Три разноцветные заколки.

— Чуя-кун, ещё одно такое замечание в этом месяце, и школьный педогогический совет будет рассматривать твоё отчисление из нашей школы, — от Куникиды-сана, их классного руководителя, буквально за версту веет раздражением на всю эту ситуацию, однако, все же, во взгляде промелькнуло некое… сочувствие? Чуя же выглядит нисколько не пристыжено, нет, в нем плещет злоба на все сущее. Такая, что тот явно готов что-то (или кого-то) ударить. А под такую горячую руку, извольте, лучше уж не попадаться. Дазай же, облокотившись на парту, смеётся, запрокинув голову, чем вызывает у Накахары ещё больше раздражения. Руки чешутся стукнуть эту дурацкую бинтованную бошку. — Дазай-кун, на твоём месте я бы так не веселился. Когда-нибудь администрации надоест прощать тебе все за одарённость к наукам, и ты вылетишь из школы вслед за Чуей-куном. Осаму это лишь сильнее смешит, чем выводит уже и своего сенсея, что делает с завидной частотой, но тратить нервы на него себе дороже, парень гений, никто не спорит, но стерпеть его невозможно. — Впрочем, вот ваши швабры с тряпками, фронт ваших отработок на сегодня мой класс и класс Акико-сан. Держите. Ключи от кабинетов оставите на охране. Куникида ставит ведра и прочие принадлежности для уборки прямо перед парнями, а затем почти уходит, но оборачивается и замечает одну неуместную деталь, которая явно нарушает школьный устав о внешнем виде обручающих, добавляя: — И, Чуя-кун, убери с волос это безобразие, оно не вписывается в школьную форму. Я про заколки. Чуя фырчит себе что-то под нос, пока учитель уходит, а после, все же снимает заколки с рыжей шевелюры, оставляя их на краю парты. — Да ну-у! Чуя-кун такая послушная собачка! Классные же были. А главное создавали такой брутальный образ главного гея на районе! — мурчит Осаму прямо возле уха рыжего, подхватывая пальцами одну его радужную заколку. — Захлопнись! И верни на место! — рычит Накахара, пронзая одноклассника выразительным взглядом грядущей смерти того. — А ты достань, чиби! Дазай очень явно дразнится, поднимая руку с вещицей высоко, аж на носочки приподнимаясь, а Чуя, чтобы хоть как-то дотянутся, прибегает к помощи близ стоящего стула, поднимаясь на него. Однако, потянувшись за чужой рукой слишком резко, падает прямо на пол, задевая ногой ещё и ведро для уборки. — Дазай… Сдохни! — Чиби-и, детка, больно ушибся? Где болит, давай чмокну! — Ой, иди нахрен, — Накахара даже отряхивает брюки как-то агрессивно, а Дазаю хоть бы хны, он привык лавировать на этом острие ножа. — А вообще я бы такие заколки носил, этот Куникида-сенсей просто ужасно невыносимый зануда. Как вообще можно быть таким! Может его запрограммировали? Готов на это поспорить! Чуя как-то коварно улыбается одними лишь уголками губ, что Осаму даже немного становится не по себе, но он все равно выжидающе смотрит, следя за каждым движением. — Носил бы, говоришь? — переспрашивает Накахара, а Дазай лишь кротко кивает, уже не так уверенный в ответе. Но не может же Чуя проткнуть его заколкой? Не может же?… Он не готов сегодня к кровопотерям. Чуя резко выхватывает свою заколку из забинтованных рук, настолько резко, что заставляет одноклассника зажмурится от неожиданности, и… Что? Все органы на месте? Ничего не болит? Может он уже просто настолько привык, что не чувствует боли? Осаму вопросительно смотрит на Накахару, не догоняя что вообще произошло. — Глянь на фронталке телефона, — тот ведёт себя как ни в чем не бывало, прицепляя свои заколки на их законное место (чему Дазай тихо доволен). Осаму… Смеётся. Искренне и громко, отдаваясь эхо о стены пустого класса. На камере телефона все ещё его лицо с темной шевелюрой, немного потрепанными за целый учебный день бинтами на шее, слегка покусанными губами и беспорядочными каштановыми волосами с… О Боже! И беспорядочными волосами с одной той самой радужной заколкой Накахары. — Ах, Чуя-кун! Я всегда знал что ты все же милашка и скрытый романтик! — Заткнись ты уже! Иди воды в ведро лучше налей, а то мы с этой дрянной уборкой до ночи прокопаемся, — Чуя кидает ведро в Дазая, который лишь чудом (выученными наизусть замашками рыжего) ловит его. — Кошмар! Ты прав, для ночи есть вещи и поинтереснее, не так ли? — он игриво приподнимает брови и выглядит это нисколько не флиртующе, лишь смехотворно. — Дазай! — Ладно-ладно, уже мчу за водой, дорогой! Когда несчастное ведро было все-таки наполнено водой, то парни наконец-то взялись за работу. Вооружившись швабрами, они приподнимали стулья и мыли пол под ними. — Знаешь, — резко разрушает бессмысленное пение Дазая Чуя, — Мне кажется, меня реально скоро выпрут из школы. Я вообще не шарю в этих логарифмах, о биологии вообще молчу. А геометрия? Сущий ад, черт бы побрал эти плоскости. — Ага-ага, а с твоей любовью к дракам! М-м-м… Мне начинать считать дни до твоего отчисления? Или повременить пока? — Дазай! Не ёрничай, я серьезно. И сегодня тебя, между прочим, тоже наказали. Стоит ли упоминать о том, что Осаму творит всякую безумную бессмыслицу на уроках только чтобы повеселить Накахару и остаться вместе с ним после уроков, чтобы провести наказание? О нет, определенно, совершенно точно не стоит. — Ладно-ладно, молчу-молчу! Но вообще, что ты паришься. Ну выпрут и выпрут, а меня следом за тобой. И вообще, мое призвание быть знаменитым. К черту эти логарифмы и биологию! К черту геометрию, балет и пианино! Ищи плюсы, детка. Почему-то от этого Чуя как-то заметно расслабляется, хотя для профилактики надо бы нахмурится на очередное тупое прозвище. И впрямь, подумаешь, старшая школа. Много именитых людей ее не окончили, и ничего, жизнь сложилась как-то. И он не пропадёт. — И оценки свои я больше не исправлю. — Вот! В правильном направлении идёшь, Чуя-кун. Лицо у Чуи как у самоуверенного котёнка, который только научился первым шагам у мамочки-кошки, становясь лишь увереннее и увереннее, но знать ему об этом необязательно. Пускай пока что отпускает свою созданную трагедию с отчислением. (ну и ещё Осаму не хочет перелома рёбра от злобного тычка коротышки, который непременно последует после такого замечания.) — И буду тусоваться со своим кудрявым парнем. — Что-что? Я думал, я твой парень! — Идиот, ты и есть, — Накахара смеётся, наблюдая за лицом Дазая, который начал смекать. — Ты хочешь сказать, что я кудрявый? — Осаму кидает швабру в сторону, дотягиваясь вновь до своего оставленного телефона. И активно рассматривая через камеру свою шевелюру, переодически трогая свисающие у лица локоны. — Кажется, я так и сказал, придурок! — Но я не кудрявый! Может и волнистый, но никак не кудрявый! — Идиот, давай ещё из-за этого подеремся, — швабра Чуи тоже уже не так активно протирает пол, усаживаясь с ногами на ближайший стул. — Чуя-кун! — театрально по-обиженному охает Осаму, откладывая смартфон обратно на парту, — Ты такой жестокий! Тебе лишь бы побить меня, ты меня не любишь. Накахара лишь начинает опять закипать, угрожающие тыкая палкой швабры в грудь бинтованного. — Не неси чепухи! — чуть ли не рычит рыжий, обнажая свою зубы, как обозлившееся животное, честное слово. — Это не чепуха, чиби! Ты вечно так строг ко мне, что я забываю какого быть любимым своим очаровательным песиком! Ладно. Возможно, последнее было явно лишним, Осаму даже готов это признать, ибо после следует небольшой взрыв в виде разъяренного толчка ладонью в живот, из-за которого он теряет равновесие, падкая на пол возле их вёдер с водой, а после чувствует чужую подошву где-то в районе груди. — Не смей меня так называть, понял? — рявкает отрывисто Чуя, смотря сверху вниз безо всякого сострадания, — Понял?! — Да-да, понял-понял, о прекрасный Чуя-кун! — Славно. Накахара все же немного сжаливается над Дазаем, поднимая того за грудаки обратно и отряхивая уже не такую чистую рубашку. А ещё случайно ловит крайне нежный поцелуй от суховатых губ Осаму, а на щеке ощущается прикосновение его непослушных волос. На которых все ещё одна из радужных заколок Чуи. Невольный рыжий улыбается. Едва уловимо, лишь одним уголком губ. На этого придурка всегда сложно долго злится. После они все же возвращаются к несчастной уборке, которая бы заняла времени гораздо меньше, если бы они не отвлекались на препирательства, но… Тогда стоило бы задуматься, а не подменили ли их. — Дазай, — тот оборачивается, прекращая мыть доску, всем видом показывая что весь во внимании, что бы то ни было, — А если серьезно, ты бы расстроился, если бы тебя отчислили из школы? Осаму не сдерживает смешок, который абсолютно точно означает, что Чуя спросил какую-то вопиющую глупость. И, видя как тот раздражается, начинает поспешно отвечать. — Чиби-и! Я тебя умоляю. Жалеть? О нет, я бы закатил целое рандеву с тобой по этому поводу. А потом бы взял своего ненаглядного Чу-Чу, сел на лавочку возле школы, и издевался бы над смешными ботанами, — он видит, как неимоверно закатывает глаза Накахара, и добавляет, — Да что? Они абсурдны своей озабоченностью учебой. Это просто забавно. — Господи, почему ты такой идиот, Дазай! — Ага, зато твой идиот, Чу-Чу! — Осаму всплескивает руками так, будто имитирует какой-то красочный салют по этому поводу, хотя на деле лишь весело взмахивает розовой тряпкой от доски в руке. Возможно, Чуе и впрямь стоит хорошенько заняться своей учебой и поведением в школе, но рядом с Дазаем… Все ощущается немного менее важно и напряжно, чем оно есть на самом деле.