Он ушёл

      Люциус тихонько постукивает тростью по ножке стола рядом. Когда-то теплый воздух рядом с ним сейчас был подобен лаве. Неугомонный, слишком резкий, чтобы считать это нормальным.       И как бы он не пытался успокоить, в голове все раз за разом появляется одна и та же фигура в чертовой клетчатой тряпке на шее. Тогда он не понимал этого. Ему нравилось в том смертном все. Подбитые от постоянной работы руки, слегка грязное лицо, запутавшиеся пряди волос и…. Добрая улыбка.       Как бы Люциус не обижал его, как бы не подшучивал. Он ему продолжал помогать и улыбаться ему так, как никто раньше.       Его боялись и уважали, никто не мог говорить с ним на равных кроме Воланда. Только он, всех остальных бы ждала мгновенная смерть.       Наверное, так на него повлияли года, что он прожил в Даливарике. С момента того «освобождения» прошло немало лет. Уже успело смениться несколько сезонов, а Айко стала настолько большой, что Люциусу иногда кажется, что она и его не прочь съесть. От той маленькой змейки, способной уместиться у него на плечах ни осталось и следа.       Лишь опасный жёлтый питон, что мог проглотить его целиком. — Айко, ты помнишь того клетчатого смертного, что когда-то спас тебя от голода? — Люциус медленно опускает руку на голову змеи, что так удобно устроилась рядом.       По щекам медленно катились слезы и он действительно не мог понять, почему на сердце было так тяжело.       Словно его грудь была сдавлена камнями, словно железный голем упал и не смог подняться, придавливая Люциуса к земле все сильнее и сильнее.       Даже воздух стал холоднее, словно Люциус умирал, переставая греться. Тяжесть была противна, заставляла сердце метаться из стороны в сторону в надежде спастись от давящей неизвестности.       Хотелось рвать и метать. Вырывать себе волосы, кричать до потери голоса, но… Он держался, держался и собирал всю боль в один огромный ком, как для снеговика.       И все же, этот ком никогда не сможет держать боль вечно в одном большом куске. В какой-то момент он все же развалится на части, заставляя понять, что все идёт точно не так, как того хочет душа.

***

— Бастиан, я хочу встретиться с Лололошкой.— было непривычно обращаться к старику по имени.       Спустя столько лет он стал ещё меньше. Плечи стали опускаться, больше не держались ровно. Борода больше походила на полотно шерсти и содержала в себе кусочки трав. Так же на носу виднелись очки, а чтобы ходить ему теперь нужна были трость. — Не получится.— вздыхает старый волшебник и отпивает из кружки чай. — С чего это вдруг? У вас же есть кана... — его наглым образом перебивают, громко стукнув чашкой о блюдце. — Они никогда не будут способны открыть миры, что находятся далеко от нашего. — в голосе Бастиана чувствовалась усталость и печаль, словно он и сам был не прочь попробовать найти клетчатую тряпочку.       Люциус замолк, прикусив губу и отводя взгляд в сторону. Лишь тихое шуршание животных Бастиана разбавляло эту неловкую тишину. — Идём. — резко и немного дёргано подскакивает старый маг и выходит из дома.

***

      На полянке под корнями великого древа стояло несколько могил. Старые, но довольно ухоженные.       Это место не было таким ярким как обычно. Скорее тусклым и серым. Даже звуки словно отходили на задний план оставляя место мыслям и тишине. Лишь тихое завывание ветра под корнями, да шуршание листьев.       Сейчас они стояли перед двумя могильными плитами, на одной из которых лежала потрёпанная звёздная кирка.       Бастиан вздохнул и в последний раз взглянул на могилу рядом с могилой его друга. — Он ушёл от нас. И он больше никогда не вернётся.       Люциус остался стоять перед непримечательной могилой на которой был выцарапано такое странное и непривычное для этого мира имя. Лололошка.       Люциус падает на колени и все же кричит, склоняясь перед могилой. Лепестки цветов, что держал в руках бывший полубог ада разлетелись по округе, подхватываемые сильным ветром здешних мест.       И лишь тишина была ответом на истошные рыдания и мольбы вернуться.       Нет.       Люциус вернётся к этому чертовому смертному.

***

      Перед третьей могилой свернулась змея. В красных глазах читалась тоска и сожаление. Возможно, этому невинному созданию было сложно принять то, что её хозяин больше не возьмёт ее на руки. — Пойдём, Айко.— Старичок заканчивает протирать имя на могильной плите и то было « Люциус».