Сансара его выбора

Драко держит в руках два галстука, пытаясь выбрать наиболее подходящий. Они кажутся практически идентичными, отличаясь друг от друга лишь долями оттенка, но для него решение становится неподъемным. Выбор. С недавних пор Драко ненавидит принимать решения. С тех самых, как совершил череду поступков, вырвавших его душу и оставивших на ее месте зияющую дыру, расползающуюся по каждому нервному окончанию нестерпимой пустотой, изредка разбавленной горькой болью. Он громко выдыхает и берет левый, даже не попытавшись придумать оправдания. Отбросив второй галстук на постель, Драко подходит к зеркалу и перекидывает тонкую ленту через шею. Он пристально смотрит вперед, пока пальцы движутся в заученном за годы ритме, скручивая замысловатый узел, и полностью игнорирует россыпь трещин в правом углу зеркала. Пересекающее лицо тонкое ответвление отпечатка кулака кажется ему находящимся именно на своем месте. Удавка болтается на жилистой шее, и Драко хочется дернуть изо всех сил, чтобы перекрыть кислород, продолжающий удерживать жизнь в сухом, словно полностью обескровленном теле. Галстук становится петлей, которую ему, как самому безвольному рабу, не позволено затянуть, а приказано носить демонстрацией своего статуса. Расширенные зрачки упрямо смотрят в зеркало, но не видят отражения. Перед глазами стоит образ улыбающейся матери, которая разговаривает со своим воображением. Нарцисса ласково улыбается ребенку, с которым застряла в своем сознании, вернувшемся на пятнадцать лет назад. Они оба там счастливы. Драко заканчивает с галстуком, и его губы кривятся от отвращения, когда он фокусируется на своем образе. Его раздражает до мерзости идеальный вид, который когда-то давно подкармливал сидящее внутри самомнение, беспечно нашептывающее о том, что он заслуживает лучшего, потому что он и есть лучшее. Так ему всегда говорили родители. Сейчас в зеркале отражается правда — того мальчика, образ которого нарисовали родители, никогда не существовало. Больше нет и самих родителей, способных вручить ему иллюзию. Люциус гниет в заслуженной могиле, а Нарцисса… Драко сцепляет зубы, поправляя галстук в призрачной надежде случайно удавиться. В ушах набатом звучит голос матери, воркующей с ребенком, который все еще верит в будущее. Ему так сильно хочется остаться с ней рядом и понаблюдать за восторгом, украшающим ее уставшее, пошедшее рябью морщин лицо. В последнее время такое времяпрепровождение стало его любимым досугом. Каждый день по несколько часов он просто молча стоит, опершись на косяк в ее комнате, и, игнорируя обеспокоенные бормотания эльфов и захожего колдомедика, впитывает иллюзию счастья, ставшего для Нарциссы единственной существующей реальностью. Драко многое отдал бы за то, чтобы утонуть в прошлом вместе с ней, но его сознание продолжает издеваться, сохраняя ему пляшущий в безумии рассудок и подкидывая четкие воспоминания о самых страшных днях в его жизни. Ему ненавистно то, что даже так мир намекает на незаслуженность спасения и оправдания. Он не заслуживает ни унции сострадания и ни единой возможности уйти от горьких фрагментов своей гнилой жизни, спрятавшись за стены беспамятства. Его безумие так же экстравагантно, как и ночные кошмары, ежедневно оседающие привкусом желчи в гортани. Драко берет небрежно отброшенный на спинку кресла пиджак и, надевая его на плечи, снова морщится. Ему хочется отдать вечер в лапы самобичевания, но он вынужден отправиться в министерство на чужой праздник и топить себя в алкоголе, наблюдая за циничными лицемерами, убившими его отца. Он должен выполнять требования новой власти, чтобы иметь возможность остаться рядом с Нарциссой, которая не выживет в одиночестве. Ему приходится прогибаться под министра, бросившего ему костью помилование, призванное до скончания жизни заткнуть ему рот. Никто не должен узнать, за что умер Люциус. Драко не чувствует сострадания к отцу. Он злорадно радуется смерти человека, продавшего свой дом за эфемерную власть, в итоге поставившую всю его семью на колени и превратившую обитателей замка в скулящих об одобрении плешивых псов. Но его до скрежета зубов раздражает то, на что ему приходится идти, чтобы остаться в поместье, которое ненавидит почти так же сильно, как и Люциуса. Драко ненавидит каждый пропитанный гнилой тьмой камень своего дома. Он саморучно спалил бы Адским пламенем место, ставшее его пожизненной камерой пыток, если бы не рекомендации колдомедиков о том, что Нарциссе требуется что-то знакомое. Он ежедневно впитывает в себя запахи унижения и страха, ставшие два года назад постоянными ароматами замка и так и не покинувшие их со смертью того, кого он ненавидит лишь немногим сильнее, чем отца. Драко ненавидит свою убогую жизнь. И больше всего ненавидит то, что не может найти выход из бесконечной темноты, отражающейся от прогнивших безумием стен и заставляющей его постоянно мерзнуть в пустоте, провонявшей ледяной смертью. Ему еще нет и девятнадцати, а он чувствует себя глубоким стариком, замершим на краю вырытой могилы, протягивающей к нему костлявые пальцы. Оказавшись в министерстве, Драко здоровается с встречающим его министром и даже не пытается скрыть омерзения. Он сквозь зубы цедит согласия на все условия и сразу, как в его смазливой мордашке перестают нуждаться колдографы, отправляется к бару. Первый стакан огневиски рвет горло, пока он опустошает его несколькими глотками, и, когда бармен наполняет второй, Драко отходит к стене, исподлобья разглядывая людей, собравшихся отметить первую годовщину мирной жизни, которая для него так и не стала чем-то, отличающимся от войны. Он лишний на празднике жизни победителей. Ему приходится изображать лояльность к новой власти и сухо отвечать на слова немногочисленных заинтересованных в его обществе волшебников, и он тешит себя представлениями того, как послал бы зарвавшихся ублюдков, используя весь свой богатый грязный лексикон, если бы его не ограничивало критическое состояние матери. Но именно там, где Драко больше всего хочет принимать решения, у него нет никакого выбора. Министру нужны подобострастные лица оправданных Пожирателей на обложке газет рядом, ему нужен единственный оставшийся в своем уме Малфой в центре внимания, чтобы общество поверило в исправление самых убежденных расистов и быстрее успокоилось. Бруствер строит свою политику радикально и изворотливо, создавая на руинах идеальное общество, и, постоянно крутясь в изнанке грязи министерства и обманывая всех вплоть до собственного отражения, Драко чувствует нескончаемую тошноту. Война закончилась, сменились ключевые игроки, но последний представитель семьи Малфоев так и остался пешкой, нужной для достижения «великих» целей. Ему хочется снести крематорий своей судьбы до основания, испепелить и развеять по ветру новые обязательства, но… Драко слишком сильно нуждается в том, чтобы ему позволили бродить по мертвым коридорам дома, пока его полностью утратившая себя мать доживает последние «счастливые» дни. Он запивает застрявший поперек горла компромисс несколькими глотками самого крепкого пойла, которое возможно найти на этом пире после чумы, и продолжает разглядывать присутствующих. Он едва сдерживает брезгливое выражение лица каждый раз, когда наталкивается на лицемерно улыбающихся женщин и довольных мужчин, которые пришли отпраздновать годовщину Победы, ничего не зная о том, что ей предшествовало. Даже примерно не представляя, через что пришлось пройти обеим сторонам для того, чтобы эти люди смогли радостно смеяться над пересказами событий от «очевидцев», прячущихся по домам в то время, как умирали и убивали те, у кого выбора не было. И совершенно не догадываясь о том, через что им приходится проходить сейчас, пока остальное невовлеченное в основные события общество наслаждается мирной жизнью. Драко видит, как в зал заходят те, кто находится в том же положении. Вопреки прошлым отношениям, только они не вызывают у него отвращения. Выжившие преподаватели и его бывшие однокурсники хотя бы занимают то место, которого заслуживают. Даже Поттер, раньше являющийся его личной красной тряпкой, приводит к неясной ностальгии в противовес привычному в прошлом бешенству. Возможно, именно потому, что не пытается выглядеть слишком счастливым. Его взгляд касается клочка иссиня-черного платья, мелькнувшего за силуэтом его вечного школьного противника, но подошедший Тео отвлекает от изучения той, кто идет за Избранным. Драко перекидывается с другом, с которым в последнее время они редко общаются, погрязнув в личных преисподних, несколькими словами, и Нотт испаряется, пользуясь сторгованным у Бруствера правом покинуть министерство до окончания официальной части аморально пышного мероприятия. Драко втихую ему завидует, наблюдая, как спина друга скрывается в изображающей радость толпе. Он вновь осматривает помещение и опять натыкается на иссиня-черное пятно, выделяющееся на фоне ляпистого оформления зала глубиной оттенка. Элегантное платье выглядит тряпкой на истощенном теле, и от лицезрения такого откровенного несоответствия хочется улыбнуться. В этом противоречии Драко видит больше правды, чем во всем, чего касался его взгляд на протяжении последнего года. Стоит ему посмотреть на лицо обладательницы платья, как он замирает, а дыхание перехватывает. Грейнджер выглядит откровенно хреново. Впалые щеки и тени под глазами, которые ей не удалось скрыть макияжем, кажутся ему лучшим, что он только мог увидеть сегодняшним вечером. Драко не может припомнить ни единого дня их продолжительного знакомства, в которые ее внешний вид привлекал бы хоть малую часть того же внимания, что и сейчас. Он задумывается о том, что за весь прошедший год ничего о ней не слышал: ее друзья постоянно мелькают в прессе, но все колдо, на которых отпечаталось измученное лицо, как и краткие сухие факты о новой жизни — старые. Драко не знает о Грейнджер абсолютно ничего. Сейчас он видит ее впервые с Битвы за Хогвартс, и в ней сконцентрировано именно то, чего он жаждет больше всего в этот момент. Грейнджер единственная на этом празднике выглядит кем-то, кто не притворяется. Она олицетворяет то, что должно быть на каждом лице в этом зале. Изломанность и разбитость. Грейнджер неотрывно смотрит на него, судя по всему, уже достаточно долго, а потом ее зрачки расширяются, словно она только в этот момент осознает, что ее наблюдение не осталось незамеченным. На языке горчит от неправильности пристального пересечения взглядов, продолжающегося для их обладателей непозволительно долго, и Драко до абсурда сильно нравится это ощущение. Ее грудь дергается от глубокого вдоха, и словно в реальности раздаются звуки разрушения стен иллюзорного счастья, стираемого колким отчаянием, превращающим всегда невзрачные карие глаза в самое яркое, что Драко видел в своей поганой жизни. Грейнджер демонстрирует чистую как слеза правду и именно этим завораживает. Драко хочется приблизиться, зарыться носом в ее костлявую шею и наполнить легкие запахом горечи, чтобы доказать себе, что это по-настоящему. Что не только ему происходящее встает поперек горла. Что не только он задыхается. Грейнджер отвлекается на своих друзей и следом на министра, и на ее лице отражается такое брезгливое отвращение, словно ее ждет гильотина, а не подготовленная для праздничной речи сцена. Драко следит за ее неловкими шагами, превратившими для нее три невысокие ступени в практически непокоряемую вершину, и с почти безумным рвением впитывает истину, впервые за долгое время утратив обязанность изображать кого-то другого. Кого-то, не выпотрошенного судьбой и не брошенного подыхать на обочине жизни. Ему приносит огромное удовольствие то, что Грейнджер так и не выдавливает из себя ни звука, оставаясь лишь тенью за спинами своих немногословных друзей. Она спускается с помоста лжи и теряется в аплодирующей толпе так быстро, словно сбегает от наступающего на пятки Адского пламени. Ему удается обнаружить ее изломанный силуэт почти сразу. Грейнджер продолжает перемещаться по залу, перекидываясь краткими репликами со своими многочисленными друзьями, и топит в праздничных бокалах шампанского вымученные улыбки. Драко готов поклясться своей жизнью, что вместе с ними она пытается уничтожить и свои мысли, но они так же непотопляемы, как его собственные. Он видит их в каждом брошенном на него взгляде, которыми она одаривает его практически ежеминутно. Когда желание услышать ее голос и убедиться в том, что бьющее по ребрам впечатление настоящее, становится нестерпимым, Драко пьян настолько, что совершенно не теряется, произнося первую фразу, совсем непохожую на приветствие. Их бессмысленный и почти бессвязный диалог дико странный, но вся неловкость понимания, что до этого дня они не только не разговаривали по-настоящему ни разу, но и никогда друг друга не знали, опираясь на домыслы, тонет в алкоголе, который теперь они делят на двоих. С каждым глотком Грейнджер становится раскованнее, чаще переходит на грубости, откровенность которых тешит его самолюбие. Драко впервые за долгое время ощущает себя на нужном месте и общается с человеком, который не прячет от него правду, не делает вид, что его не существует, не пытается им манипулировать и тем более не стремится сгладить его боль фальшивым сочувствием. Грейнджер точно знает, кто перед ней стоит, и не скрывает своего истинного отношения. Лишь ощутив мягкость ее выглядящих тусклыми волос, Драко замечает неуместное движение. Грейнджер широко раскрывает глаза, прерывая тираду, высказываемую заплетающимся языком, и шокированно смотрит на его ладонь, накручивающую поредевшие за год войны пряди на палец. Подняв взгляд, она молча задает известный только ей вопрос, и в памяти не откладывается, кто первым предлагает сбежать, оставив торжество счастья вариться в котле лицемерных улыбок без них. Драко не успевает рассмотреть ни дюйма ее квартиры, впиваясь в призывно приоткрытые губы сразу, стоит раздаться хлопку двери за их спинами. Он сваливает желание на алкоголь, отказываясь признаваться себе в том, что хочет искупаться в витающей вокруг боли, способной заполнить пустоту за его ребрами. Лопатки Грейнджер ударяются о дверь, и громкие выдохи заглушают звяк пряжки ремня, шелест задранного до талии платья и неслышного падения белья на пол. Приподнять тощее тело на нужный уровень оказывается так просто, словно оно вообще ничего не весит, и Драко шипит от глубоко впившихся в затылок ногтей, делая первый резкий толчок. Не раздается ни единого лишнего звука, пока он жестко двигает бедрами, полностью сдавшись лапам животного возбуждения. Свидетельствами его грязной слабости становятся лишь стук дерева о косяк и удовольствие, разливающееся по венам вместе с болью, которую Грейнджер возвращает ему отмщением за возможность прикасаться. Она сжимает зубами целующие ее губы, и Драко мечтает почувствовать соленый привкус железа на языке, способный сделать происходящее еще более реальным. Ему убийственно паршиво оттого, что сейчас ему хорошо настолько, что весь предыдущий год просто стирается за мучительно-сладким восторгом. Он жаждет, чтобы ей стало так же отвратительно. Драко сильнее стискивает пальцы на бедрах Грейнджер, делая толчки еще грубее. Она задыхается и прижимает его ближе, прикусывая хозяйничающий в ее рту язык и сжимая его волосы кулаком до желаемой боли, способной оправдать за преступное наслаждение. Каждую мышцу жарит подступающим оргазмом, и Драко окончательно теряется в шуме крови в ушах, на несколько мгновений полностью оторвавшись от мозолящей глаза реальности. Грейнджер издает что-то отдаленно напоминающее стон, вздрагивая в его руках, но ее упрямства хватает, чтобы не позволить ему услышать, насколько ей хорошо. Вопреки ожиданиям, когда дыхание успокаивается, катастрофичность ситуации не обрушивается увесистой бетонной плитой. Нет ни вины за нарушение заветов родителей, ни отвращения. Нет и ненавистной пустоты, вытягивающей его жизнь вакуумом. Есть лишь желание повторить, вновь пропустив через себя то, что напоминает давно забытые положительные эмоции. Драко опускает расслабившееся тело на пол, все еще чувствуя мелкую дрожь пальцев, медленно разжимающихся на его плечах. Взмахнув выуженной из кармана палочкой, он отступает, застегивая брюки. Повторив за ним заклинания, Грейнджер молча проходит внутрь квартиры, не касаясь места их общего преступления ни единым случайным взглядом. Самым правильным сейчас кажется уйти, сделав вид, что временного помешательства, вынудившего его нарушить собственные принципы и трахнуть кого-то настолько неподходящего, просто не было. Драко убеждает себя в том, что ему стоит принять произошедшее за кошмарный сон, выдуманный в очередной раз взбесившимся воображением, но, вопреки твердой уверенности, он не может покинуть квартиру, словно его держит сотканный из самого прочного материала поводок. Драко проходит внутрь, сбрасывая бесящие своей официальностью пиджак и галстук на потрепанный диван и делая вид, что не замечает осуждения в следящих за ним глазах. Если бы Грейнджер что-то сказала, он ухватился бы за принятый ей выбор и испарился, оставив случившееся за спиной, но она молчит, и он продолжает бесстыдно изучать ее квартиру. Он рассматривает колдографии на камине, и на них Грейнджер выглядит совсем не такой, какой ощущается сейчас. На каждом снимке она светится счастьем, и это кажется ему настолько сюрреалистичным, что с его губ срывается несдержанный презрительный хмык. Когда-то и он был наивным мальчишкой с теми же искрами в глазах, что видит в ребенке на колдографиях. Еще больший интерес для него представляют ее книги, которые точно могут рассказать о ней больше, чем что-либо другое, но Грейнджер отвлекает его от трепанации ее личности, протягивая бутылку с незнакомой на первый взгляд жидкостью. Решив, что после секса с грязнокровкой маггловский алкоголь уже не сделает хуже, Драко соглашается заполнить неловкое молчание между ними отравляющим заменителем. Он безмолвно смотрит в окно, притворяясь, что разглядывает вовсе не отражающийся на стекле силуэт, и большими глотками поглощает алкоголь, не позволяя вырваться вопросу о том, что с ней случилось. Его совсем не удивляет то, насколько сильно бьет по Грейнджер воцарившийся после Победы мир, но добраться до самой сути, вскрыть душу и исследовать ее страдания до мельчайших деталей становится единственным, о чем он может думать в эту секунду. Его скручивает желание убедиться в том, что ей хотя бы вполовину так же отвратительно, как и ему. Драко представляет сотни возможных вариантов, принимая каждый из них за правдивый, и не испытывает ни капли отвращения к себе за то, что ему становится легче. Его воображаемый танец на прахе ее жизни чуть ли не худший поступок за все годы его существования, но эти мысли приносят ему давно забытое мрачное удовлетворение, и Драко позволяет себе ими насладиться. Стоит тишине наполниться убитым голосом, и отвращение все же приходит. Грейнджер оказывается не просто похожей на него переплетением своей судьбы. Сухой монолог, который она озвучивает совсем неподходящему для этого человеку, заставляет Драко увидеть в ней свое отражение. Пусть она безвременно утратила родителей, лишив памяти для обеспечения безопасности, а не потеряла их так, как потерял он, невозможность вернуть самых родных людей напоминает ему собственные бьющиеся на осколки мысли. Как и мертвый смиренный голос, рассказывающий об извилистых поворотах судьбы, которые загнали Грейнджер в угол и запечатали в тесной клетке, звучит словно через его обветренные сквозняком жизни губы. Два случайно оказавшихся у одного окна человека похожи до каждого вкрапления ломкого самобичевания в глубине увлажнившихся от слез глаз. Драко долго молчит, не зная, как должен себя вести. Вся вываленная на него информация явно предназначалась не для его ушей, и в нем вновь воскресает лютая неприязнь за то, что на него переложили ответственность, превратив абсурдно складывающуюся ночь во что-то в корне в их ситуации неправильное. Грейнджер ничего от него не требует и молча подходит ближе к окну. Она широко открывает створки, запуская на свою крохотную невзрачную кухню запах беснующегося ливня, и, наполнив легкие сырым ароматом, Драко находит лучший выход из своего молчаливого положения. Он отвечает откровенностью на откровенность. Он рассказывает об убийстве отца, произошедшем почти сразу после того, как Люциуса выпустили из Азкабана под домашний арест. Подробно рисует словесный образ изувеченного по-маггловски тела, обнаруженного Нарциссой на пороге собственного дома. Озвучивает и то, что после увиденного его мать так и не оправилась, спрятавшись от потрясения в выстроенной больной психикой клетке, в которой, по предположениям колдомедиков, она останется до скончания жизни. Драко честно рассказывает о том, какой стала обстановка дома во время войны и насколько убивающей осталась атмосфера до сих пор. Не скрывает того, как сильно ненавидит стены своего поместья и то, в какое мрачное пустое существование они постоянно превращают его жизнь. Он почти срывается на правду о том, что ежедневно силой выдирает из себя желание сбежать подальше и больше никогда не появляться не просто в своем доме, но и в стране, навечно ставшей для него полем боя. С его губ едва не слетает фраза о том, что он с удовольствием сбежал бы и из своей жизни. Резко замолчав, он понимает, зачем Грейнджер рассказала ему о своих родителях. Драко никогда не обсуждал эту тему даже с самыми близкими друзьями. Он всегда знал, что увидит жалость, которую просто не примет. Все случившееся с его семьей выглядит лучшей кармой в мире, и любое сочувствие неизбежно станет для него бесящим лицемерием. А вокруг и так настолько много лжи, что он удивляется тому, что до сих пор не выплевывает ее вместе с отравленным собственным ядом кислородом. Грейнджер реагирует так, как никто из его окружения не смог бы. Она молчит. Возможно, злорадствует, а может, понимает. Драко не знает, о чем она думает, не может даже предположить, и это ставит ее на ступень выше всех, с кем его связывают редкие разговоры. Он ощущает такую легкость, которой не испытывал очень давно. Он долго смотрит на Грейнджер, скользя взглядом по каждому дюйму истощенного силуэта. В тусклом лунном свете, едва добирающимся до ее кожи из-за стены шумного дождя, она выглядит еще завораживающе, чем посреди торжествующей толпы. Ставшие еще темнее тени под глазами; опущенные вниз уголки губ, свидетельствующие, что больше ей не нужно себя насиловать и изображать радость, которой просто нет внутри ее души; посеревшая кожа, натянувшаяся на выпирающих скулах и ключицах, — все это является отражением самой Смерти, бродящей по узким улицам Лондона в поисках того, чем еще можно поживиться после кровавой жатвы, на которую ее призвали волшебники всего год назад. Драко не сдерживает внезапного порыва и привлекает Грейнджер к себе, отставив почти полностью опустошенную бутылку на подоконник. Он сдвигает лямки платья с хрупких плеч, и ткань опускается по ее силуэту, падая им под ноги. На девушке ничего не остается, и он очень хорошо ощущает под пальцами то, что с ней сделала война. Отпечатки долгого голодного существования и множество шрамов, пересекающих тусклую кожу, перестают быть его домыслами, становясь реальностью. Это еще больше подпитывает больное возбуждение. Без сомнения, Драко окончательно свихнулся, но, усаживая Грейнджер на подоконник и наслаждаясь неторопливым перебором расстегивающих его рубашку пальцев и размеренными движениями хмельного языка, он об этом не задумывается. У него нет причин разбираться в собственных мотивах, и он вновь погружается с головой в ощущения неуместного возбуждения, забывая о настоящем. У него есть возможность задавить пустоту иллюзией реальной жизни, и он пользуется предоставленным шансом хотя бы на несколько минут почувствовать что-то, отличающееся от дробящей душу осколками безысходности. Тишина в квартире по-прежнему нарушается лишь едва слышными всхлипами, и Драко двигает бедрами резче, царапая зубами ключицы и слизывая капли дождя, заливающие ее кожу через распахнутое настежь окно. Ногти пропахивают ноющие борозды на его шее, пока Грейнджер давит любые звуки в горле, с силой закусив нижнюю губу. Перед тем как вновь поддаться сокрушительной воронке удовольствия, Драко успевает отследить раздражающую мысль о том, что ему хотелось бы, чтобы взбалмошная сука, которая всегда бесила его тем, что сует свой нос во все ее не касающееся, благодаря своим травмам стала менее упрямой. Выровняв дыхание, Грейнджер отнимает повлажневшие ладони от его шеи и неловко подталкивает его в грудь. Когда он освобождает ей место, она спускается с подоконника, игнорируя рассыпавшиеся под ногами осколки бутылки, которую кто-то из них случайно скинул на пол. Сохраняя молчание, Грейнджер покидает кухню, и, только оказавшись рядом с ней в ее холодной постели, Драко позволяет себе задуматься о том, почему ему так и не хочется уходить. Ответа нет, есть лишь четкое ощущение того, что, если в данный момент пересечет порог своего дома, он просто рассыплется пеплом. Его удовлетворяет эта причина, и он внушает себе, что ему некуда идти. Этого становится достаточно, чтобы остаться. Грейнджер долго на него смотрит, и он чувствует ее изучающий взгляд, но не произносит ни звука. Они оба и так сказали слишком много, как и сделали, и финальной фатальной ошибкой этого вечера становится умиротворение, которое накрывает его вместе с едва ощутимым дыханием, касающимся кожи его плеча. Когда Грейнджер наконец отключается от мрачной реальности, Драко смотрит на ее спящее тело, изучает все оставленные бесконтрольно следы, и мрачное удовлетворение от лицезрения напоминаний, которые она увидит утром в зеркале, тешит давно спящее самолюбие. На мгновение у него мелькает мысль о том, что он находится на своем месте, и ему едва удается сдержать рвущийся наружу хохот. Драко обводит взглядом крохотную спальню, возвращается к слишком большой для тесной клетки кровати и хрупкому телу, дышащему так размеренно, словно в нем не теплится ни капли жизни. Ему снова хочется рассмеяться. Он знает, что, если позволит себе такую роскошь, его смех прозвучит надломленно. Им с Грейнджер заказано место в Святом Мунго, но они докатились до того, чтобы развести огонь под котлом и вскипятить в нем свои смешанные безумия. Они позволили себе недолгое время вариться друг в друге и обнажили то, что никогда не собирались показывать кому-то настолько неподходящему. И почему-то именно сейчас ему так спокойно, как в последний раз было… Драко не может вспомнить, насколько давно. Он так и не находит веской причины сию же минуту исчезнуть из жизни Грейнджер, оставшись смутным пьяным воспоминанием, и он задерживается в ее кровати до утра. Но так и не позволяет себе закрыть глаза дольше, чем на несколько мгновений, опасаясь поддаться накатывающей волнами усталости. Драко знает, чем обернется почти бессознательное состояние, и, прислушиваясь к тихим мольбам и всхлипам, начавшимся ближе к рассвету и свидетельствующим о том, что не только для него проблема кошмаров стала насущной, хвалит себя за то, что не позволил себе окунуться в тот же мрак, через который проходит лежащая рядом девушка. Ему неясно, почему она настолько расслабилась в его присутствии. Он уверен в том, что, если бы у нее выдалась возможность и веская причина, Грейнджер без сожалений вонзила бы ему нож в спину, как уверен и в том, что поступил бы так же, поменяйся они местами. В их ситуации показывать любую слабость человеку, с которым всего год назад стоял по разные стороны страшных заклинаний, противоестественно. Утром они вовсе не разговаривают, и, накинув на себя жалкий клочок потертой ткани, Грейнджер протягивает ему отвратительно пахнущий маггловский кофе. Драко очень хочется отпустить язвительный комментарий об убогой кружке, однако он силой сдерживает себя. Не найдя подходящих слов для прощания, он покидает квартиру через камин, стараясь оставить воспоминания об одной из страннейших ночей в своей жизни за спиной. Но воспоминания оказываются в его гостиной вместе с ним. В той самой гостиной, которая несколько месяцев назад ежедневно приходила в кошмарах к нему и которую, бесспорно, сегодня видела Грейнджер, едва разборчиво произнося мольбы, обращенные к незнающей жалости ведьме. Драко разворачивает одно из кресел и усаживается в него, обнимая ладонями горячую кружку. Он смотрит на то место, где чуть больше года назад Грейнджер извивалась в агонии, и смывает комок в горле отвратительным пойлом магглов. Опустив взгляд на кружку, он мрачно усмехается. Проводя пальцем по едва ощутимым контурам глупого рыжего кота с огромными глазами, он смутно припоминает, что когда-то видел похожего на изображение фамильяра у хозяйки кружки. Предположение причины отсутствия уродливого животного в ее квартире стирает усмешку с его лица, и Драко вновь делает глоток, пропуская по горлу крепкую горечь. Весь следующий месяц он почти ежедневно возвращается в воспоминания о ее квартире, натыкаясь взглядом на кружку, одиноко стоящую в стороне от всей вычурной посуды, которой всегда было принято пользоваться в его доме. В некоторые дни Драко берет чашку с полки, пытаясь решить, что с ней делать. В его поместье кружка выглядит почти так же неуместно, как он сам выглядел в квартире Грейнджер, но рука так и не поднимается на то, чтобы выкинуть материальное свидетельство реальности произошедшего. Мысли о том, что стоит вернуть хозяйке ее собственность, посещают его все чаще, но это кажется ему самым абсурдным поступком, на который только можно пойти. В большей степени потому, что вместе с мелькающим решением приходит понимание того, что он всего лишь ищет достаточно убедительную причину, чтобы позволить себе вновь сбежать из дома, после той ночи начавшего давить на него своей молчаливой мрачностью еще сильнее. Ему чрезвычайно быстро вновь становится смертельно пусто, и каждый вечер, усевшись на пол и откинувшись макушкой на кровать, Драко долго смотрит в потолок, покручивая стакан с огневиски на полу. Он досконально вспоминает ту смесь эмоций, что обрушилась на него совсем неожиданно, пытаясь найти себе оправдание. Он уверен абсолютно точно, что Грейнджер вызывает в нем отторжение, приправленное изрядным количеством ненависти, которую в нем взращивали с самого детства. У него не возникает сомнений в том, что в нем не теплится ни унции хоть сколько-нибудь светлых чувств по отношению к бывшей однокурснице. Ему нравится то, насколько она сломлена, но это единственное, к чему Драко не испытывает сводящего зубы отвращения. Ему так и не удается ответить себе, почему именно рядом с ней его прошлое притихло, уступив место спокойствию и удовольствию, вкус которых он практически успел забыть. Он хочет испытать это вновь, и отторжение к нелепым мыслям с течением серых невзрачных дней посещает его все реже. Спустя месяц у него появляется веская причина, дающая ему достаточно, чтобы оправдать свой поступок. Драко прогуливается по летнему парку, вдыхая ароматы цветущего сада и пытаясь перебить сладким запахом тошнотное чувство, закономерно возникшее после очередного визита к министру и нового перечня условий для его «свободного» существования. Ему плевать и на новые пожертвования, и на новые статьи, но его до бесконтрольной дрожи в пальцах бесят снисходительный тон Бруствера и витающая в его кабинете бескомпромиссность. Малфой замечает краем глаза нескольких детей, играющих на небольшой поляне, и останавливается в тени деревьев, позволяя себе недолго за ними понаблюдать. Он почти сразу понимает, какие именно события они выбрали для своего игрушечного сражения. Он неотрывно смотрит на девочку, изображающую ту, что частенько возникает призраком в его памяти, и желудок сводит болезненным спазмом от того восторга, что отражается на лице ребенка. Драко ничего не знает о мыслях Грейнджер, но почему-то уверен, что ее начало бы мутить, увидь она откровенную ложь в мировоззрении подрастающего поколения. Он не сомневается, что ее статус героини-гребаной-войны ненавистен ей столь же сильно, как и все сражения, которые она выиграла. Он почти уверен в том, что Грейнджер погрязла в похожей на его темноте, осевшей на их ладонях багровыми пятнами, которые они никогда не смогут смыть со своих жизней. Драко мечтает перебить сухость в горле той эмоцией, которую он точно смог для себя интерпретировать, прокручивая их последнюю встречу в голове изо дня в день на протяжении целого месяца. Ему безумно нравится то, что, несмотря на свой статус, громкое имя, мерзотную правильность и принадлежность к светлой стороне, в конце концов Грейнджер оказалась на том же дне, что и он. Она положила жизнь на алтарь борьбы за права своего вида, но Победа стала для нее обрывом в пропасть, в которую такие, как она, скинули его самого. Драко на мгновение посещает свой дом, забирая керамический предлог, и долго стучит в ее дверь. Убедившись, что в квартире никого нет, он усаживается на ступени, нарушая свой принцип никогда не опускаться до ожидания. Шокированный взгляд через полчаса терпеливого спокойствия становится наградой за потерянное время, как и нерешительное предложение сделать ему чай. Драко проходит за ней в квартиру, следя за неловкими шагами и мелкой дрожью пальцев, которую слышит в звяке чайника, пока в него набирается вода. Грейнджер включает маггловскую плиту и замирает, стоя к нему спиной. Она точно слышит его приближающиеся шаги. Драко уверен, что она прекрасно осознает, что он пришел вовсе не за чаем, и ее покорное принятие становится почти таким же приятным, как громкий выдох, отозвавшийся на откровенные прикосновения к груди. Грейнджер забывает о нагревающемся на плите чайнике и ведет себя еще покладистее, чем в прошлый раз. Она прижимается спиной к его груди, помогает ему расстегивать полупрозрачную блузку, прикусывает губу и выгибается, когда чашечки лифа скользят вниз, обнажая небольшие полушария. Ее прерывистое дыхание и ответное влечение текут по горлу Драко сладким удовлетворением. Усаживая ее на столешницу, задирая юбку и спуская влажное белье по ее бедрам, он не отрывается от голодного взгляда. Грейнджер рывками расстегивает его ремень, шире раздвигая ноги, и скрещивает лодыжки за его спиной, подталкивая к себе. Месяц сомнений стирается слившимися горячими дыханиями, и Драко делает все, чтобы на этот раз она показала ему всю правду. Он не торопится, терпеливо дожидаясь, и первый глубокий стон, подкрепленный откровенностью глаза в глаза, становится лучшей местью судьбе за все препятствия, что та разбросала по его жизни шипами, поджидающими на каждом шагу. Драко наконец понимает, почему его так тянет в эту квартиру. Они с Грейнджер всегда были по разные стороны. Всегда два диаметрально противоположных полюса. Чистокровный и грязнокровка. Пожиратели и Орден Феникса. Виноватые и жертвы. Проигравшие и победители. Сейчас они впервые на одной стороне. Драко слишком долго чувствовал себя противопоставлением лживому миру, вцепившемуся в иллюзию победного счастья, но теперь кто-то откровенно делит его горечь, и он с сумасшедшим удовольствием дышит жестокой искренностью. Несмотря на свои убеждения, Грейнджер единственная из всех, кого он знает, открыто признает, что никакой Победы так и не случилось. Каждый из принявших участие в войне остался в проигрыше. Они проиграли свои жизни. Грейнджер царапает ногтями дерево, вторя глубоким толчкам громкими стонами, и самодовольное ехидство поджигает похоть еще сильнее. Драко вспоминает все редкие упоминания о ней в газетах, дословно воспроизводит в своих мыслях хвалебные речи и восхищения в сторону победителей и впервые за долгое время не чувствует себя самым убогим отбросом нового общества. Героиня-гребаной-войны стонет под человеком, начавшим эту самую войну выставленной в сторону одного из сильнейших волшебников тысячелетия палочкой, и Драко практически вживую видит, как их затягивает пожравшая души тьма, опуская обоих в самую глубокую яму. В драклову Марианскую впадину. Сейчас ему наплевать на то, что он проиграл и войну, и жизнь, и собственное мнение, которое вынужден скрывать ради лучшего будущего, в которое абсолютно не верит. Границы стираются, и Драко вновь кажется себе человеком, который, вопреки навечно впечатанному в предплечье клейму и пожизненно изгвазданной поступками судьбе, имеет право забрать что-то хорошее себе и сделать с ним все, что заблагорассудится. Ему все равно, что этим хорошим для него становится Грейнджер, по-прежнему запретная для него витающей в его поместье идеологией и в довесок к этому с недавнего времени недоступная из-за того, кем они оба стали с наступлением новой, победной реальности. Драко прижимает ее предплечья к столешнице, стискивая с такой силой, что наутро на них осядут отпечатки его безумия, и искаженное болезненным желанием лицо приносит ему еще больше наслаждения. Грейнджер сбрасывает очередной слой защиты, не пытаясь и дальше скрывать от него удовольствие, и он погружается в нее грубым толчком, отметая любые намеки на совершенно им неподходящую нежность. До чая они добираются гораздо позже, чем планировала она, и вечер заканчивается совсем не так, как планировал он. Они снова говорят. Очень много и непоследовательно. Драко старается не зацикливаться на том, что первым начал этот диалог, так и не найдя себе оправданий за то, что задал вопрос о пережитом ей в тот год. Он не пытается найти оправданий и тому, что ему приятно слушать о ее страданиях, голоде, постоянном страхе, отсутствии какого-либо выхода и полном смирении с возможной смертью. В «благодарность» Драко так же честно рассказывает о своем годе на войне и раскрывает те тайны, которые собирался однажды унести в могилу. Эту информацию из него не смогли выбить даже в аврорате, но озвучивать ее, смотря Грейнджер в глаза, он не опасается. Он без всякой причины полностью уверен, что она никогда не повторит услышанного вслух. Он рассказывает ей о том, о чем не рассказал на многочисленных допросах, избавленный от применения Сыворотки правды благодаря Брустверу, выставившему убийство Люциуса в качестве суицида и в попытке заткнуть рот пошедшему на огромное количество поблажек. Драко уверен, что, узнай власти, сколько крови на его руках, ему не пожертвовали бы помилование. Даже несмотря на то, что каждый изувеченный человек, рыдающий под его палочкой, сохранился в памяти за мутной пеленой, остающейся после применения Империуса, он уверен, что его проступки заслуживают гниения в Азкабане. Он рассказывает и о том, что, вопреки смутным воспоминаниям о пытках, в его кошмарах до сих пор появляются страдающие образы, которые после его участия добивала окончательно тронувшаяся Белла. Драко получает неизмеримое наслаждение оттого, каким взглядом Грейнджер смотрит на него, пока по ее просьбе подробно описывает, что именно тетка заставляла его делать. Он не упоминает о причинах некоторых своих шрамов, ставших наказанием для самого себя за содеянное, потому что не хочет, чтобы отвращение в ее взгляде сменилось сочувствием. Он упивается ее реакцией, дарящей ему иллюзию искупления. Позже Драко вновь пользуется ее покладистостью, вдавливая ее лицо в подушку и трахая дрожащее в удовольствии тело так долго, что Грейнджер срывает голос в криках. После, на протяжении всей ночи, он возвращается взглядом к ее искаженным в сонной агонии чертам, впитывая в себя всю мутную радость, на которую раньше считал себя больше неспособным. Еще до рассвета Драко убеждается в том, что появится на ее пороге снова. Он уверен и в том, что и Грейнджер вновь его пустит. Он не настолько глуп, чтобы не понимать, что ей движет далеко не гриффиндорское благородство, утраченное ей где-то на дороге с войны вместе с основами ее личности. Сейчас ее душу рвут не меньше демонов, и почему-то ей точно так же помогает присутствие совершенно не вписывающегося в ее картину мира человека. Драко даже не пытается добраться до той причины, из-за которой не только он получает удовольствие, сливая в словах свою боль, открыто говоря о ненависти и впитывая зеркальное чувство, отражающееся в глазах напротив. Грейнджер откровенно больна и стремится к саморазрушению, но его это устраивает, потому что он болен не меньше. Драко не собирается останавливаться даже вопреки пониманию того, что ни к чему хорошему это не приведет. Он множество раз видел, как его однокурсники и соратники по выбранной не им стороне справляются с последствиями, привнесенными в их жизнь войной. Кто-то топит себя в алкоголе, кто-то заходит дальше, дорвавшись до маггловской ангельской пыли и магических аналогов, а кто-то и вовсе утратил себя, оставшись куском мяса с полным отсутствием жизни в глазах. Раньше Драко считал себя тем, кто уверенно движется в категорию последних, но сейчас перед ним новый способ причесать внутренних демонов и забыть на некоторое время о том, что всегда шевелится в груди, постепенно сжирая остатки лохмотьев его изувеченной души. Новый выход кажется не таким уж и плохим вариантом. Не самым ужасным точно. Утром Драко забирает новую кружку с тем же отвратительным напитком, что и в первую ночь. Он выпивает его дома, прокручивая в голове мысль о том, что Грейнджер точно самая-талантливая-и-еще-куча-эпитетов ведьма столетия, раз уж умудрилась испоганить обычный кофе до такой степени, что его с каждым глотком все больше терзают сомнения в том, не течет ли по его горлу яд. Драко почти убежден, что это сделано специально, и с мучительным удовлетворением продолжает пить, позволяя Грейнджер такую незначительную месть за огромное количество болезненных отметин, которые она, без сомнения, в этот момент залечивает перед зеркалом. Он заводит руку за спину и проводит кончиками пальцев ниже шеи, наслаждаясь ноющими следами от ее ногтей и обещая себе заживить их чуть позже. Сразу после того, как ему надоест вжиматься лопатками в кресло, чтобы прочувствовать боль лучше. Драко хватает на неделю. Неделю бесконечного блуждания по пустым коридорам и кратких односторонних разговоров с Нарциссой. Через семь дней одиночества Драко покидает дом для встречи с друзьями, но в компании утратившего прежнее веселье Тео, застрявшей в глубокой депрессии Пэнси и почти не разговаривающего Блейза чувствует себя еще хуже, чем во все их предыдущие послевоенные посиделки, всегда заключающиеся в текущем рекой алкоголе и редких саркастичных, совсем не смешных шутках. В тот вечер, проведенный в одном из элитнейших магических баров Косого переулка, он случайно видит мелкую подругу Грейнджер и не сразу замечает, что ищет взглядом ту, о ком думает почти постоянно. Ее там, как он и ожидает, не оказывается. Драко вновь пересекает порог ее квартиры в тот же вечер. Он немного пьян, но хмельной туман отступает сразу, стоит ему уловить призрак радости на дне зрачков Грейнджер. Это противоестественное впечатление исчезает сразу, как звучат первые с начала «второго знакомства» оскорбления. Сказанные слова очень сильно отличаются от тех, что были произнесены в стенах Хогвартса еще тогда, когда мир ничего не знал о военной жизни. Раньше фразы Грейнджер были безобиднее, но всегда точно добирались до самых уязвимых мест. Сейчас она говорит более резкие вещи, но они совершенно не цепляют. Драко нравится ее откровенность. Нравится, как она пересказывает события войны, не страшась причислять его к числу тех, с кем воевала, и временами обвиняя лично его в страданиях многих людей. Нравится, как она угрожающе сужает глаза на его уничижительные реплики и яро спорит, пока они пытаются выяснить, кто и в чем больше виноват. Нравится, как после того, как они договариваются о том, что и Драко, и Грейнджер имели свои причины, свою правду и огромное количество фатальных ошибок, она стонет ему в шею, практически прокусывая кожу. Перед тем как она засыпает, они долго рассуждают о последствиях, и, забывшись в откровении, Драко случайно упоминает то, что никогда не думал, что станет преклоняться перед раздражением, которое вызывает в нем ее паршивый характер, но, к его несчастью, это единственное, что у него осталось, помимо пустоты. Долгий задумчивый взгляд заставляет его пожалеть об озвученных словах. Ему кажется, что сегодня Грейнджер жива настолько, что может вспомнить обо всем, что между ними всегда стояло и продолжает стоять, и предвкушение того, что больше он никогда не сможет высказать правду тому, кто не побоится ударить побольнее в ответ, когтями дерет легкие. Но Грейнджер лишь глубоко вдыхает и прикрывает глаза, в очередной раз подтверждая, что откровенная резь в душе необходима не только ему. Их встречи случаются все чаще, пока Драко не устанавливает минимальный срок, после которого его начинает ломать по этим разговорам. Он не может определиться, что все же толкает его приходить снова и снова больше — то, что ему дозволено озвучивать все, за что может получить заклинание в спину за первым же попавшимся темным поворотом, или то, что после очередных хвалебных речей в сторону победителей, которые он улавливает со стороны прохожих каждый раз, когда покидает свой дом, ему необходимо видеть воочию, что только он знает истинную правду. Он наслаждается тем, насколько низко Грейнджер пала. Наслаждается тем, как она оставляет налет своего безумия царапинами на его коже. Он видит отпечаток ее сумасшествия постоянно, каждый раз замечая, насколько живее становится ее взгляд, успевающий потухнуть за те дни, что они не видятся. Периодически расширенные зрачки напоминают ему то, что он видел на лице подсевшей на маггловские наркотики Дафны, и ему до жути приятно, что Грейнджер постепенно впадает в зависимость от него. Он не замечает, что погружается в такую же зависимость, пока однажды не звучит толкнувший его к осознанию вопрос. Одной ночью Грейнджер спрашивает, почему он остается, если настолько сильно ей не доверяет, что не способен спать в ее кровати. Драко на автомате озвучивает ту причину, которую придумал себе в самом начале. Он говорит и о том, что в ее квартире не вспоминает о собственных кошмарах, и о том, что его отвлекает от их военного прошлого то, что большую часть времени Грейнджер бесит его до такой степени, что мысли об убийстве перестают быть отвратительными. Он говорит, что бессонные ночи в ее кровати гораздо спокойнее, чем те, что он проводит в своей в полузабытье. Тишину разрезает следующий вопрос, на который у него еще более отвратительный ответ. Грейнджер спрашивает, почему ему необходимо приходить, если все, что их связывает, — ненависть. Драко злится на нее за то, что задает вопросы, ответы на которые могут вынудить ее больше не открывать перед ним дверь. Он осознает все гадство своих стремлений, но все еще не собирается ей врать, поэтому холодно озвучивает все те же дикие причины. Упоминает и то, что испытывает искреннее удовольствие, что ему позволено делать все, что заблагорассудится. И то, что ему доставляет огромное наслаждение то, что одна из самых важных персон магического мира — героиня-гребаной-войны – не может остановиться и по своей воле купается в его отвратительных поступках, допуская его не только до своего тела, но и до души. Практически севшим голосом говорит о том, что его привлекает чувство собственного превосходства, которое возвращается к нему только в ее присутствии. Грейнджер верит, так и не уловив сомнения, смывшего уверенность с последних сказанных слов. Она так и не замечает, что он едва сдерживает тошноту, потому что чувствует привкус льющейся из горла лжи. Драко убежден, что не все, что он сказал, — правда. Он размышляет об этом разговоре все следующие дни. Приходя через ровно установленные два дня, он уверен, что дверь не откроется, но его ожидания не сбываются. Грейнджер больше не задает ненужных вопросов, продолжая отпечатывать боль ногтями на его коже и словами на израненной душе, а он все думает и думает о том разговоре, пытаясь дать хотя бы себе по-настоящему искренний ответ. Так его не найдя, Драко не сдерживается и спрашивает, почему Грейнджер продолжает его впускать даже после тех слов, что он ей сказал. Ее первый ответ почти досконально отражает его собственный. Она говорит, что испытывает огромное удовольствие от того, что, пытаясь облегчить себе жизнь за счет ее страданий, он из раза в раз становится предателем крови, отрекаясь не только от идеологии, но и от своей семьи. Его удовлетворяет этот ответ, потому что так ему удается убедить себя в том, что они все еще не слишком далеко зашли. Что их связь — это все еще последствие войны, что рано или поздно они просто разойдутся по своим мирам, научившись жить дальше. Он трусливо верит, что однажды они обязательно научатся. Но следом Грейнджер говорит о том, что только в его присутствии забывает, что уже давно умерла, потому что снова может чувствовать. И ее вполне устраивает, что бегущая по крови эмоция — ненависть. Драко четко улавливает неуверенное дрожание голоса на последнем слове. Новые сомнения заползают в сознание, и он пытается сбежать от них, вновь прижав Грейнджер к кровати. Он срывается на очередную грубость, и оттого, что не может никак отделаться от мысли неправильности прозвучавших реплик, его движения еще резче, чем обычно. Грейнджер хнычет, выгибаясь навстречу жестким движениям, и мстит ему за десятки ноющих укусов на груди, не оставляя на его спине ни единого живого места. Оказавшись дома следующим утром, Драко с мазохистским наслаждением вдавливает спину в кресло, не отрывая взгляда от клочка пола, который вновь и вновь напоминает ему о криках. Ему удается убедить себя в том, что все возникшие сомнения — мираж. Ему удается отогнать сковывающее голосовые связки отвращение, возникающее каждый раз, когда он вспоминает свои лживые слова. Он оставляет царапины на спине как напоминание о том, что все, что их с Грейнджер связывает, — лишь ненависть и потребность в обоюдной боли, способной перекрыть то, что чувствует поодиночке каждый из них. Драко напоминает себе об этом каждый раз, когда появляется в ее квартире, слушает ее голос и глубокие стоны. Они все чаще откровенно разговаривают о прошлом, рассказывают о своем детстве, мыслях и поступках, не омраченных влияниями своих сторон. Они почти каждый раз открывают что-то новое друг в друге, но неправильность происходящего смывается частыми срывами на гнилые реплики, которые срываются с губ одного из них. Драко наслаждается не только тем, как честно Грейнджер ведет себя рядом с ним. Когда она поддается злобе, вновь погружаясь в отступающее на время безумие, ему нравится еще больше. Когда он видит в ее глазах неприятие ко всему миру, он чувствует призрак искупления. Он видит в искрящих гневом карих глазах собственную ненависть к новому миру. Он называет то, что чувствует, — потребностью. В следующий раз он ловит себя на неправильных мыслях лишь по прошествии четырех месяцев, которые, в противовес длящимся до их встречи вечность неделям, пролетают неуловимо быстро. Драко хорошо запоминает день, в который понимает, насколько масштабны изменения его отношения к Грейнджер. Он запоминает и аморальную причину, толкнувшую его постучать в ее дверь на день раньше, чем было запланировано. В очередную встречу со своими друзьями Драко натыкается на смертельно пьяного Уизли в компании его новой подружки, о которой уже несколько месяцев трезвонят все издания магической Британии, и самого известного человека в Лондоне, сонно потирающего глаза под стеклами заляпанных очков. Он здоровается с бывшими однокурсниками кивком, соблюдая выдвинутые ему условия вести себя как нормальный социальный человек, и старается не кривиться оттого, что Пэнси, пришедшая первой, выбрала стол, располагающийся слишком близко к напивающейся компании победителей. Он искренне пытается сконцентрироваться на появившемся позже Тео и даже поддерживает пустой диалог, но, когда противно верещащая девушка Уизли скрывается в туалете, Драко совершенно случайно улавливает имя, произнесенное в минуты ее отсутствия за соседним столом. Уизли говорит о Грейнджер. Говорит с невыносимой тоской. Драко не сдерживает злорадной ухмылки, прислушиваясь к краткому монологу о том, что герой-гребаной-войны все еще тешится надеждой на то, что однажды героиня-гребаной-войны к нему вернется. Драко не подозревал, что этих двоих когда-то связывало нечто большее, чем просто дружба, но информация о том, что не сложилось, вновь тешит ожившее самолюбие. Грейнджер удивляется его появлению вне молчаливо установленного ими обоими расписания. Он улавливает ноты радости в ее мимолетной улыбке и прислушивается к внутреннему торжеству. Оставляя ее в одном белье и оттягивая большим пальцем искусанную губу, Драко чувствует себя настоящим победителем, а когда Грейнджер опускается на колени, расстегивая пряжку его ремня, он ощущает себя королем всего гребаного мира. Она толкает его на диван, занимая место между его широко разведенных ног, и Драко палочкой поворачивает стоящее за ее спиной зеркало, не желая пропускать ни одного ракурса. Он скользит взглядом от ее рта, насаживающегося на член, к отражению самой привлекательной из всех увиденных в его жизни картин, и глубоко дышит, сбиваясь с ритма с каждым движением горячего языка. Он не может оторваться от живого свидетельства того, что Уизли нихрена не понимает в своей лучшей подружке и, как выяснилось, первой настоящей любви. Драко наматывает растрепанные волосы на кулак и, приподняв таз, погружается в горло Грейнджер глубже, доказывая себя, что знает гораздо больше. Она ерзает на коленях, не скрывая возбуждения, и Драко резче опускает ее ртом на член, каждым толчком убеждая себя в том, что хорошенькая героиня-гребаной-войны нуждается вовсе не в правильных мальчиках, мечтающих о ней рядом с другими женщинами, ставшими заменой той, кого Уизли так и не смог рассмотреть под нужным углом. Грейнджер сильнее извивается, хрипя от глубокого проникновения сквозь едва слышные стоны, и Драко позволяет ей приказом запустить ладонь в свое белье. Он продолжает трахать ее глотку, следя в отражении за тем, как пальцы сдвигают ткань и проникают внутрь, погружаясь в смазку, вкус которой он может очень живо представить на своем языке. Для полного счастья ему не хватает всего одного, и, когда Грейнджер смотрит ему в глаза, отвечая на хриплую просьбу, мир замыкается в моменте. Огонь похоти и слезы в уголках глаз смывают с его памяти те слезы, что Драко видит на ее лице почти каждую ночь, которую проводит в ее кровати. Опознав признаки подступающего к ней оргазма, он натягивает ее пряди, принуждая подняться. Он разворачивает ее к себе и усаживает на член, широко разводя руками бедра. Драко останавливает ладони в дюйме от жаждующей прикосновений плоти и смотрит в зеркало. Приблизившись к уху, он шепчет о своих желаниях, не отрываясь от ее взгляда в отражении. Грейнджер почти ничего не соображает, полностью отдавшись возбуждению, но она улавливает его голос и извивается, пытаясь создать необходимое ей трение даже через неудобную позу. Он продолжает говорить и внимательно следит за тем, как она делает именно то, что слышит. Одна ее рука опускается на клитор, пока другой Грейнджер пощипывает сосок, задыхаясь стонами. Драко прикусывает ее плечо, сдерживая желание удобно перехватить податливое тело и вбиваться в него до основания, и награждает себя отчаянной нуждой, отражающейся в карих глазах. Грейнджер старательно доставляет себе удовольствие, приближая оргазм, и, когда ее тело заходится в конвульсивном удовольствии, Драко позволяет себе отпустить любой контроль. Глубокие стоны сменяются скулежом, и он сильнее прикусывает ее кожу, поддерживая дрожащее тело и доводя себя до оргазма несколькими грубыми толчками. Он еще долго прижимает Грейнджер к себе, покрывая покрасневшие укусы поцелуями и не находя сил оторвать взгляд от отражения. Драко навсегда запоминает блаженную улыбку и расслабленное дыхание, сопровождаемые ласковым поглаживанием ее ладони, зарывшейся в его волосы. Но в памяти день откладывается на отдельную, очень важную полку вовсе не из-за крышесносного секса, который не так уж и сильно отличается от того, что Гермиона позволяет ему творить со своим телом каждую их встречу. Запоминаются те несколько часов, в которые они валяются в ее кровати, углубляясь в общие довоенные воспоминания. Они перебирают общие фрагменты, свои недомолвки, громкие скандалы, и у Драко настолько хорошее настроение, что он откровенно рассказывает Грейнджер о своих туманных подростковых желаниях. Он упоминает те несколько раз, когда представлял ее рот, выплевывающий в его сторону цепляющие за живое оскорбления, на уровне своей ширинки. Ничего необычного, всего лишь влажные гормональные фантазии, которые очень давно трахали любую мало-мальски симпатичную девушку в его воображении, но Гермиону все равно шокирует то, что когда-то он думал о ней в том же контексте, в котором сейчас видит минимум дважды в неделю. После саркастичного замечания Драко о войне и суке-судьбе, исполняющей желания только после того, как протащит лицом по осколкам страданий, Грейнджер смеется. Он не замечает ничего странного, заражаясь ее весельем, и, только когда рядом раздается сонное сопение, в полной мере понимает, что сегодня произошло. Он впервые слышал ее смех. И впервые смеялся по-настоящему сам. Драко долго смотрит в ее лицо, прислушиваясь к дыханию, которое по его продолжительным наблюдениям должно остаться спокойным еще минимум час, затем сорвавшись отчаянными всхлипами вернувшихся кошмаров, и понимает, что изменилось за чуть более, чем полгода. Все прошлые причины, подталкивающие его пинком к двери в ее квартиру, ушли и забрали вместе с собой то, что он испытывал к ней раньше. Драко пробегается взглядом по силуэту и видит гораздо меньше следов, которые однажды она перестала сводить и которые радовали его каждый раз, когда он возвращался. Он только сейчас замечает, что отпечатки его боли на теле Грейнджер перестали быть его идеей-фикс. И только сейчас замечает, что его спина, которую в один момент он тоже перестал лечить, уже очень давно не ноет. Ненависти больше нет. Желания увидеть как можно больше страданий Гермионы, так похожих на его собственные — тоже. Теперь его тянет к ней наслаждение тем, что ее боль рядом с ним отступает. Он подсел на то, что понимает ее в противовес всему равнодушному миру, и еще больше подсел на то, что она отвечает тем же. Эти мысли не вызывают ни капли привычного отторжения. Как и следующие, еще более откровенные, которые приходят к нему по истечении еще двух месяцев. Проводя очередную бессонную ночь в ставшей почти родной кровати, Драко задерживается взглядом на приоткрытых в легком дыхании губах Гермионы, убеждаясь в том, что для кошмаров еще не пришло время, и поднимается, стараясь ступать как можно тише. Он подходит к книжному шкафу, отличающемуся меньшими масштабами, чем тот, что стоит в гостиной, и рассматривает обложки, удовлетворяя разросшееся желание узнать о Грейнджер чуть больше, чем она готова ему рассказать. Драко уверен в том, что рядом с собой Гермиона держит только самые дорогие ее сердцу издания, и щурится, разглядывая названия в практически непроницаемой темноте. Почти все представленное перед его глазами ему незнакомо. Большинство книг в шкафу — маггловские. Натолкнувшись на издание, которое, судя по обложке, посвящено религиозной тематике, Драко аккуратно вытаскивает книгу с полки, стараясь не разбудить сопящую за его спиной девушку. Он вспоминает ее недавнее рассуждение о маггловской религии, в которой абсолютно ничего не понял, и перелистывает страницы, однако в темноте не может различить ни единого слова. Посомневавшись едва ли дольше секунды, он нащупывает палочку в кармане сброшенной на пол мантии и, уменьшив книгу, прячет ее вместе с древком обратно в карман. Поднимаясь, Драко не может сдержать улыбки, представив, что бы сказала Грейнджер, застань его за таким беспардонным воровством. На мгновение ему даже хочется специально сделать что-то громкое, но он себя останавливает от еще одного детского поступка. Достаточно и того, что он элементарно не осмелился попросить. Гермиона что-то бормочет, и Драко хмурит брови, возвращаясь к кровати. Осторожно опускаясь рядом, он внимательно изучает ее лицо в поисках характерных и изученных до каждой мельчайшей детали признаков. Грейнджер часто плачет во сне. Каждый раз, когда ему позволяется проводить бессонные ночи в ее кровати. Он может пересчитать по пальцам одной руки те редкие исключения, когда Гермиона спит спокойно. Ее всхлипы всегда сопровождаются одними и теми же мольбами, и если раньше Драко просто к ним прислушивался, ощущая легкие уколы совести, то сейчас ожидание ее всегда приходящих вовремя слез неприятно зудит где-то за ребрами. Он совершенно не заметил, в какой день это изменилось. Только сейчас он четко осознает, что кошмары Гермионы перестали для него быть чем-то нормальным. Чем-то, что является неотъемлемой частью привлекающей его раньше изломанности. Он облегченно выдыхает, не обнаружив влажных дорожек на щеках Грейнджер, но все же ее тело бьет мелкой дрожью. Драко убеждает себя, что это всего лишь от прохлады, гуляющей по ее плохо отапливаемой квартире, и аккуратно подтягивает одеяло с ее бедер, едва ощутимо проводя костяшками пальцев по плечу. Прежде чем он успевает отнять ладонь, Гермиона хватает его запястье, и он мысленно клянет себя за неосторожность. Но, к его превеликому удовольствию, Грейнджер все еще спит. В беспамятстве она сильнее сжимает его руку, и ее лицо полностью расслабляется. С губ срывается тихий расслабленный выдох, и Драко отшатывается, уверяя себя, что ему просто показалось. Но тихое слово, произнесенное сквозь сон с искренней надеждой, набатом звучит по вискам громче всего, что он когда-либо слышал в своей жизни. Он так и не отнимает своей руки до момента, пока Гермиона сама ее не отпускает, и все те несколько часов неудобного положения, в котором он находится, пока она нуждается в тактильном контакте, он прокручивает в голове свое имя, озвученное тоном, которым Грейнджер никогда с ним не разговаривала. К утру Драко находит компромисс с мыслью о том, что они окончательно переступили какую-то незримую границу, ставшую роковой. Он смиряется с тем, что привязался к Гермионе гораздо больше, чем планировал и когда-либо хотел. Малфой пускает все на самотек, позволяя себе забыть о том, что они с Грейнджер — всего лишь материальные иллюзии друг для друга, позволяющие на время отвлечься от того, насколько отвратительны их потерявшие смысл жизни. Он обещает себе обязательно вспомнить об этом позже. Драко тратит несколько дней на изучение стащенной книги, погружаясь в бредовые россказни магглов об аде. Он убеждается, что при следующей встрече обязательно скажет Грейнджер, что если ад и существует, то они уже в нем горят. Ничего хуже тех серых будней, которые его окружают в проведенных в одиночестве днях, он не может себе представить, хоть и усердно пытается. Это трепещет сомнением в правильности того, что он делает, появляясь на пороге Гермионы снова и снова, едва сдерживая предвкушение, но Драко отгоняет от себя любые мысли. Он позволяет себе окончательно признаться в том, что Грейнджер перестала быть возможностью сбежать от реальности и самого себя, а превратилась в новую слабость, сменившую те, которые он глушит в ее объятиях. Он позволяет себе дать им еще немного времени, прежде чем вспомнить о том, что все творящееся с ними в последние месяцы — неправильно. Драко захлопывает книгу, прочитав последнюю строку, и, отбросив ее на низкий столик, обводит взглядом полки своей библиотеки. Он вслепую нащупывает кружку, которую в очередной раз принес из квартиры Грейнджер, и, прежде чем сделать глоток, ловит себя на сожалении о том, что в его руках не то нелепое творение маггловских мастеров, на котором изображен глупый до мерзости кот. Та, самая первая, самая убогая из всех имеющихся у Гермионы кружек, все же нравится ему больше всего. Она самая теплая. Губы растягиваются в призрачной улыбке, стоит ему вновь оглядеться и вспомнить, как комично Грейнджер смотрелась в библиотеке Хогвартса. Он пытается предвидеть ее реакцию, посчастливься ей оказаться в еще более богатом на книги помещении. Драко сам не замечает, как приходит решение о том, что посмотреть на это воочию — не такая уж и плохая идея. У него совершенно естественно выходит представить ее хрупкий силуэт, перемещающийся среди высоких полок. Он почти вживую видит недовольно поджатые губы и сдвинутые брови, которые точно исказят ее лицо, стоит Гермионе понять, что до большинства книг из-за своего невысокого роста без помощи ей просто не суждено дотянуться. Ему даже удается вкусить удовлетворение от воображаемого наблюдения за ее долгими сомнениями, которые обязательно будут ей мешать обратиться к нему с прямой просьбой. Он не успевает отследить, как призрак радости на его губах превращается в настоящую искреннюю улыбку. Стук в окно рядом стирает весь налет положительных эмоций с его лица, и, поднимаясь с кресла, Драко клянет своего филина, как всегда вовремя приносящего прессу и находящего его в любом помещении поместья. Он ворчит на птицу, открыв окно и отвязав от лапы свернутый свиток, но его речь тут же прерывается, стоит ему коснуться взглядом первой полосы. Название громкой статьи не успевает отложиться в его памяти, потому что мгновенно прошившая каждое сухожилие злость от увиденного на колдографии вспыхивает на кончиках пальцев бесконтрольной магией, превратившей газету в пепел за две секунды. Драко смотрит на филина, наблюдающего за ним своими дикими глазами, в которых так и читается осуждение за неуместный срыв. Он делает несколько глубоких вдохов, убеждая себя в том, что ему просто показалось. Потом пытаясь убедить себя в том, что не должен так реагировать. Не должен. У него нет ни единой причины сжимать челюсть и мечтать превратить лицо смельчака, добравшегося до губ самой беспощадной суки в мире, в кровавое месиво. У него нет ни единого повода к тому, чтобы морщиться от тонких игл предательства, впивающихся под ребра. У него нет ни единого оправдания тому, чтобы чувствовать дрожь всепоглощающего страха на кончиках пальцев, вцепившихся в раму распахнутого окна. Они с Грейнджер ничего друг другу не обещали. По правде, их ничего и не связывает, кроме того, что, проводя время вместе, они ненадолго забывают о разверзнувшейся за стенами ее квартиры реальности. Гермиона имеет право делать все, что ей захочется, вне моментов, когда стонет под ним, вытравливая из него отчаяние. Вот только Драко совершенно не устраивает, что Грейнджер может думать то же самое. Он безжизненным тоном отправляет филина за новым выпуском газеты и прищуривается, следя за широким размахом крыльев птицы. Он сдвигает брови, задавливая втыкающийся дротиками внутрь вопрос о том, выглядела ли Грейнджер когда-либо настолько счастливой рядом с ним. Ему известен ответ. Нет. Когда выпуск опять оказывается в его руках, Драко усаживается обратно в кресло и с мазохистским удовольствием рассматривает колдографию, на которой Грейнджер вновь и вновь целует безликого мудака, следом улыбаясь ему на прощание. Ему становится ясно, что одно ему точно показалось. Гермиона не выглядит такой радостной, какой ему нарисовало его воображение. По правде, Драко никогда не видел Грейнджер настолько несчастной, как на этой колдографии. Это единственное, в чем он уверен. Он касается кончиком языка отметины зубов на нижней губе, которую так и не залечил, оставив естественно заживающим напоминанием о боли, на которую Гермиона сорвалась не потому, что все еще наслаждается его страданиями, а потому, что от ставшего еще сильнее удовольствия окончательно потеряла голову. По крайней мере, так ему казалось раньше. Ему думалось, что он успел достаточно изучить Грейнджер, но перед его глазами находится яркое свидетельство того, что все ему известное до этого момента — лишь ширма, за которой прячется кто-то совсем ему незнакомый. Как и совершенно незнакомым оказывается то, что поднимается по горлу яростью. Драко никогда не сталкивался с полыхающей ревностью, оставляющей за собой выжженную пустыню на пепелище ожиданий. Он сбегает от скручивающей сухожилия боли, подстегивая обиду, и убеждает себя, что все потрошащее нутро — ненависть. Все та же ненависть, которую он отверг всего несколько месяцев назад. Возможно, несколько изменившаяся, но все же ненависть, раньше толкающая его наслаждаться тем, насколько низко Грейнджер пала. Ставшая собственнической, но все еще призванная причинить боль самым экстравагантным способом — через аморальное удовольствие, полученное с самым неподходящим человеком. Драко вынуждает себя забыть обо всех светлых мыслях, которые когда-либо его посещали при воспоминаниях о ней. Вытравливает из сознания улыбки, смех и мелькающую время от времени нежность, выдвигая на первое место колдографию, воскрешающую все темное, что он в себе совершенно незаметно для себя подавил. Спустя несколько часов безостановочного самокопания, поднявшего злобу к неконтролируемому уровню, Драко принимает решение, которое кажется ему самым правильным в его недолгой жизни. Он прекратит все сегодня же. Как бы ему ни хотелось оставить все так, как есть. Насколько бы сильно ему ни нравилось то, во что превратилась их первоначально болезненная связь. Это кажется ему верным выбором. Теперь Грейнджер кажется ему запятнанной. Запятнанной гораздо больше, чем от его собственных действий. Напоследок Драко хочет вернуть ей стократно то, что даже после упорного целенаправленного накручивания себя все еще пробивается сквозь пелену гнева. Он слышит слабый отголосок боли, навязчивым насекомым шепчущий в ухо, что ему не суждено уйти, что бы там себе ни напридумывал. Не суждено не потому, что он готов смириться с любыми ее недостатками ради чувства облегчения, которое Грейнджер привносит в его жизнь. А потому, что даже сквозь туман ярости видит на колдографии то, насколько неискренним выглядит поцелуй. Вымученным. Как символ отчаяния. Драко слишком хорошо успел изучить весь негатив, который осел на лице Гермионы почти несмываемой краской, и в газете он видит именно его. Самую концентрированную его часть. С наступлением вечера Драко оказывается у знакомой двери и застывает, усмиряя дрожащие ладони. Он сжимает руки в кулаки, снова убеждая себя в том, что поступает правильно. Но сомнение, слишком тихое для того, чтобы достучаться до рассудка, внезапно начинает голосить, поджигая ярость еще сильнее. Настойчивый стук в дверь заглушает шумный выдох, призывающий вернуть холодное спокойствие. Драко твердит себе, что уверен в том, что делает, но в ту секунду, что видит несчастное лицо Грейнджер, успевает обдумать миллиарды противоречащих друг другу мыслей. Ему хочется выдрать из ее глаз всепоглощающий страх, отражающий то, через что он проходит сам. Грейнджер смотрит на Драко затравленно, ожидая именно того, что он планирует сделать, и она жаждет услышать его выбор. Это бьет по нему сильнее колдографии. Драко видит на ее лице сомнение, и еще ярче в ее увлажненных слезами глазах отражается мольба к тому, чтобы он взвалил на себя ответственность и остановил то, что перестает быть ненавистью и что сама Гермиона прекратить, видимо, не в силах. Он наконец в полной мере распознает то, что не давало ему покоя весь день, пока он разглядывал колдографию. Это перемалывает его внутренности, ломая принятое решение на несколько частей, острыми обломками разрывающее сосуды изнутри. В ее глазах он всегда видел горькую правду, и сейчас в них самая отвратительная из них. В них отражается та же гребаная слепая привязанность, которую Драко сейчас ненавидит в себе. В противовес его смирению, на лице Грейнджер светится желание избавиться от их грязной связи. Она хочет, чтобы он сделал правильный выбор, разорвав порочный круг, по которому они ходят, допуская развитие чувств, которым нет места в их сломанных жизнях. Но он не в силах поступить так, как она безмолвно умоляет, и слабость срывается разочарованным стоном в горле. Единственный выбор, который Драко может сделать в данный момент, — захлопнуть дверь и припасть к губам Грейнджер, пытаясь наказать хотя бы так. Наказать не за то, что позволила кому-то себя трогать. Не за то, что вообще допустила мысль, что имеет на это право. А за то, что ему не наплевать. Гермиона так же отчаянно сдается невозможности поступить иначе и пытается его обнять, но Драко не дает ей к себе прикасаться, потому что уверен, что, если позволит, ей удастся поставить его на колени и заставить скулить, как паршивого брошенного щенка. Он все еще мечтает ненавидеть обладательницу самого честного взгляда во вселенной, даже если больше не сомневается в том, что переступил грань между желаемым чувством и тем, что привело его на ее порог. Чем бы это ни было. Но выходит ненавидеть только то, что он не в силах оставить их недоотношения за спиной. Драко называет ее сукой, теперь уже не про себя, не наедине с собственными демонами, а глаза в глаза. Гермиона дергается, словно от пощечины, но следом ее заволакивает возбуждение, стоит ему добраться до первого обнаженного участка ее кожи. Он расстегивает пуговицы простой рубашки и оставляет за своими губами яркий путь багряных разводов, и мольбы, отражающиеся в тихих всхлипах, спускают беснующуюся тьму с поводка. Сейчас Драко мечтает привязать ее к себе нержавеющей цепью. Они оба виноваты в том, куда себя загнали, и Грейнджер обязана продолжать гнить вместе с ним. Он практически рвет ширинку ее джинсов и проникает под белье, сильнее прикусывая кожу и заводясь еще больше от ощущения липкой влаги под пальцами. Драко резко двигает ладонью, убеждая себя в том, что вчерашним вечером она не могла чувствовать того же самого. Иначе она просто не раздвигала бы ноги шире, вторя его рывкам ответными движениями бедер. Драко ненавидит собственнически рычащее в груди чувство, рвущее зубами зарубцевавшиеся раны, и на краткий миг мечтает вернуть пустоту, отравляющую его существование до их нового настоящего знакомства. Но то, как Гермиона глотает стоны, получая удовольствие даже тогда, когда он не может сдержать застилающую глаза злобу, подпитывает сидящего внутри зверя, и ему вновь хочется протянуть когтистые лапы и запечатать хрупкое хныкающее тело в клетку своей груди. Он смотрит в лицо Грейнджер, окунаясь в темные зрачки, наполненные тем же безумием, что удовлетворенно хохочет в его груди. Гермиона осоловелым взглядом следит за тем, как он слизывает ее влагу с пальцев, и отвечает на поцелуй, позволяя языку протолкнуть связавшую их одержимость глубже в глотку. Драко впечатывает в нее свой выбор сдаться зависимости. Кухня кажется ему единственно подходящим максимально обезличенным местом. Он точно не готов переносить эти разрушительные эмоции в ее кровать, в которой планирует оказаться еще не единожды, убедив сдаться и ее. Именно в месте их первого откровения Драко разворачивает Грейнджер к себе спиной. Сдергивая ее джинсы вместе с бельем, входя в нее резким толчком и сжимая пальцы на дергающемся от рваного дыхания горле, он задавливает в себе любые отголоски совести, полностью погружаясь в желание болезненного удовольствия, которое было их верным спутником на протяжении первых месяцев. Которое стало ключевой причиной, приведшей их в жизни друг друга, и которое призвано продолжить их совместную агонию до тех пор, пока Драко не насытится. Он готов сделать что угодно, чтобы дать себе это время. Грейнджер покладисто позволяет делать с собой все что угодно, и это постепенно испепеляет наполняющую легкие ярость. Если бы она спорила, отстаивала свою независимость, выставила его вон или, на крайний случай, бросила в него факты того, что ей понравилось быть рядом с другим мужчиной, наверное, он опустился бы до того, чтобы переломить ее хрупкую шею, лишь бы не позволить уйти. Но Гермиона вновь делает только то, что точно попадает в его желания. Стоит ему случайно заметить лежащую на полу газету, как бешенство воскресает с новой силой. Драко срывает ткань рубашки с плеча Грейнджер и впивается губами в открывшийся участок кожи, двигая бедрами резче. Он оттягивает намотанные на кулак волосы, погружая зубы глубже, и единственное, чего он хочет, — чтобы бордовые отпечатки никогда не зажили, навсегда оставшись для Гермионы напоминанием о том, кому она принадлежит. Палочка оказывается в его руке раньше, чем мысль о ней успевает промелькнуть в сознании. Драко почти удивляется тому, как на столе оказывается газета с колдографией. Он сжимает пальцы на шее Грейнджер, контролируя то, чтобы она обязательно смотрела на свой проступок, который он может воспроизвести до каждой мельчайшей детали, запоминаемой на протяжении прошедшего в я-убью-тебя-сука мыслях дня. Слова рвутся из горла сами собой, заглушаясь тяжелым дыханием, и, ощущая, как Гермиона начинает сжиматься вокруг члена, Драко почти бессвязно обещает, что обязательно убьет любого, кого она к себе подпустит, и ей придется увидеть каждое его действие. Он крепко удерживает тело, конвульсивно бьющееся в оргазме, и следом стряхивает газету со стола. Грейнджер покорно поддается импульсу его руки, и он вдавливает ее грудью в стол, опуская взгляд вниз. Слившиеся тела кажутся слишком естественными для их съехавших с рельсов жизней, и Драко рисует в памяти, как выглядят ее ягодицы с алыми отпечатками его ладоней. Но мысль о том, что сейчас просто не сможет контролировать силу, гасит садистское желание. Он запрокидывает голову, прикрыв глаза, и под продолжающиеся стоны и похабные звуки влажных шлепков кончает с низким рыком, вырвавшимся сквозь стиснутые зубы. Выровняв дыхание, он не сдерживается и напоминает о своем обещании. Он абсолютно не уверен, что, если Грейнджер посмеет выкинуть подобное еще раз, все закончится настолько гуманно. Сейчас Драко больше склоняется к тому, что действительно готов пойти на что угодно, лишь бы только не оставаться в своей двинутой одержимости в одиночку. Он убеждается в том, что Гермиона услышала его слова, и, позволив ей подняться, резко разворачивает к себе, все еще движимый желанием отпечатать на ней налет собственной боли. Драко высказывает горечь лживой ненависти, но ее отражение в молящих карих радужках стирает убежденность в том, что Грейнджер поверит правдивости высказанных слов хотя бы на мгновение. Гермиона замечает его дрогнувшую уверенность и улыбается. Тихо шепчет о том, что знает о его лжи. Она мягко касается его губ, показывая столько нежности, сколько Драко не наскребет по крохам за все их совместные дни, и он слышит едва разборчивые оправдания. Грейнджер выдавливает, что должна была попытаться, что они все слишком запустили, что они оба двинутые. Она шепчет, что все бесполезно, что за пределами его объятий все та же выжженная пустыня, бормочет практически неразличимые извинения и обещания ему в рот, и все остатки ярости гаснут в ее искренности. Грейнджер упивается его слабостью перед ней и, черт возьми, впервые выглядит по-настоящему счастливой. Драко обреченно сдается вернувшейся призраком нежности, поддавшись спасению мягких губ. Он капитулирует перед внутренним голосом, твердящим, что для того, чтобы избежать повторения сегодняшнего дня, просто смириться с тем, что без Гермионы он сейчас не выживет, — недостаточно. Драко переступает грань, выстроенную в ее кровати в первый же день, и с наступлением поздней ночи прижимает спину Грейнджер к своей груди, уткнувшись носом в шею. Он прислушивается к ее спокойному дыханию, втягивая ставшим знакомым до каждой ноты запах, и его накрывает дрянная усталость, смешанная с умиротворением. Его вновь посещает мысль о том, что находится на своем месте, но в этот раз противоестественность набора слов не смешит и даже не заставляет задуматься о будущем. Драко просто наслаждается размеренным дыханием и прикрывает глаза, впервые позволяя себе заснуть в ее кровати без оглядки на страх продемонстрировать слабость в самом уязвимом состоянии. Кошмары не приходят. Он просыпается первым и долго смотрит в безмятежное лицо. Гермиона бормочет что-то сквозь сон, но это не похоже ни на кошмары, ни на звучание его имени, которое Драко жаждет услышать. Она выглядит спокойной и умиротворенной, и, в противовес вчерашнему яростному желанию видеть ее несчастной, сейчас Драко хочет сделать все, чтобы она осталось такой навсегда. Он хочет, чтобы ей больше никогда не пришло в голову поступать против себя самой из-за того, что не может отказаться от их связи, превратившейся совсем не в то, что они видели в ней изначально. Он вспоминает все сказанные прошлым вечером слова. Все мысли, которые сорвали его предохранители с такой силой, что он ничего не контролировал. Всю боль, которую хотел причинить лежащей рядом девушке, пытаясь отомстить за собственную. Драко наконец признается себе. Подбирает то слово, которое пришло на место ненависти. Он признается себе в чувствах, которые не должны были возникнуть на их пепелище. В чувствах, на которые просто не имеет права после всего, через что протащил их обоих в своем безумии. Он до каждой мелочи вспоминает вчерашний вечер и, больше не находясь в состоянии аффекта, признается себе, что его влюбленность настолько изранена и больна, что способна лишь на разрушение. Он представляет то, к чему в итоге может привести Гермиону в своей одержимости, и живая картинка собственной матери, которая всю свою жизнь слепо шла за Люциусом, погрязнув в зависимости, становится не светом в начале пути, а почти потухшей свечой в конце тоннеля. Драко четко формулирует мысль о том, что не может допустить, чтобы Гермиона по-настоящему превратилась в его выпотрошенное отражение. Его желания несовместимы точно так, как когда-то были несовместимы они, и теперь он точно знает, что должен делать. Он принимает желание Гермионы выбраться, которое она пыталась реализовать самым отвратительным способом в мире. Они обязаны вернуться в свои категорично отличающиеся друг от друга миры, оставив последние месяцы лишь болезненным воспоминанием. Драко принимает ее выбор и делает его собственным. Даже если это решение кажется ему самым неправильным в его жизни. Но прежде, чем оставить Гермиону наедине с ее истерзанной душой, он хочет сделать хоть что-то, чтобы помочь ей существовать дальше, не возвращаясь к тому пустому состоянию, в котором она была в день их первой встречи. Драко вспоминает про свои мысли о ее месте в его библиотеке. Вспоминает и то, как смог справиться с криками в собственном подсознании после того, что ей пришлось пережить в его доме под его безучастным взглядом. Он сомневается лишь доли секунды, зная, что его поступок приведет к боли, но это решение кажется ему достаточным для того, чтобы искупить хотя бы один свой грех, раз уж другие все равно не получится. Когда Гермиона просыпается и выполняет ставший обязательным ритуал по приготовлению отвратительного кофе, Драко целует ее, ослабляя бдительность. Он предлагает ей свою библиотеку, стараясь не выдать кроющегося за высказанным насмешливым тоном предложением подвоха. Восторг в ее глазах отравляет вдыхаемый воздух, но Драко убеждает себя, что Гермиона нуждается в еще одной порции боли, после которой ей обязательно станет легче. Если его появление в ее жизни организовано судьбой для того, чтобы причинить все отмеренные ей страдания, он готов принять эту роль, раз уж только так можно вернуть ее к довоенному желанию жить. Драко ожидает слез, когда обманом приводит Гермиону в свою гостиную, ставшую ее личным лабиринтом в кошмарах, но видеть ее истерику становится для него невыносимым. Он прижимает ее к себе и говорит максимально мягко, чтобы успокоить, но она лишь глубже погружается в отчаяние, обвиняя его в предательстве. Ее слова звучат так, словно Гермиона до этого момента ему доверяла, и ему хочется вновь оправдать это доверие, даже если оно ненастоящее. Драко опускается вместе с ней на пол, крепко обнимает и, глядя в глаза, спокойно рассказывает о том, как проводил в этой гостиной целые недели, примиряясь с ее криком в собственном подсознании. Он старается говорить успокаивающе и убеждает в том, что ее кошмары, продолжающиеся по истечение почти двух лет после окончания войны, — это ненормально. Он мягко давит на то, что ему это помогло, и просит ее уступить. Гермиона смиряется. Ей приходится. Она никогда не могла сказать ему «нет», не может вытолкнуть это слово из своего горла и сейчас. Драко благодарит ее за доверие так, как способен. Он молча гладит ее по голове до тех пор, пока ее истерика не испаряется. Он дожидается, пока Гермиона перестает дрожать, и уводит ее из гостиной, добившись обещания о том, что в следующий раз она попробует снова. И снова. И снова. До тех пор, пока ей не станет легче. В остаток дня Драко показывает ей оранжерею, цветущую на протяжение всех последних месяцев даже после того, как Нарцисса перестала ей заниматься. Показывает самые диковинные растения и ловит восторг на ее лице, пока она завороженно слушает его истории. После приводит ее на малую кухню, открыто озаботившись тем, насколько сильно Гермиона истощена. Со времени начала их «отношений» она набрала немного веса, но все еще выглядит слишком болезненно для нормального человека. Драко посмеивается, вкушая ее недоверие к тому, что он умеет готовить хоть что-то без помощи нескольких десятков эльфов и тем более способен варить что-то, напоминающее кофе гораздо больше, чем убожество, которым она пичкает его по утрам уже дольше восьми месяцев. Он едва сдерживает улыбку, когда Гермиона сухо подтверждает, что кухарка из него вышла гораздо лучше, чем из нее. Драко затаскивает ее в первую попавшуюся на пути гостевую комнату и глотает ее стоны губами, проклиная себя за то, что так поздно привел ее в свой дом. Она, естественно, совершенно не вписывается в темные коридоры, на стенах которых отпечатались проклятья десятков поколений его семьи в сторону представителей ее крови, и именно это делает ее еще желаннее, чем обычно. Когда Гермиона наконец засыпает, проворочавшись непозволительное количество минут и пару раз попытавшись сбежать домой, но так и не победив его крепкие объятия, Драко все же ищет в воспоминаниях тот переломный момент, когда его отношение к ней изменилось. Когда их отношения перестали быть просто выходом. Он так и не находит ответа. Он сдается другим мыслям. Его так сильно ломает сделанным выбором, что он начинает перебирать варианты. Он так и не засыпает, размышляя о том, что, возможно, они больны не настолько, насколько он себе придумал. Может, у них все же есть общее будущее. Раньше между ними стояли предрассудки и ненависть, сейчас всего этого нет. Остались только они вдвоем и неизвестность. К утру Драко смиряется с тем, что просто ищет оправдания своему эгоизму. Он продолжает испытывать Гермиону гостиной и в оставшиеся часы показывать свой дом, который она изучает даже с большим рвением, чем он рассчитывал. Она покладисто идет за руку с принятым им решением о ее вынужденной терапии и в остальные моменты, когда чувствует себя увереннее за пределами ее личной камеры пыток, все больше раскрывается с совсем неизвестной ему стороны. Он полностью теряется в резком изменении их отношений, демонстрируя то, на что всегда считал себя неспособным. Драко пытается насытиться ее обществом в те жалкие остатки времени, что выделил им обоим, прежде чем навсегда оборвет разрушающую Гермиону связь. В стенах переставшего быть для него родным дома за день произносится столько слов, сколько не звучало за все прошедшие месяцы вместе взятые. Драко вновь не может остановиться, но его полностью перестают интересовать попытки добраться до ее боли через приоткрытие собственной. Сейчас он отдает предпочтение теплым фрагментам прожитой жизни. Ему нравится слушать, как Гермиона тихо посмеивается и рассказывает подобные ситуации из своего детства. Лишь изредка ему кажется, что он переступает границы, и только в такие моменты ему становится страшно от представления будущего. Драко вновь и вновь возвращается к тоскливым размышлениям, и ожидания того, что очень скоро их история закончится, разливаются опасением по крови. С каждым новым днем ему все страшнее представлять себя вновь наедине с собой. Эти мимолетные отрезвляющие мысли не позволяют ему переступить последний Рубикон. Показывая свой огромный дом, Драко никогда не сворачивает в крыло матери и никогда не приближается к своей комнате. Гермиона остается на ночь каждый раз, но они встречают сумерки в случайных помещениях, которых, благо, в поместье больше, чем они смогли бы осквернить и за несколько лет. С каждым днем Гермионе все проще находиться в гостиной, и, наблюдая за ее безмятежным лицом, пока она не может этого увидеть, у Драко все чаще появляются мысли, в очередной раз напоминающие раздвоение личности. Одна его часть радуется тому, как быстро ей становится легче, но другая напоминает о том, что чем ближе она к излечению, тем ближе и ненавистный ему исход. Драко все так же уверен в том, что истинное место Гермионы там, где ее будут ценить так, как она того заслуживает, а не с той отчаянной одержимостью, что характерна для него. Ему хочется разодрать себя на куски за то, что ему необходимо, как воздух, видеть ее рядом с собой в его темном доме, но еще больше ему хочется провести в ее обществе как можно больше времени, чтобы напиться до тошноты собственным отвращением, отражающимся на другом лице. Он по-настоящему болен желанием быть рядом с ней. Гермиона словно читает все его мысли и нарочно издевается, становясь настолько открытой и ласковой, что Драко все сложнее представлять себя кем-то отдельным. Она постоянно шепчет какие-то глупости, скользя губами по его шее, ластится к нему кошкой по утрам, и ему приходится делать над собой огромное количество усилий. Она часто целует его по-особенному сладко, проводя ладонью по щеке, и в такие моменты с его губ практически срывается бесконтрольное признание. Драко упрямо держится за свой выбор, напоминая себе о нем каждый раз, когда слова уже практически вырываются, намереваясь озвучить царапающую ребра воющей тоской правду. Это происходит так часто, что он почти не запоминает мгновения, наполняющие временные промежутки между ними. Последние несколько недель теряются в тумане, оставляя в памяти только смех и счастье на лице Гермионы, которые ему очень хочется принять за настоящие. Он снова не может спать рядом с ней. Не потому, что боится показать слабость. А потому, что не хочет потерять ни единого из последних мгновений. Драко очень хорошо понимает, когда наступает нужный день. Он долго смотрит на Гермиону, которая сидит посреди гостиной и читает какую-то очень умную книгу, выпрошенную у него в качестве аванса за библиотеку, которую ей не позволено видеть до тех пор, пока она не справится со своим страхом. Она выглядит по-настоящему умиротворенной, и у него больше не остается причин заставлять ее появляться в этом помещении. И в своем доме тоже. Она замечает его долгий взгляд и задает вопрос, на который Драко не может досрочно ответить. Он отвлекает ее положительным решением о библиотеке и дает себе еще два дня на то, чтобы попрощаться. Драко почти выпотрошен тем, каким взглядом Гермиона окидывает доходящие до потолка полки, переступая порог. Он выделяет ей несколько минут на то, чтобы восстановить дыхание от восторга, и ненавязчиво подталкивает вперед, стараясь не смеяться. Он бесчисленное количество раз видел всепоглощающую страсть в ее глазах, но сейчас получил подтверждение предположения о том, что на одну ступень ее приоритетов с книгами не способен встать ни один человек в мире. На изучение библиотеки уходит гораздо больше времени, чем Драко планировал, и он признается себе, что сам оттягивает минуты, позволяя Гермионе задерживаться у каждой вызывающей у нее интерес полки. Ему приходится делать огромное количество усилий и идти против воющей в сердце тоски, но он все равно отрывает ее от одного ряда, показывая другой, и трусливо радуется тому, что почти каждая книга занимает все ее внимание. Если бы не это, она бы заметила, насколько сильно он прикусывает щеку изнутри, сдерживая рвущиеся наружу слова. Финальной точкой назначения становится раздел библиотеки, который с недавнего времени вызывает в Драко стойкое неприятие. Люциус выделил целый угол для литературы, призванной воспитывать все новые поколения их семьи в нужном ключе. Драко прекрасно помнит, сколько бесчисленных часов провел в самой дальней части библиотеки, впитывая в себя расистские взгляды больных ублюдков, написавших каждую из хранящихся здесь книг. Он решил показать именно этот раздел последним неслучайно. Он прекрасно видит сомнение, которое тревожит Гермиону, стоит ему озвучить предназначение этой литературы. Она замирает, и ее ладони сковывает тремор нерешительности. Драко внимательно за ней следит, ожидая реакции. Он сам не знает, что хочет увидеть, но воспринимает эту минуту как последнее для нее препятствие. Гермиона замечает его пристальный взгляд и, глубоко вдохнув, решительно подходит к полке. Вопреки отвращению, кривящему ее лицо почти ежеминутно, она упорно читает обложки, и Драко в очередной раз восхищается ее упрямством. Он отбрасывает от себя мысль о том, ради чего она снова идет против собственных убеждений. Точнее, ради кого. Драко молча наблюдает и впитывает ее образ, пытаясь выжечь на сетчатке. Гермиона вытаскивает «Справочник чистокровных волшебников» и выглядит настолько органично с древним талмудом в руках, что в это практически невозможно поверить. Если раньше Драко часто сравнивал ее со Смертью, то теперь она становится для него олицетворением Победы. Той самой Победы, которая разорвала ему жилы и выбросила задыхаться на берег отчаяния. Гермиона стоит посреди самой чистокровной во всем гребаном магическом мире библиотеки, читает самую чистокровную из всех существующих книг, и во всем этом бессмысленном в своей идеологии антураже мрачного поместья становится единственным, что имеет ценность. Драко понимает, что время пришло. Он тихо подходит к ней сзади и прижимается грудью к ее спине, обнимая за талию. Другой рукой Драко упирается в полку, ища поддержку для дрожащих коленей, и утыкается носом в кудри, пытаясь запомнить любимый запах навечно. Слова дерут горло своей безнадежностью. Драко рассказывает ей почти все. Фразы льются потоком, и он едва останавливает те, которые не должны прозвучать. Он упоминает и то, насколько противоестественно Гермиона выглядит в его библиотеке, доме и всей жизни. И то, что ее присутствие в его судьбе оскорбительно для его гнилой семьи. Как и то, что его желание иметь то, что запрещено, категорично аморальное. Драко рассказывает о том, как понял, что все изменилось. Как осознал, что ему никогда не удастся отпечатать на ней налет грязи своей жизни, потому что Гермиона слишком хороша для всего этого. Озвучивает и то, насколько сильно ему хочется проникнуться хотя бы частью ее света, чтобы стать лучше. Добавляет, что хочет этого настолько сильно, что просто не сможет остановиться. Он говорит, что их отношения худшее, что могло с ним случиться, потому что ему хочется быть ближе, но рядом с ней он все больше погружается во тьму безысходности, потому что они слишком разные. Потому что Драко никогда не сможет сравниться с ее чистотой, и, однажды убедившись в невозможности дорасти до ее уровня, он не сдержится и сделает все, чтобы опустить ее на свой. Контрольным выстрелом напоминает о том, что делал это уже не единожды, причем вполне успешно, и почти умоляет ее сбежать. Драко не собирался говорить большинство этих слов. Ему следовало сказать что-то более жестокое, вспомнить о том, как успешно вскрывал ее душу раньше, и надавить на самое больное. Но он все еще не хочет ей врать, поэтому просто умалчивает обо всем положительном, что их связывает, акцентируя внимание на всех тех недостатках, с которыми Гермиона не должна идти дальше по своему пути. Он бескомпромиссно убеждает ее уйти, пока у нее еще есть такая возможность. Уверенное «нет» звучит так громко. Так желанно. Так убивающе для того, кто надеялся, что самое сложное за него сделает другой человек. Драко обессиленно опускает руки, и Гермиона, обернувшись, еще раз озвучивает свой бескомпромиссный ответ, обхватывая ладонями его лицо. Она пристально смотрит ему в глаза и вновь повторяется, касаясь губами его. Драко целует ее, безоговорочно принимая то, что именно этот раз — последний, и смиряясь с тем, что выбор все же придется делать ему. Он не сомневается, что Гермиона осознает и понимает, чем должна закончиться их история, которой никогда не суждено было по-настоящему начаться. Которая мелькнула в их перемолотых мясорубкой войны до мелких обломков костей жизнях только из-за того, что они оба приняли неверное решение, сбросив своих демонов в души людей, убегающих от собственных. Сейчас Гермиона просто этого не признает. Драко не собирается допускать того, чтобы она и дальше обманывала себя, держась за то, что однажды ее уничтожит. Он уверен, что в этот раз точно выбирает правильно. Несмотря на все верные выборы, Драко прижимает Гермиону ближе, пытаясь отпечататься клеймом, которое она всегда будет помнить. Он оправдывает свой эгоизм тем, что поддается ему в последний раз. Но он пытается дать ей хотя бы достойное прощание. Что-то хорошее перед тем, как сотрет колдографию их больных отношений в пепел. Он трансгрессирует в свою комнату, и Гермиона удивленно выдыхает, на мгновение оторвавшись от его губ. Она оглядывается, впитывая ту часть его мира, которую раньше ей не дозволено было увидеть, но Драко вновь заполняет ее внимание собой, навязывая то, что обязательно должно отложиться в ее памяти. До скончания их жизней. Органичнее всего Гермиона смотрится в его кровати. Оттенок молочной кожи подчеркивается черным цветом его простыней, и Драко не может вспомнить, видел ли когда-нибудь что-то привлекательнее. Он избавляется от лишней одежды и оставляет на каждом дюйме хрупкого тела нежные напоминания о себе поцелуями. В этот момент их связь кажется ему чем-то нормальным, но именно сегодня Гермиона впервые плачет, целуя его губы. Он медленно двигается, вжимая ее тело в постель, и сцеловывает горькие слезы с ее щек, прислушиваясь к всхлипам удовольствия, сменяющимся прощанием. Она все понимает без слов, и оттого, что не придется ничего объяснять и бороться за ждущую за поворотом жизни пустоту, становится немного легче. Гермиона не остается на ночь, и Драко ее не останавливает. Они оба делают вид, что ее неторопливые и неловкие движения, которыми она поднимает платье с пола, не больше, чем обычная рутина. Они оба притворяются, что последний поцелуй, после которого она покидает его комнату, умоляя себя не провожать, — вовсе не последний. Драко смотрит в окно, пока Гермиона медленно идет к кованым решеткам, призванным навсегда закрыть для нее путь в его жизнь. Он с болезненным удовольствием наблюдает за тем, как пылают мосты, которые поджег собственными руками. Лишь на мгновение его уверенность в принятом решении пошатывается, стоит ему увидеть ее резкое безнадежное движение. На его губах горчит вечный отпечаток их связи, который теперь оседает влажным пятном на тыльной стороне ее ладони, вытирающей лицо. Гермиона замирает на несколько секунд, но затем упрямо вздергивает подбородок и переступает границы его дома, оставляя их историю позади. Драко запечатывает свои сомнения представлениями ее счастливого будущего, ждущего ее за границами его пустого существования. Первые три дня одиночества напрочь стираются из его памяти. Они теряются в литрах дерущего горло алкоголя, в осколках разбитых о стену бутылок, в крови, остающейся на костяшках пальцев и окружающих решетках клетки, которая когда-то была его комнатой. Ему хочется выть раненым зверем. Драко твердит себе, что все правильно. Твердит в тот момент, когда наконец трезвеет, добирается до зеркала и видит на лице отражения отвращение к себе. В то утро, когда просыпается от тихого голоса, во сне нашептывающего его имя и упрямое «нет», высказанное на его попытку передать ответственность за самый ненавистный выбор в его жизни. В тот день, когда не выдерживает, впервые оказывается у знакомой двери и заносит кулак для того, чтобы постучать. Но так этого не делает. Как и во все последующие дни, которые включают в его расписание новый беспрекословно выполняемый ритуал. Дверь Гермионы перед глазами он видит ежедневно и замирает на несколько минут, прислушиваясь к звукам внутри. Он оставляет себе надежду и оправдывает сомнение тем, что, если услышит хотя бы намек на то, что в нем все еще нуждаются, будет обязан пойти против выбора. Но в ее квартире стоит мертвая тишина. Каждый день. Каждую минуту, что Драко проводит на лестничной клетке ее дома. Каждую секунду, которую он надеется, вновь трусливо перекладывая ответственность на судьбу, упрямо лупящую его кнутом и заставляющую в очередной раз убедить себя в том, что поступок, стерший краски из его жизни, — верный. За невыносимо долгие три недели Драко улыбается всего один раз. Когда рассматривает кружку, так и оставшуюся в его доме вечным напоминанием. По иронии в последний визит в квартиру Гермионы он забрал именно ту, что пересекла порог его камина первой. Рыжий нелепый кот насмехается над тем, как складывается судьба. Драко почти не покидает свой дом, кроме тех моментов, когда оказывается перед дверью Гермионы. Он практически не выходит из своей комнаты, перестав выносить любое давление стен дома. Он отлучается только в крыло Нарциссы, которая своей замкнутостью на прошлом напоминает его самого. Вот только если мать видит в своей реальности то, чего жаждет, у него остались лишь воспоминания. Однажды вечно бормочущая Нарцисса спрашивает, счастлив ли ее мальчик. Она нежно гладит его по голове, пока Драко сидит на полу у ее кресла и упрямо смотрит в одну точку на стене. Он горько усмехается, прикрыв глаза от удовольствия нехитрой ласки. С его губ срывается едва слышный отрицательный ответ, а под веками возникает улыбающийся образ той, которая дарила одним своим присутствием очень похожее на упомянутое ощущение. Нарцисса пропускает его волосы сквозь пальцы и тихо выдыхает просьбу не превращаться в отца и обязательно найти что-то, что позволит ему прожить жизнь гораздо лучше, чем его родители. И гораздо счастливее. Его глаза широко раскрываются, когда Драко позволяет себе надежду на то, что Нарцисса разговаривает именно с ним, а не с воспоминанием. Он поднимает взгляд, но видит лишь затуманившиеся радужки, создающие женщине ее «реальную» жизнь. В которой, как выяснилось, ей, как и в последние годы, претили ее отношения с отцом. Драко хочется сказать ей, что он уже сделал все, чтобы никогда не уподобиться Люциусу. Что уже отказался от той, кто держала его рассудок в тонких пальцах и была способна заставить его пойти на низшие из поступков. Но слова застревают поперек горла, когда он понимает, что имела в виду Нарцисса. И понимает, что уже скопировал Люциуса. Только если тот пошел по наклонной, даже не попытавшись измениться ради лучшего будущего, то Драко просто отказался от этого будущего, испугавшись даже попробовать. Отец не учитывал мнения матери, до самой смерти подталкивая ее к темноте. Сын не учел «нет», которое Гермиона уверенно сказала в их последнюю встречу, и ничего не сделал, чтобы оправдать ее беспрекословное и совершенно незаслуженное доверие. Драко не может решить, кто поступил худшим образом. Он вынашивает эту мысль еще несколько дней и чем больше о ней думает, тем больше возникающие в сознании варианты путей кажутся ему более реальными. Он все больше сомневается в том, что поступил правильно. Драко все чаще видит под веками, с какой искренностью Грейнджер говорила ему первое и единственное «нет». Его воскресшие сомнения придают последнему поступку паскудную окраску. Если раньше ему казалось, что отпустить то, что любишь и хочешь сохранить, — смело, то теперь он воспринимает сделанное как самое трусливое из всего, что он когда-либо совершал. Это становится для него даже более трусливым поступком, чем служение Волан-де-Морту. Там он хотя бы боялся смерти. Здесь… Драко испугался всего лишь неудачи. Он вновь начинает бродить по дому, воскрешая воспоминания, отпечатавшиеся на стенах в последние недели, которые Гермиона почти ежедневно проводила в его поместье. Он замирает в тех комнатах, в которых ее присутствие все еще кажется слишком живым, и задыхается от возрастающих сомнений. Одной ночью Драко переступает порог музыкального зала, который отказывался посещать до последнего. Гермионе нравилось это помещение едва ли меньше, чем понравилась библиотека, но до ее ухода он так и не понял почему. Она была в восторге от его фортепиано и практически отключалась от реальности, касаясь пальцами клавиш. Кто бы мог подумать, что Гермиона умеет вполне сносно играть. Драко усаживается за фортепиано и, открыв крышку, пристально смотрит на контрастных счастливчиков, которых касались ее отпечатки. Он не играл несколько лет, но абсолютный слух и продолжительное музыкальное воспитание все же привело к тому, что он может практически не задумываясь воскресить порхание пальцев Гермионы. Она пыталась уговорить его присоединиться множество раз, но ему всегда казалось это чем-то неправильным. Сейчас Драко об этом жалеет. Он ударяет по клавишам, точно воспроизводя то, что чаще всего играла Гермиона. Это что-то ему незнакомое, абсолютно точно маггловское. Очень драматичное. Бойкое. Тоскливо трагичное. Звуки, высекаемые не забывшими сноровку пальцами, разносятся по залу, отражаются от стен и, возвращаясь, проникают в уши, слишком глубоко добираясь до истерзанной и все больше надеющейся на то, что Драко изменит решение, души. Он почти не смотрит на клавиши, уставившись на отблеск лунного света на стекле панорамного окна, и в очередной раз спорит с самим собой. Он не хочет верить в разрастающуюся надежду, потому что вера в его жизни всегда заканчивается горьким разочарованием. На самом красивом фрагменте мелодии его пальцы замирают, и Драко резко опускает крышку, сцепив зубы. Он проводит ладонями по лаку дерева, разводя руки, и опускает лицо вниз. Он прикрывает глаза и пытается выбросить любые мысли из головы, но без них становится еще холоднее. Ему вновь пусто и холодно. Он снова ненавидит это чувство. Чувство неправильности происходящего. Все сомнения, решения, сделанные и не сделанные выборы скручиваются, образуя огромную воронку, и от смеси противоречивых эмоций и мыслей Драко не может сделать ни вдоха. Он снова задыхается. Но следом происходит щелчок. Драко отчетливо его слышит в сгустившейся темноте, и вязкие стены неопределенности перестают на него давить. Он перестает тонуть в вакууме решений. Он чувствует уверенное спокойствие, не омраченное ни граммом нерешительности. Сомнение достигает апогея и, наконец, просто испаряется, не оставляя следа. Драко резко поднимает голову и, посмотрев на небо, виднеющееся сквозь окно, кивает самому себе. Чувство неправильности происходящего исчезает вслед за сомнением. Все следующие дни сменяются так быстро, что он не успевает их отслеживать. Драко перестает появляться на знакомой лестничной клетке, чтобы не пойти на поводу нетерпения, которое активно подпитывается тоской, получившей надежду на другой исход. Он ждет. Драко вновь встречается с друзьями, образ которых за последние месяцы, в которые полностью окунулся в отношения с Гермионой, практически стерся из его памяти. Его радует то, что Тео вновь пытается шутить; что Пэнси возвращается к своему извечному спутнику — сарказму и перестает напоминать само олицетворение несчастья; он испытывает огромное удовольствие от разговора тет-а-тет с Блейзом, напомнившего о довоенном прошлом. Драко даже не пытается извиниться за то, что умудрился упустить, когда они все смогли хоть как-то оправиться, как и за то, что даже примерно не представляет, по какой причине это произошло. Теперь ему точно известно, что к каждому человеку нужен свой подход и для каждого воскрешения нужны особенные условия. Драко все эти месяцы был нужен в другом месте. На вопрос Пэнси о том, как его дела, он лишь небрежно пожимает плечами, но подруга детства лукаво щурится, обнаружив на его лице то, к чему сам Драко старается не привыкать. Ту самую воскресающую надежду, которая растет с каждым днем, пока он ждет. За неделю до нужной даты Драко снова общается с Бруствером о какой-то публичной кампании министра, цель которой даже не пытается усвоить, давая согласие на использование подставных организаций, созданных Люциусом десятилетия назад и способных вернуть доверие со стороны общества к тем сферам бизнеса, в которых семья Малфоев до сих пор является самой влиятельной. Он впервые не чувствует подступающий к горлу ком тошноты и удивленно смотрит на министра, пытаясь понять, почему тот решил перейти от политики тотального контроля любых его действий за счет шантажа к политике договорной. Драко четко осознает, что разговор после убийства Люциуса был похож на состоявшийся сегодня. И все остальные были такими же. Каждый раз ему давали варианты выбора, с ним пытались договориться, ему все это время пытались помочь, направив по дороге, способной обелить его перед обществом за счет слияния влиятельных слоев прошлого общества с элитой общества настоящего. Он просто нарисовал в своем восприятии все в черном свете. Оглядываясь назад, Драко видит слабого мальчишку, который внушил себе, что весь мир против него, потому что так оказалось просто оправдаться перед самим собой за слабость. Ему не хотелось тратить силы, чтобы выбираться из кокона безысходности, отказываться от навязанного родителями и Волан-де-Мортом будущего, принимать собственные решения о том, какое место он займет в новом мире. Ему стало гораздо легче противопоставить себя складывающейся реальности, чтобы избежать самокопания в себе. Чтобы признать, что с новым миром необходимо идти на компромиссы, адаптируясь и меняясь, а не жалеть самого себя. Теперь Драко лучше видит хитросплетения ярких нитей судьбы, смотря на них осмысленным взглядом. Он убеждается в том, что раньше все вокруг было для него в черном цвете исключительно потому, что только этот цвет он хотел видеть. Покидая министра, он случайно пересекается в атриуме с Асторией, которую не видел больше года. Он почти не вслушивается в ее лепет и бездумно соглашается сопроводить ее на бал министерства в качестве фиктивной пары ради того, чтобы родители от нее отстали с замужеством хотя бы на некоторое время. Драко воспринимает это как еще один знак судьбы. И продолжает ждать. Он ждет дату, в которую точно знает, где обязательно окажется Гермиона и где ему удастся без мешающих факторов оценить свои перспективы. Он не может прийти к ней в квартиру, потому что точно знает, что не удержится от радикальных действий, он не может встретиться с ней и где-то на улице, потому что обстановка наполненных прохожими улиц кажется ему неподходящей. Драко необходимо посмотреть на нее со стороны, прежде чем окончательно принимать решение. Ему необходимо убедиться в том, что Гермиона все еще в нем нуждается. Он старается как можно меньше анализировать и предполагать и ничего не планирует заранее. У него нет такой роскоши, как предсказуемость. Когда нужная дата светится на календаре, Драко вновь начинает нервничать, полностью утрачивая то решительное спокойствие, которое облегчало ему жизнь в последние две недели. Он тратит несколько часов на то, чтобы хотя бы попробовать справиться с собой, и идет на бал в честь второй годовщины Победы. Перед тем как покинуть поместье, он обещает себе, что приложит максимум усилий для исправления самой фатальной ошибки в своей жизни, которую теперь безоговорочно признает. Драко клянется, что не поддастся очередному приступу эгоизма и в первую очередь будет ориентироваться не на себя. Он собирается импровизировать, но все же определяет границы, которые никогда не позволит себе переступить, принимая это как первый шаг к тому, чтобы поступить не так, как привык. Если уж решил, что все же способен что-то исправить, он начинает именно с этого. Драко обещает себе, что, если за прошедшие с их последней встречи полтора месяца Гермиона поняла, что его неверный выбор стал верным для нее, он смирится с этим и оставит ее в покое. В этот раз точно навсегда. Когда он видит знакомый силуэт, его дыхание замедляется. Гул голосов, которые в этом году кажутся ему действительно искренними, затихает за звуком бьющегося сердца, и лепет Астории, не перестающей благодарить его за помощь, тоже перестает быть слышимым. Драко не видит ничего, кроме улыбающейся девушки, которая выглядит по-настоящему счастливой. Ее винного оттенка платье идеально сидит на ставшей больше напоминать здоровую фигуре, а на лице нарисовано спокойное предвкушение. Гермиона так сильно отличается от своей прошлогодней версии. Когда ее талии касается мужская ладонь, Драко сцепляет зубы, едва сдерживая низкий рык и концентрируясь на лице ее спутника. Он смутно помнит парня, с которым они вместе учились, и почти сразу теряет к нему интерес, возвращаясь взглядом к Гермионе. Он ищет на ее лице ответы на свои вопросы. Ответы ему не нравятся. Гермиона смеется над шутками, высказанными интимно ей на ухо. Она жмется к плечу стоящего рядом парня и широко улыбается, блаженно прикрывая глаза от касания губ к нежной щеке. Она кажется счастливой, и Драко почти полностью утрачивает весь взращенный за недели запал. Но следом он видит то, что стирает все предыдущие минуты. Когда ее спутник отворачивается к подошедшей к ним группе волшебников, улыбка с лица Гермионы бесследно исчезает. Драко почти слышит ее разочарованный выдох, когда она покачивает головой, обдумывая мысли. Она делает большой глоток шампанского, рассматривая присутствующих, и, когда ее пустой взгляд проходит мимо затерявшегося в толпе Драко, он вновь ловит правду. Он так и не упускает ее из фокуса внимания ни на секунду, отмечая для себя новые и новые факты. В какой-то момент Гермиона словно понимает, что он также находится в этом помещении, и начинает чаще оглядываться. Она хмурится, упускает часть сказанных ее собеседником реплик, а бокал в ее руках подрагивает. Драко видит все это, потому что знает, куда смотреть, но Гермионе так и не удается обнаружить его в толпе. Однако он точно уверен, что ищет она знакомый до каждой мелочи образ. Он с гордостью слушает проникновенную речь, когда она поднимается на сцену, как и в прошлом году. В этот раз она говорит, и ее слова звучат искренне и уверенно. Ее улыбка выглядит вымученной, но правдивое движение губ становится первой ступенью к настоящему излечению. Драко позволяет себе поверить в то, что решительность ее фраз и движений, пока Гермиона жестикулирует, — и его заслуга тоже. Он убеждается в этом, когда она все же находит взглядом его силуэт и на ее лице отражается тысячи эмоций за доли секунды, а ее непоколебимая уверенность вздрагивает. Он четко видит радость, которую все-та-же-упрямая-Грейнджер стирает со своего лица иллюзией равнодушия, разбавленного искренним недовольством, исказившим ее черты в то мгновение, что она смотрит на стоящую рядом с Драко Асторию. Затем она отводит взгляд и продолжает говорить, но ей так и не удается его обмануть. Гермиона дала ему в руки слишком много правды, чтобы успешно одурачить настолько плохой игрой. Ее притворство становится еще отчаяннее и недостовернее. Она прячется в объятиях человека, который под взглядом Драко вызывает у нее лишь омерзение. Ей практически не удается скрыть отвращения к прикосновениям, которые он пристально отслеживает, стараясь не допустить мстительных мыслей по отношению к парню, который вовсе не виноват в том, что разворачивается посреди наполненного толпой зала. Драко уверен в том, что Гермиона обижена, и точно знает, что она имеет на это право. Он видит в ее упорных попытках зарыться в человеке, который ей противен, лишь упрямую задетую гордость, и это убеждает его в том, что у него все же есть шанс. Драко идет ва-банк. Он видит этот шанс снова в ее взгляде, который она бросает на него в тот же момент, когда он касается ее прохладной ладони. Он предлагает Гермионе разделить с ним один танец и игнорирует парня, который что-то пытается промямлить. Ему хочется радостно выть оттого, как резко прерывается чужое вмешательство одним взглядом карих радужек. Еще больше его сердце будоражит от злости, которую Гермиона острыми шипами втыкает в его сердце, снова посмотрев Драко в глаза. Она мстит, и его теплящаяся надежда раздувается до тех масштабов, которые в случае провала выжгут все, что в нем осталось. Но Драко все равно позволяет ей расти. Потому что злость лучше равнодушия. Злость гораздо сильнее смирения. Злость указывает на очень много таких же сильных чувств. Драко не сдерживается и слишком крепко прижимает Гермиону к себе, когда они оказываются посреди танцующей толпы. Он слышит оглушительное биение ее сердца даже сквозь медленные ноты музыки, и на него накатывает столько задавливаемых в последние полтора месяц эмоций, что с ними практически невозможно справиться. Он делает над собой усилие и расслабляет захват рук, не желая спугнуть вернувшуюся в его объятия магию. Гермиона упорно избегает его взгляда, но ее ладони красноречиво сжимаются на его плечах, когда Малфой выдыхает ей на ухо то, как сильно скучал. Он не может остановить ладонь, гуляющую в вырезе ее платья на спине. Драко впитывает кончиками пальцев тепло ее кожи, которое снилось ему почти каждую ночь. Он не может остановить развязные мысли, возвращающиеся к десяткам похотливых фрагментов их недоотношений. Драко так чертовски сильно скучал. Он использует то, что связало их жизни прочной красной нитью. Обращается к единственному, что может исправить допущенные ошибки. Он вновь говорит правду, в этот раз не пряча то, что в прошлый раз скрывал, чтобы вынудить Гермиону принять самое худшее решение в жизни их обоих. Он прижимается губами к ее виску и улыбается от нервной реакции на невинное касание. Драко повторяет, что скучал, и во всех красках рисует, насколько сильно. Он рассказывает о том, как часто оказывался на ее пороге, но постучать просто не решился. Говорит, что нуждается в ней до такой степени, что ему проще сдохнуть, чем жить дальше без нее. Обещает, что готов сделать все, чтобы исправить самую фатальную ошибку в жизни их обоих. Просит дать ему шанс все исправить. Гермиона прикрывает глаза. Лишь на мгновение. А следом она пристально смотрит в ответ и шипит о том, что больше не поверит лицемерию, текущему по его венам вместо крови. Она стряхивает обнимающие ее ладони и стремительно скрывается в толпе, покидая праздник и оставляя Драко в одиночестве. Гермиона не возвращается к мудаку, который вроде как был ее парой на этот вечер, и это красноречивее тех слов, что она сказала. Драко прощается с Асторией, извиняясь перед ней за отсутствие возможности поддержать ее иллюзию до окончания торжественной части мероприятия, и спустя пару минут тихо стучит в изученную до каждой зазубрины дверь. Гермиона не открывает, но Драко уверен, что она не могла отправиться в какое-либо другое место. Он покорно ждет, пока она взвесит все варианты, покажет весь свой характер и наконец решится с ним поговорить. После прозвучавших слов им в любом случае необходимо поговорить. Драко не замечает, сколько проходит времени в тихом стуке, и, уперевшись свободной рукой в косяк, прижимается к предплечью лбом. Он тихо подает голос, дублирующий просьбу затихшего стука, и его предположение о том, что Гермиона находится все это время прямо у двери, раздается громким щелчком замка. Он поднимает взгляд и видит застывшие слезы на упрямо злом лице. Гермиона прекрасна в своей больной ярости. Драко протягивает ладонь в желании стереть недовольство с ее лица, но она отшатывается, приоткрывая дверь чуть шире. Она даже не подозревает, сколько всего отражается в ее взгляде, который она пытается замаскировать под ненависть, и с его губ слетает горькая усмешка. Он пристально смотрит ей в глаза и просит впустить и выслушать, но Гермиона упрямо стоит на своем. Он тихо намекает на то, что все равно продолжит говорить и соседям совсем не нужно слышать то, что крутится у него на языке. Драко позволяет себе пойти на единственную низость, чтобы побороть бескомпромиссность ее хватки на почти закрытой двери, и тихо произносит «пожалуйста». Он удовлетворенно замечает удивление, отвлекающее Гермиону от непоколебимости сопротивления, и дверь наконец настежь открывается. Они идут на кухню, и выбор помещения кажется ему до ужаса ироничным. Он считал эту часть ее квартиры самой обезличенной, а по факту именно здесь произошли все значимые события их истории. Гермиона замирает у окна, и, сделав глубокий вдох перед самой главной битвой его жизни, Драко рассказывает ей все. Он озвучивает день, когда понял, что все изменилось. Перечисляет огромное количество своих сомнений, все мысли и то, почему на самом деле решил уйти. Упоминает, что просто испугался того, что взращенная в нем его жизнью темнота однажды поглотит ее свет целиком. Говорит, что надеялся, что его предыдущие решения однажды перестанут гнить в ней открытыми ранами и обязательно заживут, превратившись лишь в зарубцевавшееся шрамами свидетельство того, что это между ними существовало. Что боль задернется поволокой новых событий, счастливых улыбок и изменится, превратившись в теплые воспоминания, которые он не сможет ей дать. Громче всего звучат слова о том, что он просто не верил в то, что способен дать ей что-то хорошее, оставшись рядом. Но сейчас он думает иначе. Драко называет себя жалким в том, что нуждается в Гермионе больше, чем в чем-либо другом, и на грани слышимости обещает, что приложит все усилия, чтобы исправить свою ошибку. Он вручает ей каждый пережитый день наедине с собой. Гермиона долго смотрит в одну точку на подоконнике и следом отворачивается, уставившись в окно. Это очень живо напоминает о том, что происходило на этом же самом месте ровно год назад, и Драко не может поверить в то, как сильно изменились их жизни. Даже погода отражает эти изменения. В их первую встречу они разбивались о стены своего рассудка точно так, как бились капли дождя о подоконник. Сейчас за окном царит полное умиротворение, и это же умиротворение чувствуется и в их душах. Драко несмело касается ее рук и, не встречая сопротивления, медленно проводит вверх по плечам. Он обнимает Гермиону, зарываясь носом в мягкие волны волос. Ее имя срывается с губ тихим шепотом. Она вздрагивает, и он обнимает ее крепче, продолжая говорить. Игнорируя напряжение, ощущаемое в каждом дюйме похолодевшей кожи, Драко озвучивает еще более откровенную правду. Самую главную правду, которую стоило сказать еще несколько месяцев назад. Он признается, что любит ее. Любит так безнадежно сильно, что, даже понимая то, что его чувства уже принесли ей одно разочарование, все равно не может сопротивляться тянущей его к ней цепи. Говорит и о том, что прекрасно понимает, что является не самым лучшим образцом спутника жизни и ему нечего ей дать, кроме себя таким, какой есть. Но он обещает, что готов положить на алтарь этих чувств все силы, чтобы попытаться превратить их отношения во что-то, что однажды сможет сделать ее счастливой. Гермиона поворачивается, и в ее взгляде снова океан боли, которую Драко успел выучить за год их истории до каждого оттенка. Она говорит, что мечтает ненавидеть его как раньше. Драко морщится, но честно признает, что, скорее всего, для нее так было бы проще. Когда Гермиона спрашивает, что будет, если она все же откажется и пойдет дальше своей дорогой, он не скрывает ни единой своей мысли, ни единого сомнения и ни единого страшного испытания, которые могут возникнуть на этом пути. Драко обещает, что примет любой ее выбор, и, если ей захочется, навсегда скроется с горизонта и больше никогда не попадется ей на глаза. Несмотря на готовность смириться с любым вариантом, он все же пытается смыть последствия прошлых решений всей искренностью, на которую способен. Стремится любыми способами сделать все, чтобы после не жалеть о том, что в своем собственном выборе где-то оступился и что-то упустил. Снова. Драко тихо говорит о том, что, что бы она ни решила, он навсегда запомнит те дни, что они провели вместе. Он передает в руки Гермионы все, что рвет его душу острыми когтями ненависти к самому себе. Сбрасывает последние слои защиты и обнажает пульсирующее в надежде сердце, потому что у него есть только этот выбор. Единственное, что ему доступно, — поставить все на кон в партии, в которой любое слово Гермионы станет для нее победой. Но для него это в равной степени может закончиться как спасением, так и окончательным погружением во тьму. Недолго помолчав, Гермиона называет его самовлюбленным мудаком, который слишком много на себя взвалил. Она напоминает ему о том, кем они оба были раньше. Приводит примеры своих поступков, которыми она самолично спалила весь свет, который в ней когда-то был. Сорвавшись на дрожащий голос, тихо произносит, что в их случае только тьма, зародившаяся на войне и скрывшая все хорошее, что в них было, смогла исправить то, с чем так и не справился свет. Им суждено до скончания жизни идти рука об руку со своим безумием, потому что то, что они перенесли на войне, никогда не остается позади. В заключение долгого монолога Гермиона откровенно предупреждает, что, несмотря на все сказанное, если они попытаются, их история не станет проще. Скорее всего, она не станет проще никогда, сколько бы усилий они ни приложили. Драко говорит, что готов попытаться, потому что наконец уверен в том, что нашел что-то, заслуживающее стараний. Они долго смотрят друг другу в глаза, не говоря больше ни слова. Они знают достаточно правды. Теперь на самом деле всю. Несмотря на произошедшие с ними изменения, они оба прекрасно понимают, что все еще больны. Люди, пережившую войну, никогда не становятся обычными. Принявшие активное участие в сражениях в их неокрепшем возрасте — тем более. Они знают, что остатки кошмаров не исчезнут, если не приложить усилия. Что ненависть к окружающим людям, лишь совсем недавно пошатнувшаяся в их душах, вернется на прежнее место, если они позволят. Драко знает и то, что, скорее всего, еще не раз попытается сделать Гермионе больно, испугавшись собственных мыслей. Он ждет и того, что и она, привыкшая воскресать за счет откровенных и режущих по живому слов, неоднократно испытает его выдержку. Он уверен, что для того, чтобы выдержать все это и остаться вместе, придется приложить столько сил, сколько, возможно, у него никогда не появится. Но возможно, сил хватит, если они оба этого захотят. Гермиона вручает ему высказанное шепотом «да», и с его плеч словно падает тяжесть целого мира. Он умирает в ее тихих всхлипах, мягко целуя губы, полтора месяца мучившие его в несбыточных снах. Он сгорает в ее объятиях и едва слышных признаниях в любви снова и снова. Чтобы утром восстать из пепла вновь. С первыми лучами рассвета Драко открывает глаза и мысленно благодарит маггловских и магических святых за то, что хоть раз в своей жизни сделал верный выбор. По-настоящему верный. Он окончательно убеждается в том, что готов делать этот выбор вновь и вновь, лишь бы только каждый день наблюдать за тем, как Гермиона тихо сопит, прижимаясь носом к его исполосованной жизнью груди. Лишь бы продолжать пропускать сквозь пальцы спутанные мягкие волосы и видеть в приоткрывшихся глазах искры нового дня. Слышать тихий сонный тембр, заживляющий остатки ноющих ран, штопающий лоскутами чувств последние разодранные дыры его души и усмиряющий шипение вины теплым умиротворением. Гермиона улыбается и, кутаясь в его объятия, спрашивает, что они будут делать теперь. Драко отвечает, что то, что она обожает делать в жизни больше всего. Она непонимающе хмурит брови, и он поясняет, что теперь они будут учиться. С ее губ срывается смешок, и она задает новый вопрос. Гермиона спрашивает, чему они будут учиться. — Жить, — озвучивает Драко единственно правильный ответ. Его голос больше не звучит отчаянно. От краткого ответа не веет безысходностью. — Хорошо, — Гермиона прижимается ближе, зарываясь носом в его шею, и тихо выдыхает, запуская предвкушающие мурашки надежды по коже: — Мы будем учиться жить.