Диди, моя прелесть

      Время на островах своенравно — то пролетает мгновенно, то тянется словно густая карамель. Кэйа наслаждается и тем, и тем. Он любит солнце. Любит море. Любит тёплые бессонные ночи. Правда, с тех пор как отец — мастер Крепус — последний раз вывез их с Дилюком на отдых, сам Кэйа приближается к побережью только если того требуют дела. Да и что искать одинокому человеку в месте, будто специально созданном для беззаботных детей и влюбленных?..       Может, только сожаления.       Однако здесь, среди друзей, Кэйе по-настоящему хорошо. Тревожит его только Дилюк, который мечется от жажды близости и шутливых — по-настоящему шутливых, в кои-то веки! — перепалок к мрачному молчанию. Добром такие качели не кончатся. Вероятно, полыхнет не так сильно, как той ночью, но...       Поправив повязку, Кэйа направляет волноход к неприметной бухте под отвесной скалой, с вершины которой минутой раньше взвился огненный феникс. Губы трогает улыбка. В самом деле, почему бы не представить себя благородным пиратом? Горячий полуденный ветер треплет волосы, шумят волны, скрипит штурвал… До конца погрузиться в фантазии мешает разве что неумолимое течение мыслей. Кэйа думает о страсти, охватившей Дилюка в самом начале отдыха, и теперь неуклонно сходящей на нет.       «Это закономерно — терять интерес к утехам ради утех».       Губы ещё улыбаются, а по груди расползается холодная горечь.              Полоса выжженной травы тянется до самого обрыва. Дилюк сидит на опалённом камне — и когда оглядывается, заслышав шаги, его и без того недоброе лицо темнеет окончательно.       «Он ждал не тебя».       Кэйа усмехается. Конечно, волноходом здесь чаще всего пользуется Итэр.       — Что-то срочное?       — Как сказать. Увидел твой сигнал и подумал: вдруг ты заскучал?       Дилюк фыркает. Бледный, уставший, с запавшими глазами... Чёрная рубашка, старая и выцветшая, только усиливает чувство, что он не просто горит — сгорает. Сегодня его волосы собраны высоко. Эта прическа неприятно напоминает Кэйе о давно ушедших днях.       — Нет, — отвернувшись, Дилюк бросает: — Оставь меня.       — Ты не появляешься в главном лагере третий день, — Кэйа встает за его спиной. — И в дальнем тоже не ночуешь.       — Хочу побыть один.       — Джинн с Итэром волнуются.       — Скажи им, я в порядке.       — Но ты не в порядке.       — Это не твоё дело, — Дилюк упрямо смотрит в морскую даль.       Кэйа молчит. И не уходит.       «На этот раз ни шагу назад».       Если под видом пляжной интрижки скрывается одна только месть за разбитое некогда сердце — Кэйа примет это. Если же долгое владение Глазом Порчи не прошло даром, и Дилюк, необратимо повредившись рассудком, теперь утешается, унижая других, — Кэйа примет это тоже. Какой бы неприятной ни была правда, он узнает её. Не может не узнать. Не имеет права. И не только из-за нескольких безумных ночей, когда они снова не слезали друг с друга и шептали в палатке любовные глупости, когда вместе плавали в ночном море, а потом обнявшись грелись у костра и соревновались в поисках созвездий.       «Если один становится чудовищем, другой должен проявить милосердие».       Мать повторяла это каждый раз — перед тем как обнажить меч. И надеялась, что выбрала того, чья рука не дрогнет даже в самый жуткий час. Как многие наследники благородной крови, она была высокого мнения о людях своего народа.       «Но если я так же слаб, как мой родной отец?..»       — Ты ещё здесь? Убирайся.       В голосе Дилюка звучат опасные нотки.       — С кем ты дрался? — будто бы невзначай спрашивает Кэйа. — Не заметил останков, пока поднимался.       — Что непонятного в слове «убирайся»?       Дилюк уже еле сдерживается, и Кэйа перебирает в голове все его внезапные атаки. Если начнётся поединок, прошлый раз покажется обоим детским лепетом.       «Пора. Вынуди его явить истинное лицо».       — Непонятны причины, — холодно произносит он, — по которым твоя милость и твой гнев меняются местами.       Хворост брошен на тлеющие угли, и пламя взвивается в ту же секунду, грозя опалить лицо.       — Причины? — рычит Дилюк, подпрыгнув. — Не слишком ли много ты возомнил о себе, Кэйа Альберих?! Вот главная причина!       Он в бешенстве сжимает кулаки, в его глазах жажда убийства, но вот голос — таким тоном высказывают обиды, а вовсе не приглашают на дуэль.       — Эм-м…       — Если думаешь, что достаточно блеснуть знаниями астрономии и сунуть льстивый язык в…       Сглотнув, Кэйа делает шаг назад. Разум, ещё мгновение назад полный мрачных планов и догадок, заполняется старым страхом. Настоящим ужасом: что ни делай — в лучшем случае окажешься бесполезным, а в худшем — всё навсегда испортишь. Волю убивает смятение. Словно Кэйа снова маленький мальчик, у которого нет власти ни излечить проклятие матери, ни утешить родного отца, ни оправдаться перед ним. Он судорожно накрывает рукой Глаз Бога, от которого по бедру расползается безучастный ко всему холод. Уж лучше заледенеть или сразиться со всеми исчадиями Бездны, или пропасть как угодно ещё — лишь бы никогда больше не чувствовать себя виноватым.       «Не поддавайся, Кэйа. Ты видел как действительно сходят с ума. Ты можешь отличить безумие от обычного гнева. Гнев исчезает, если исчерпан повод».       — Поверить не… Чтобы снова… Доверился… После всего что…       Дилюк глотает слова. От злости ему тяжело дышать, зрачки в застывших глазах — огромные. Он дёргает ворот рубашки, и ткань с треском расходится по шву. Дело плохо. Кэйа лихорадочно вспоминает последние совместные ночи, прикидывая, что именно Дилюк мог расценить как предательство доверия.       Догадка вспарывает мысли ледяным шипом.              — Не против, если на сегодня сделаем перерыв?       — Перерыв? — Дилюк отвлекается от своих мыслей.       Встрепанный, утомлённый ночью любви и уже немного сонный, в лучах рассвета он похож на сладкую грёзу. Меньше всего на свете Кэйе хочется уходить сейчас. Но обещание есть обещание.       — Наш гений-алхимик заскучал и выдумал новые испытания. Будет использовать меня в качестве рабочей силы и подопытного слайма. Зная размах его мыслей, надеюсь, мы управимся хотя бы к завтрашнему утру.       Дилюк фыркает.       — Да ладно тебе, зато потом всем будет весело!       — Мне не интересны детские игры, — он качает головой и, попрощавшись, уходит в палатку.              «После этого всё и началось».       Кэйа с трудом сдерживает неуместный смех:       — Мастер Дилюк, неужели ты... приревновал?       Ответный взгляд полон ненависти. Почти как тогда. И пусть повод поистине пустой, Кэйа впервые за долгие годы чувствует укол чего-то, очень похожего на совесть. Крепус Рагнвиндр не просто славился лёгким нравом, он презирал любые проявления ханжества и — случалось — видел косность ума даже там, где её не было. Приемному сыну такой подход во многом позволил раскрыться, но что если родного эта бескомпромиссность в чём-то ранила? Многие в Мондштадте без каких-либо сожалений довольствовались близостью с одним-единственным человеком и по прошествии лет создавали с ним ничем не примечательную счастливую семью.       — Мне плевать, где ты был и с кем!       Дилюк бросается вниз по крутому склону. Не бежит, но шаги такие широкие, что он рискует навернуться на каждом. Кэйа настигает его только на середине пути и, схватив за локоть, разворачивает.       — Дилюк, остановись. Я… Это не насмешка. Успокойся.       — Я спокоен! Я так спокоен, что не оставлю от тебя мокрого места, если...       — Мы делали полосу препятствий, — произносит Кэйа почти по слогам. — Чтобы развлечь младших. Альбедо, Джинн и я. И ты мог бы помочь нам, если бы захотел.       — Именно поэтому ты сказал об этом за минуту до ухода!       — Сказал когда вспомнил.       — И о своей великой миссии в Мондштадте ты тоже вспомнил ровно в тот момент, когда умер наш отец?!       Горечь, боль, яд, обида... Принять такое тяжело. Но ещё сильнее бьет одно-единственное слово: наш. Оно красноречивее любых слов, откровеннее всех признаний — и говорит явно больше, чем хочет и чем может сказать Дилюк.       «Все эти годы он нёс своё горе один, — в голове почему-то звучит голос матери. — Без близких. Без друзей. Без сочувствующих монахинь и добродушных горожан. Ты один мог ему помочь — и ты оставил его. Ты струсил, Кэйа. Как тот мужчина, от которого был зачат».       Слушать это невыносимо. Как невыносимо думать, что даже столько лет спустя Дилюк держится за старую обиду как за самое дорогое, что между ними было. Здоровый глаз щиплет от слёз. Отдёрнув руку, Кэйа вскидывается:       — Да сколько можно? Я знаю свою вину! Или позволь искупить её, или убей!       Лицо Дилюка каменеет. Глаз Бога на поясе наливается ярко-красным, сияет, и воздух вокруг дрожит от концентрации Пиро.       «Может, сумасшедший здесь только ты, Кэйа Альберих, раз думал, будто что-то между вами поменялось к лучшему».       Время ещё есть — и обнажить меч, и создать ледяной щит. Нет только одного — желания жить в мире, где всё самое дорогое обречено сгинуть в нездешней тьме, разъедающей ветви Великого Древа. В Каэнри’ах даже секунда слабости стоит человеку жизни. А Кэйа за эти дни на островах позволил себе уже больше одной секунды. Гораздо больше. Но он не жалеет.       «Было… волшебно».       Сложнее всего сейчас — не метнуться в сторону, всем нутром ощутив едва заметную взгляду судорогу, всегда пронзающую тело Дилюка за миг до рождения пылающей птицы.       «Он и кончает точно так же».       Кэйа закрывает глаза. И видит себя — в его объятиях. Пусть безучастные ко всему артерии земли унесут вглубь времён память о том, как двое были друг от друга без ума, а не всякие глупости вроде смертельных обид. Если вдохнуть поглубже, поток огня такой силы и скорости сожжёт даже каэнрийские лёгкие меньше чем за секунду.              …Но жар лишь немного колет правую щеку. Распахнув глаза, Кэйа в изумлении смотрит на опалённую накидку — и опускает взгляд ниже, на полосу горящей травы в трёх шагах от себя. А потом тишину разрывает крик. Дилюк кричит сквозь злые слезы, складываясь пополам. Кэйа прыгает к нему, подхватывает уже у дымящейся земли. Прижимает к груди, пропуская мимо ушей все проклятия и оскорбления, которые спустя столько лет вновь сыплются из его рта. Дилюк бьётся в объятиях Кэйи как умирающая птица — всё тише и тише. И также гаснет его сорванный голос, пока не превращается в едва различимый шепот:       — Ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу...       — Прости, — шепчет Кэйа в ответ. — Прости, я…       Закончить мешают слезы. Извиняться, чувствуя вину, больно. Очень больно. Но не больнее, чем думать, что потерял его навсегда.              Отвар ещё дымится от жара, но Дилюк берет кружку голыми руками. Смотрит сквозь неё невидящим взглядом.       — Пей, — требует Кэйа.       — Что это?       — Отрава, конечно же.       Фыркнув, Дилюк подносит кружку ближе к носу:       — Сахарок, дикая ягода, мята и сраная лилия.       — Сраная лилия? — Кэйа поднимает бровь. — Вот как ты заговорил?       — Только ты способен пить её в такой концентрации, — ворчит Дилюк, но всё же делает глоток.       — Пью её в той концентрации, в которой она производит на меня седативный эффект. А тебе, заметь, положил всего одну пятую от этого.       — Я точно проснусь после твоего пойла?       — В таком состоянии есть шанс, что после моего пойла ты наконец уснёшь! — в сердцах произносит Кэйа, сев рядом. — Пообещай, что когда снова вообразишь себе любовную драму, достойную древних баллад, то вместо страдания на фоне пасторальных пейзажей отправишься за утешением к человеку, которому доверяешь. И не корчи рожи. Такие люди есть даже у героев-одиночек.       — Я ослышался, или это, в самом деле, поучение от человека, который почти кончил, представляя смерть от моей руки?       — Я не кончил.       — Я сказал, почти кончил.       — Так ты пощадил меня, чтобы лишить удовольствия?       Дилюк тяжело вздыхает. Создав пару льдинок, Кэйа бросает их в свою кружку — с полной дозой лилии калла — и тоже начинает пить. Вечернюю тишину, захватившую дальний лагерь, нарушает только треск углей в костре.       — Я пощадил тебя по другой причине, — наконец, говорит Дилюк и, помедлив, тихо спрашивает: — Останешься, если нет других дел?              Отвар с лилией калла не из тех снадобий, что способствуют любовным приключениям. Они оба знают это и после короткого, почти целомудренного поцелуя в темноте палатки ложатся каждый на свой лежак. Время идёт. Кэйю качает на волнах, но сон никак не накроет его с головой. Дилюк, судя по дыханию, не спит тоже.       — Расскажешь, какая была причина?       — Я не думал, что тебе важно получить прощение, — доносится в ответ после молчания. — Ты столько насмехался надо мной. Над тем, каким я стал.       — Мало радости — наблюдать, как близкий человек хоронит себя заживо.       — Ты ошибаешься. Если я больше не такой, каким был когда-то и каким тебе…       От одного только этого тона у Кэйи слипаются глаза. Кое-как повернувшись на другой бок, он тянется к Дилюку и почти на ухо шепчет:       — Не такой? Да точно такой же: прыгаешь выше головы и притворяешься, что для тебя это пустяки.       — Хватит. Меня. Поучать.       — Поучать? Это всего лишь неудобная правда. И если хочешь рассказать, как людям нравится любить свои фантазии, отрицая реальность, то я знаю. Ничуть не меньше твоего.       — Не похоже на покаяние, — фыркнув, Дилюк поворачивает голову.       Его губы так близко.       — Что ты хочешь услышать?       — Причину, по которой ты лгал.       — Причина? Такая же, как у всех, кто лжёт чтобы нравиться. Я боялся, что отец выставит меня из дома. Что ты отвернёшься. Что люди будут видеть во мне только каэнрийца и ненавидеть, как ненавидят Фатуи.       Дилюк тяжело вздыхает. Его можно понять — очевидное всегда раздражает, если успел вообразить себе нечто особенное. Чтобы подсластить момент, Кэйа добавляет — и тоже нисколько не обманывает:       — Я наделся, что день, когда придётся всё рассказать, никогда не настанет.              Сон всё-таки настигает Кэйю — под неспешный рассказ Дилюка о скитаниях по Снежной. Понимание этого приходит не сразу. Очень долго Кэйа наслаждается покоем, стоя посреди снегов и слушая далёкие песни метелей. Ему так хорошо. Так уютно в этой белой пустыне, лишённой всякого напоминания о жизни и связанных с ней сложностях.       Где нет никаких надежд, не остается и никаких разочарований.       Я знаю каково это, мой мальчик.       Кэйа оборачивается, но вокруг нет ничего кроме снега, и даже его отмеченный проклятием глаз не видит странностей.       Странностей? Каждый человек достоин утешения и любви.       — Где ты?       Где наказание несоизмеримо с преступлением.       — Каэнри’ах? — Кэйа хмурится. — Какое дело богу до нашей земли?       Не обманывайся, мой мальчик. Твой бедный дом — лишь руины среди руин.       Ресницы покрывает иней.       Выйдя из них во все известные точки времени, я ныне пребываю всюду, но так и не постигла, в чём повинен этот мир.       Незримая, Крио Архонт стоит прямо перед ним и повторяет слова, которые давным-давно говорила мать:       Удел семечка — не грезить до скончания дней, а расти, пробиваясь сквозь непроглядную тьму. В тебе есть сила, Кэйа Альберих. Сила оставить позади истлевшую скорлупу.       В горле встаёт ком.       — Нет, — шепчет Кэйа. — Нет! Я не хочу.       Но ледяное дыхание сдавливает виски, и подстёгнутые страхом лихорадочные мысли замедляются, теряют над ним власть. Метели воют всё громче. Снег залепляет лицо. Буря усиливается — и вот Кэйю уже сбивает с ног, он падает и проваливается в темноту, в которой не за что ухватиться, в которой нет ничего — даже его самого. Не так уж это и страшно, если не считать одной-единственной горькой мысли:       «Дилюк! Дилюк никогда не узнает, что с той нашей первой поездки на море не было такого дня, когда я его не любил».              Темнота выталкивает Кэйю дальше — навстречу тьме ночной. Рядом никого нет, и всю сонливость срывает в один миг. Он бросается к выходу из палатки, но замирает, не откинув полог. Дилюк лежит у костра. На шерстяном одеяле, повидавшем явно не один поход. Рубаха сползает с плеча, а штаны спущены до щиколоток. Кэйе открывается лучший вид на то, как Дилюк толкает в зад искусно сделанный член — судя по мягкому фиолетово-синему свечению, из полуночного нефрита. Такие игрушки стоят целое состояние. Но дороже любой моры — тихие счастливые стоны. Кэйа не может устоять. Опустив руку, он ласкает себя, пока не слышит хриплое:       — Выходи. Я слышу, как ты дрочишь.       — Что-что, мастер Дилюк? — щебечет Кэйа.       — Этот звук ни с чем не перепутать.       Скинув одежду, он выходит из палатки. Дилюк смотрит снизу вверх. Если и смущен, то совсем немного. Желание, разлитое в воздухе, такое сильное, что Кэйа чувствует его кожей столь же отчетливо, как жар от костра.       — Помоги мне, — шепчет огненный морок, принявший вид Дилюка, — братишка.       Он источает яд — так льет его на обожженные камни безжалостная пиро орхидея, заставляя усталых скитальцев тянуться к её раскалённому венчику и целовать пылающие лепестки.       «Этот цветочек распустился без тебя, Кэйа Альберих».       Представляя мучительную гибель неизвестного садовника, он опускается перед Дилюком на колени, и тот тянется к его члену, ловит губами. Не ласкает — дразнит, и это заводит только сильнее.       — Каким же образом прикажешь тебе помочь?       Жадный взгляд указывает на нефритовую игрушку. Кэйа ложится рядом, головой к ногам Дилюка, до конца освобождая того от штанов, и мгновение спустя зад, растянутый тяжёлым светящимся членом, уже маячит перед глазами. Покрасневший вход перепачкан смазкой. Кэйа целует нежную кожу — соль от пота, привкус слизи электрослайма.       — А ты затейник, мастер Дилюк.       — Я стану затейником, — хрипло шепчет тот, — когда пробью этой штуковиной твой че… ох… череп!       Кэйа в ответ смеется, но, обхватив нефритовый член, направляет его как нужно и задаёт неспешный темп. Дилюк стонет, уткнувшись ему в пах. Пытается взять в рот, но быстро сдается, и больше дрочит. В юности они толком не освоили эту позу — обоим не хватало терпения. Нет его у Дилюка и теперь.       — Хва... — выдыхает он. — Хватит.       И охает, получив освобождение. Скинув рубашку, Дилюк садится на Кэйю верхом — лицом к его лицу — и низко опускает голову. Пересохшие губы раскрываются, выпуская в ночь нетерпеливый стон. Невозможно отвести взгляд. Энергия Пиро, всё сильнее пульсирующая под кожей, высвечивает безобразные росчерки шрамов. Дилюк горячий — и снаружи, и внутри. Горячий почти до боли.       — Диди… — прозвище, за которое Кэйа получал даже в лучшие времена.       Но лёгкие покалывания Электро в паху вышибают последние разумные мысли. Придерживая бёдра Дилюка на своих, он в кои-то веки смотрит в рассечённое небо двумя глазами — и сквозь молочную дымку застывшей сферы ему вновь мерещатся нездешние звёзды. Они движутся. Как движутся сейчас два крошечных одержимых друг другом человека. Движение — суть всей Вселенной, лежащей вовне. Так говорила мать. И завитки галактик не что иное, как извивы Великого Древа. Предки Кэйи вместе с другими лучшими умами Каэнри’ах стремились к незримым, истинным звёздам, к великим знаниям, лежавшим за древней завесой, к освобождению, которое оплатили кровью. Была эта цена велика сама по себе или её обманом назначили трусливые боги? Отца — родного отца — сильно занимал этот вопрос, но Кэйа так и не смог понять: разве есть разница, если их народ всё равно пал — и падал всё глубже, скованный проклятием?..       …Пока его обезображенный глаз ослеплён видениями, обычным зрением он видит только Дилюка — разгоряченного, дикого, жадного до удовольствия. В объятиях которого можно укрыться от великих, но чужих надежд и вспомнить об истинных желаниях одного человека. Любить. Быть любимым. Получать от жизни удовольствие. Сеять и пожинать. Последняя или нет, но надежда Кэйи заключается в этом — в людях, которыми он дорожит. В том, что живо и осязаемо. А не в древних обидах, не в желании обойти и уязвить богов, не в мертвой земле, оскверненной нездешней кровью. Сколько счастливых часов его юности украли мрачные фантазии о тысячах безликих исчадий, заставляющих делать выбор между долгом и сердцем, между прошлым и настоящим, между сгинувшей Каэнри’ах и домом, где он возмужал!..       — Диди…       Дилюк рычит, но Кэйа зовёт его снова и, вскинувшись навстречу, тонет в огне. Раскаленные ладони оставляют на коже следы. Сил едва хватает, чтобы выдерживать этот жар — Глаз Бога остался там же, где и повязка. Расстояние до палатки невелико, но снова нет никакого желания быть на равных. Пусть делает что хочет, Кэйа даёт ему полную власть. Они оба уже на пределе, но ещё несколько мгновений можно наслаждаться сменой чувств на любимом лице, алыми волосами, разметанными по плечам, движениями — сильными и яростными, как в бою. Наконец, Дилюк садится на член последний раз. Он кончает даже не касаясь себя. Семя обжигает живот. И Кэйа стонет, тоже получая освобождение.              Огонь в костре горит ярко. Кэйе жарко даже за спиной Дилюка, но тот явно жаждет ещё больше тепла. Сразу после умопомрачительной близости он как ни в чём не бывало влез в рубашку и натянул на себя столько шерстяного одеяла, сколько смог. Почти скинутый на землю, Кэйа всё равно улыбается и, оперевшись на локоть, перебирает пряди огненных волос.       — Диди, значит? — говорит Дилюк.       В его глазах тонут отблески пламени. Лицо снова усталое и бесстрастное.       — Не скрою, — продолжает он, — на этот раз было… приятно, но если услышит хоть одна живая душа, клянусь, моя рука больше не дрогнет.       — И даже слезинки не прольёшь?       — Ещё чего.       — Ты разбиваешь мне сердце.       — У тебя нет сердца, — хмыкает Дилюк.       — Диди, моя прелесть, — дразнит Кэйа, прижимаясь, — ты что-то перепутал: рядом с тобой у меня есть всё кроме мозгов.       По счастью, до натягивания штанов дело не дошло, и ничто не мешает ему тереться бедрами о горячие ягодицы, где остатки смазки ещё дают слабые разряды. Дилюк на мгновение закатывает глаза, но губы улыбаются. Улыбка эта маленькая и гадкая, как росток пиро попрыгуньи. Кэйа целует её — пусть набирает цвет и сжигает всё на своём пути.       — Ты ведь понимаешь, — ответив на нежность, Дилюк снова отворачивается к костру, — как раньше уже не будет.       — Да. Слишком щедрый подарок — давать личным врагам такой козырь. Влюблённых парочек в Мондштадте хватает и без нас.       — Что, в таком случае, подскажет твой изощренный ум?       — Хм-м, как насчёт нестареющей классики? — весело шепчет Кэйа. — По ночам окно в моей спальне всегда открыто.       — Окно в доме, где не протолкнуться от людей?       — От друзей.       — Есть разница?       — И огромная.       Дилюк вздыхает. Молчание затягивается. Он смотрит на огонь, становясь всё грустнее и грустнее. Хмурится своим мыслям. Кэйа ждёт. Что ему остается, кроме ожидания? Может, только перебирать в голове все подходящие для тайных встреч уголки Мондштадта.       — Архонты, — наконец, бормочет Дилюк, — зачем ты только напел эту бездарную песню? Все мысли теперь о том, какие там на самом деле слова.       — Диди, моя прелесть, священная блажь, Страдальцев земных напоследок уважь.       — Да нет же, это припев, — на его лице искреннее страдание, — а были ещё куплеты. Тоже оригинальные. Но в голове только переделки Хоффмана, которые без конца орали на попойках.       — Я весь внимание.       — Ни за что.       — Пожалуйста, — елейно просит Кэйа, запуская свободную руку под рубашку, — хочу услышать настоящую рыцарскую похабщину из твоих уст.       Дилюк тяжело вздыхает, однако ещё немного стараний — и он, поддавшись ласкам, перекатывается с правого бока на спину. Декламирует:       — Девицей Диди прилегла у костра, В объятиях крепких проснулась с утра. Настойчивым малым был местный пастух — Бутон её нежный от страсти набух. Пошире колени она развела, И дикая роза вовсю зацвела.       Кэйа еле сдерживает хохот — что-то похожее исполняли на праздниках в Спрингвейле. Но Дилюк, видно, решает нанести смертельный удар. На последних словах он, не меняясь в лице, направляет его руку к своему паху. Шерстяное одеяло соскальзывает с обнажённых ног. Смех застревает в горле. Кэйа сглатывает, чувствуя неуместный среди шутки укол возбуждения.       — Доволен? — Дилюк разводит колени ещё. — Или продолжить?       — Смотря сколько там куплетов.       — Минимум три сотни. Сам понимаешь, меньше капитану кавалерии знать не положено.        Всего на мгновение, но в его словах проскальзывает грусть — тоже весьма неуместная, если двое ведут фривольный разговор. Мысли возвращают Кэйю к началу сегодняшней встречи: Дилюк ревновал — и видел в этом только слабость, непозволительную для сына Крепуса Рагнвиндра.       — Но ты хотел бы не знать?       — К чему этот вопрос?       — Всего лишь надеюсь прояснить кое-что, — подцепив одеяло, Кэйа укрывает его ноги. — До того как мы предадимся сельским усладам.       — Если ты о свиданиях: у тебя так у тебя, — Дилюк пожимает плечами. — Не худший вариант. И не так уж это ва…       — Можем выбрать более уединённое место.       — Чем твоя спальня? — он поднимает бровь. — Так городские легенды не лгут?       Выглядит невозмутимым, даже саркастичным. Только крылья носа трепещут сильнее обычного. Но всё равно — красивый выпад. Кэйа только его и ждёт:       — Я никого не пускаю в своё логово.       — Вот как?       — Никто не должен знать глубину моей страсти к бесполезным побрякушкам и сентиментальным вещам.       Дилюк хмурит брови, пожёвывая нижнюю губу. Всерьёз обдумывает сказанное.       — Похоже на правду, — признаёт он в конце концов. — Ты — сорока, а такие привычки скорее усугубляются с возрастом, чем исчезают.       — Видишь, все мои пороки — только для тебя, Диди.       Дилюк фыркает. Улыбаясь, Кэйа тоже ложится на спину и растирает, наконец, затёкшее плечо. Близится рассвет, небо светлеет: неподвижные звёзды гаснут одна за другой. Если прислушаться, за треском костра можно различить, как внизу бьются о берег волны. От земли поднимается прохлада.       — Отец не одобрил бы моей жадности, — произносит Дилюк.       Кэйа поворачивается к нему, и встречает грустный, усталый взгляд.       — Одно дело — верность Мондштадту, а это… От ущербности души и недостатка ума — так он говорил.       — Не думаю, что в твоём случае это так. Может, тебе просто не нужно доказывать всей округе свою самодостаточность? Отец не был святым. И часто недооценивал твои старания.       — Утешаешь меня, — вздохнув, Дилюк отводит взгляд.       — И сожалею, что повторял за ним всё без разбора, включая ошибки, — вновь опершись на локоть, Кэйа склоняется над бледным лицом: — Я люблю тебя. Всегда любил. Останешься ты со мной или нет, простишь ли меня, это не изменится.       Дилюк снова хмурится, жует губу, но алеющие уши выдают его с головой. Он искренне польщен и… счастлив? У Кэйи замирает в груди. Когда последний раз чужие чувства трогали его так сильно, словно рождались в глубинах собственной души? Наверное, ещё до той ссоры? В глазах неприятно щиплет.       — Идём сюда, — зовёт Дилюк — нет, его Диди — и тянет на себя, принимает в горячие объятия. — Хватит разговоров. Где обещанные сельские услады?       — Помнится, кто-то их не жаловал.       — Времена изменились, — он обхватывает Кэйю ногами. — Должен признать, что-то такое есть в тривиальных позах… всё никак не распробую. Наверное, тут нужны двое?       — Так ты упражнялся в них один? Ай-ай, Диди, моя прелесть, следует немедленно это исправить.       Они смеются и целуются. Как в лучшие времена. А потом, после разыгранного раунда сельских услад, Дилюк беззвучно, лишь губами складывает одно короткое слово, и остатки холодной горечи в сердце Кэйи тают как утренний туман над пенной волной. И жуткое, созвучное словам матери пророчество Царицы, так напугавшее его во сне, кажется теперь одновременно далёким и посильным, словно бы уже миллионы раз исполненным такими же простыми, хрупкими людьми.