши, вбежала внутрь и потянула Сичэня за рукав на улицу. Запыхавшаяся и раскрасневшаяся от бега, она выглядела, будто растрёпанный снегирь, и прямо-таки лучилась от восторга. Лань Сичэнь, тихо рассмеявшись, напомнил ей о правилах, но кисть, которую в тот момент держал в руках, отложил и пошёл туда, куда его вела Си Фэн.       — Что случилось? — спросил он по дороге, а потом и сам увидел, что привело девочку в такой восторг.       Во дворе чуть припорошённые снегом распустились нежно-розовые цветы дикой сливы — первый дар весны.       Си Фэн смотрела на это великолепие, не отрывая глаз, и восторженно смеялась. Сичэня обуревал тот же восторг, и он не стал вновь напоминать девочке о правилах ордена. Ведь ему самому хотелось смеяться, как ребёнку.       — Это мэйхуа, — сказал он, наконец, когда Си Фэн перестала смеяться и спросила, что это за чудесное дерево. — Дикая слива. Она зацветает самой первой, когда ещё лежит снег. Пойдём в дом. У меня есть кое-что для тебя.       Девочка не могла решить, чего ей хочется больше — остаться и любоваться цветами или узнать, что приготовил Цзэу-цзюнь. Но, всё-таки, рассудила, что чудесное дерево никуда не денется, и послушно пошла в дом. Там Сичэнь сел за стол и подозвал к себе девочку, жестом указав ей сесть рядом.       — Скажи, Си Фэн — это имя, данное тебе при рождении? — спросил он, взяв в руки кисть.       — Да, — кивнула девочка озадаченно.       — А имя в быту?       Си Фэн пожала плечами.       — Наверно, у меня его нет, — ответила она и повернулась к Цзэу-цзюню. — А почему вы спрашиваете?       — Смотри, — ответил ей Сичэнь, окуная кисть в чернила, а затем выводя на чистом листе бумаги первый иероглиф: «晓», — «Сяо». Это значит «рассвет». До того, как ты заблудилась и впервые пришла в мой дом, в моей душе царила бесконечная ночь. Но она закончилась с твоим появлением, как заканчивается на рассвете с появлением солнца. Ты принесла мне рассвет.       Затем он написал другой иероглиф: «梅».       — «Мэй», — прочитал он, и Си Фэн догадалась:       — Как «мэйхуа»?       — Да, как «мэйхуа», — подтвердил Сичэнь, тепло улыбнувшись. — Как эти цветы, пробиваются сквозь снег и мороз, побеждая их, несут первую весть о наступающей весне, так и ты, даже не заметив этого, пробилась сквозь холод и лёд, сковавшие моё сердце, растопив их, вновь подарив ему весну. теперь прочти всё вместе.       — Сяомэй, — протянула девочка и медленно повторила, будто пробуя на вкус новую сладость, и вдруг оживилась. — Мне нравится. А что это?       — Это твоё имя в быту, — улыбнулся Лань Сичэнь и достал из рукава цянькунь белую ленту с вышитым на ней узором из облаков. — С этого дня ты — моя приёмная дочь. Лань Сяомэй.       Девочка сидела почти не дыша, пока Цзэу-цзюнь менял простую белую лобную ленту клана Лань на новую — родственную, и смотрела на него широко распахнутыми глазами, в которых Сичэнь, к своему удивлению, заметил слёзы.       — Почему ты снова плачешь? — спросил он растерянно, пытаясь понять, что сделал не так, чем мог её расстроить. Но ответ оказался неожиданным.       — Я вас люблю, отец! — воскликнула девочка и обняла его. Лань Сичэнь облегченно выдохнул и улыбнулся, прижимая ребёнка к себе.       — И я люблю тебя, малышка Сяомэй.       Последний лёд в его сердце растаял, и оно расцвело, подобно тем самым цветам дикой сливы. Зима в душе, наконец, закончилась.