Нечто большее

Раньше Райнер мало думал о смерти. Точнее, думал, конечно же. Но скорее вынужденно, чем осознанно. Когда вся твоя жизнь сплошная война, когда живёшь в стране врага много лет к ряду, рискуя быть вычисленным в любой момент, когда участвуешь в кровавых бойнях, которые развязывает твоя страна против других, а ты в этих битвах играешь роль чуть ли не одного из главных орудий, мысли о смерти посещают тебя непроизвольно. Новейшие противотитановые пушки, лезвия устройства УПМ, громовое копье — все эти предметы несут в себе отголоски чёрного и липкого забытья, что может настигнуть в любой момент. А в какой, это уже более интересная и менее важная данность. Нужно просто бороться, и тогда, возможно, сможешь задержаться на этой земле чуть подольше. Когда Райнер вернулся с острова в Либерио, мысли о конце стали другими. По характеру возникновения, по своим причинам и следствиям. Постепенно они пробрались в его серую и тягучую повседневность. Являлись к нему в образах других вещей. Более простых. Более обыденных, более доступных. Даже относительно безобидных. И со временем это даже перестало пугать. Просто стало ещё одной данностью, с которой бороться сил не было. В отличие от того, как это было раньше. Может, он уснёт и больше не проснётся? Вряд ли. Здоровье физическое у него крепкое. Надо, чтобы во время отбоя, в одну из тихих звездных ночей в здание гребаных казарм прилетело что-то очень большое, взрывное и мощное, сравняв с землёй здесь все. В том числе самого Райнера. Но зона эта очень хорошо охраняется, потому возможность такого расклада стремится почти к нулю. К тому же сотни простых ребят тогда тоже отправятся к праотцам. Тот же Галлиард, мирно храпящий в комнате у другой стены: лунный свет бликует на его волосах — опять шторку на окне закрыл неплотно — но спит он, как убитый. Со временем этот звук стал для Райнера каким-то правильным, гипнотизирующим. Чуть ли не родным. Заставляющим отвлекаться от тёмных мыслей, помогающим чувствовать себя не так одиноко по ночам. Сколько таких ночей он провел на острове? Там рядом сопел Берт и ещё десяток кадетов, с которыми приходилось делить комнату. Если бы Порко только услышал его мысли. Дурачком бы посчитал, ну? Хотя кто Райнер такой, как не самый настоящий дурачок. Вопрос открытый для обсуждения с самим собой во время верениц его прекращающихся-начинающихся снова и снова подруг-бессонниц. Может, на улице его однажды поймают недоброжелатели и проломят череп: даже регенерировать не успеет? Тоже маловероятно. Как вернулся домой, так резко стал героем. После осады Славы особенно. Недоброжелателей мало, а если они и есть, то ненавидят молча. Кроме Порко, конечно. В его открытой ненависти есть даже какое-то успокоение. Может, таблетки? Ружье, которое стоит у одного из высших чинов командования в кабинете для самообороны? Украсть и сделать его оружием обороны от самого себя и собственных демонов? Не важно. По началу эти мысли казались неправильным и их приходилось от себя постоянно гнать. На собрании у Зика, сосредотачиваясь на его постоянно меняющем интонации бодром голосе — гнать. При встрече с матерью и семьёй на вопросах о острове и жизни там — гнать ссаными тряпками и как можно быстрее, пока они окончательно не поглотили его. Даже на праздных разговорах с Порко — перед сном у него часто открывалось второе дыхание для поговорить о всяком-разном. Делал он это своеобразно, скорее с позиции «мне не нравится вот та вещь, скажи что тебе тоже? А, тебе нравится? М-да, и чего я ожидал! Нет у тебя ни мозгов, ни вкуса» — гнать от себя мысли о вине перед этим человеком. О зависти в каком-то смысле, которую испытываешь к нему. И куче других запутанных чувств. Думал, что будущее у Порко он отобрал. А на деле наоборот подарил надежду. Не он же сдохнет через тринадцать — уже гораздо меньше — лет с мыслью в духе «а чего ради, простите, это все было?». Переоценка ценностей — процесс всегда мучительный. Раньше с Райнером такого не случалось, потому что он слепо верил в то, что с детства вдалбливали в голову мама, окружение, пропаганда. Раньше ему не надо было думать самому, не надо было мириться с последствиями своих наскоро принятых решений и жить с ними. Не стоило задумываться, что такое хорошо и что плохо. И почему это вообще именно так, а не иначе. Марионеткой было быть гораздо проще. Остров изменил. Остров вывернул наизнанку. Разбил его и собрал снова, по кусочкам, в новую версию себя. Она уже не была такой цельной, трещины в мироздании давали о себе знать. Сочились кровью: невинных, убитых. Его собственной. Мир перевернулся. Фраза «ты так изменился!», произносимая в его адрес, звучала больше как злая шутка. Даже тут Порко мыслил правильнее других, говоря, что никак он на самом деле не изменился. Каким был, таким остался, просто маски на себя мастерски научился нацеплять. Насквозь видел, гаденыш. Лучше всех, будто бы что-то понимал. Хоть и сам этого знать не мог. А ведь Райнер всегда видел такие реинкарнации людей: в солдатах, что возвращаются домой с войны, полностью изменившимися. С пустыми взглядами, с туманом в голове в том месте, где ранее были принципы, цели, мечтания. Просто раньше он не обращал на них внимания: издержки войны, никуда не деться. Даром, что домой возвращаются по сути своей живые трупы. Как это стало все знакомо. До боли, до зуда под рёбрами. Как быстро он сам стал издержкой войны. Поговорить об этом было не с кем, хоть и вряд ли бы это как-нибудь помогло. Мама расстроится — идеальный образцово-показательный правильный сын на деле у нее не такой уж идеальный и образцово-показательный. Берт умер, Энни если и жива, то все еще на острове, да и она бы не поняла его метаний. Пик? Нет, они не настолько хорошие друзья, если друзья вообще. Зик? Звучит как еще одна дурная шутка. Порко? Да, обязательно. Поднимет на смех, осыплет зуботычинами. Напомнит, что изначально он плохо подходил для роли, которая ему выпала. И будет стопроцентно прав. Хотя эти зуботычины заставляли его хоть что-то чувствовать. Пускай и плохое. Главное — чувствовать. Знать, что ты все ещё способен на это. Что пока ещё не окончательно превратился в холодный статичный булыжник. Он и дети, новое поколение воинов. Остальное потеряло вкус, стало пугающе пресным. Иногда, в глубине своей души, где-то под корками зарубцевавшихся ран собственных комплексов, Райнер слышал отзвуки мыслей о том, что жаль, что бронированный не достался Порко, как это и должно было изначально случиться. С другой, он был счастлив, что подобная участь обошла Галлиарда стороной. Успел же привязаться к нему, а после смерти Марселя иррационально чувствовал за его оставшегося в живых брата ответственность. Какой он был полный жизни, когда Райнер вернулся с острова. Злой, конечно, пышущий ненавистью к Райнеру. Но живой, с блеском в глазах, и планами на будущее, в отличие от своего брата-близнеца и Бертольта. В отличие от Энни. Здоровый физически и душевно, в отличие от Райнера. Пусть дальше живёт обычной жизнью обычного человека. Которой у Райнера не было, нет и никогда, мать её, уже не будет. Пусть отгородится от тяжести вины и принятых решений. Или может он бы и вовсе не забивал себе голову значениями подобных категорий, а просто жил бы как жил, и поступал так, как от него требуют, а вопросами правильно ли оно и вовсе не грузился? Впрочем, все равно в итоге своего титана он получил, как и хотел. От судьбы не ушёл, а только её отсрочил. Сказать, что Райнер из-за этого расстроился, это сильно преувеличить, но какое-то неприятное чувство у него в мозгу после новости об этом всё же зашевелилось. Ему жить дольше, чем Райнеру. Не придется видеть его смерть, когда будут передавать титана Порко новому владельцу. Райнер устал видеть смерти дорогих ему людей. В том, что он сдохнет первее Порко, есть доля печального, но успокоения. В любом случае, гадать было поздно. Сейчас нужно было иметь дело с тем, что есть: то есть неполноценным человеком, которым Райнер и стал. И поиски решения проблем и себя в этих лабиринтах разума все больше затягивались. Можно было баловаться веществами. Многие из вернувшихся с войны солдат в попытках уйти от реальности, как раз сидели на наркотиках. Морфий, порошки, ещё что — не важно. Райнер искренне удивился, сколько этого дерьма можно было найти даже в гетто, когда разговаривал с небольшой компанией людей, избравших этот путь забвения. Вид этих мужчин, словно выдавливаемых в другое пространство плотностями химических соединений, завораживал. Скорее даже в плохом смысле. Телом человек тут, но разумом… где? Что с ним? С ним вообще все нормально? Вещи, которые эти люди говорят и делают, заставляют спину покрываться холодом. Человек словно стекленеет — как снаружи, так и внутри. Сами притоны выглядят как место, которое давно покинула надежда. Покинули люди. Это сборище живых трупов, не нашедших в себе что-то, что могло бы заставить идти дальше, но на кладбище еще не отправившихся по разным причинам. Это было действительно жутко. Когда Райнер вернулся домой из притона, то долго переваривал увиденное. Просидел молча глядя в стену перед собой около часа, хоть видел перед глазами не стену. А искаженные гримасами приходов лица наркоманов. Порко и тот подошел посмотреть, что с ним происходит, пощелкал пальцами перед лицом зомбированного Брауна, но ответов никаких так и не добился. Убедившись, что вроде Райнер жив и относительно здоров, он фыркнул, и ушёл обратно за стол, где сидел до этого, но подозрительно поверх обложки книги кидал взгляды время от времени, словно проверяя. Нет, Райнер этот путь не мог себе позволить. Слишком многое ставилось под удар. И что было бы с семьей, если бы кто-то из вышестоящего начальства поймал его на подобном, можно было прикинуть. Слишком много неразрешенностей. Хоть соблазн и был. Баловаться веществами то есть, необязательно такими уж убийственными. По ночам он иногда кричал, мучаясь от кошмаров, да и спал в целом беспокойно. Галлиарда это в первое после возвращения Райнера с острова время даже бесило. Что больше: ночи, когда он орет во сне до боли в горле или когда не может уснуть, постоянно ворочаясь, либо вообще шатаясь по комнате, это ещё разобраться нужно. Встанет у окна, раскроет ставни, из которых тянет холодным отрезвляющим ночным воздухом, подставит его гладящим дуновениям свое разгоряченное лицо, облокотится на подоконник. И смотрит в тёмное небо, на россыпи мигающих звёзд, пытаясь отвлечься. А звезды что там, на острове, что тут, дома, совершенно одинаковые. Ни так, ни этак покоя своему соседу не даёт, выходит. Были сначала от него комментарии, которые из себя не представляли ничего приятного или хорошего. Заставляли ещё раз усомниться в том, что в тот день на Парадис в обличии бронированного пошёл неправильный мальчишка. «Что ты делал на острове, пока тебя все спасали?» Ничего. «Пытался стать героем?» Да. «Строил из себя моего брата». Не совсем, но ладно, почти в точку. Спорить с ним не было сил. Да и не о чем, если уж на то пошло. Хоть кто-то говорил о нем правду, какой она была. Неприятной, паршивой, но правдой. Спасибо Порко за правду. Это в их мире, где всё давно перемешалось, чертовски ценно. Потом Порко перестал высказываться о происходящем по ночам. Видимо, привык. Даже попытался предложить решение. — Может сходишь в медпункт? Пусть дадут тебе что-нибудь для крепкого сна там, не знаю, — сидя на своей кровати в темноте комнаты, выдал однажды он после очередного кошмара Райнера. Разбуженный очередным криком, помятый со сна, волосы забавно топорщатся на затылке, щурится как котенок. Зачем Райнер цепляется за такие детали взглядом? Просто старается выкарабкаться из нутра кошмара в руки реальности. А Порко сейчас так успокаивающе и просто реален. — Невозможно уже. Приятно видеть, конечно, как ты мучаешься от своих сладких снов, но в комнате ты как бы не один. И мучаюсь уже так же я. — Да что они могут сделать, — выплюнул Райнер, пытаясь уцепиться взглядом ещё за какую-нибудь вещь в комнате, но в итоге просто отвернулся лицом к стене. Хоть и слегка призадумался. И, может, это прозвучало из его уст уже тогда слишком отчаянно. Потому что следующим вечером на тумбочке Райнера лежала туба с таблетками. Кто её принёс, можно было угадать сразу. — Что? — тоном «я ничего объяснять не буду, просто бери и будь благодарен» в ответ на немой вопрос Райнера. — Я же сказал, что ты мне мешаешь спать. — И как ты их, прости, смог выпросить? — Сказал, что сам хреново сплю. Вот как. Соблазн воспользоваться был, и выглядел великим. Из-за недосыпов, постоянно высасывающих жизненные соки, напряжения и кучи других факторов Райнер выглядел с каждым днем все хуже. Зрительно постарел лет на десять, а тяжесть мешков под глазами чувствовал чуть ли не физически. Может и умом повредился, так как иногда сквозь свои зыбкие сны он чувствовал ни то галлюцинации, ни то сонный паралич: ощущение, что чьи-то руки трогают его лоб, щеки и лицо, руки, было до дурости реалистичным. Но попасть в путы какой бы то ни было зависимости было для Райнера непростительным поступком. Сначала таблетки, потом, когда они перестанут помогать — а они рано или поздно перестанут — что? Многие пристрастившиеся к наркотикам горемычные, с кем он говорил в притоне, начинали так же, с малого, с безобидного. А может Райнер просто становился параноиком. Исключать ни один из вариантов нельзя было наверняка. Он и сам от варианта к варианту метался как застрявший в капкане зверь. И все никак не мог выбрать для себя что-то определённое. Таблетки отправились в верхний ящик прикроватной тумбочки: спрятал под ворохом книг, записей и других личных вещей, которые посторонним покажутся скучным хламом и в которых копаться не станут. Порко же соврал, что пьёт их. Просто не помогает. — За попытку спасибо, но видимо, причины лежат где-то глубже, — холодно пожал Райнер плечами в ещё одну ночь после кошмара. Поверил Порко или нет уже были его проблемы. Принимать от него помощь вообще казалось позорным. От кого угодно, конечно, но от Порко особенно. Взгляды его со временем сменились со злых на снисходительные, даже чуть ли не участливые — Браун себе сказал, что просто показалось. Все эти его «все в порядке?» вопросы ещё, которые только сильнее закапывали самооценку Райнера ещё глубже под землю. Хоть кто-то был с ним искренен в своих пусть и отрицательных, но чувствах. А теперь что? Жалость? Нет уж, спасибо. Как же Райнер отвык казаться слабым. Там на острове он был оплотом силы, почти синонимом этого слова. Мало кто в кадетском корпусе мог с ним тягаться, мало кому приходилось что-то доказывать: все и так все прекрасно знали. Какое было хорошее время, какое беззаботное… Почти. Опять в голове остров. Как его вытравить оттуда? Лбом о стену биться? Стук, стук — шишка, больно. Боль отрезвляет, напоминает, что живой пока. Только громко будет — любопытный сосед по комнате, опять-таки, заметит. Чуть ли не по пятам уже за ним шатается: странное совпадение, но он всегда в последнее время стал находиться где-то в зоне видимости Райнера. Попросить отдельную комнату? Скажут, что обалдел совсем, звёздная болезнь в голову ударила. В конце концов, он тут в армии, а не в санатории находится. Вскоре, когда он твёрдо решил, что ни алкоголь, ни наркотики не помогут, пришло осознание. Поспособствовала этому случайная вещь: один из солдат повесился прямо в казарме. На ушах стояли все, руководство словно сорвалось с цепи, проверками колупали какое-то время и так и этак. Те солдаты сидели на веществах потому, что тоже хотели свести счёты с жизнью. Но боялись прямо признаться в подобном даже себе, потому делали это медленно и последовательно. За постепенное разложение груз вины перед собой не так тяжек. И на быстро и решить все одним разом, как у самого Райнера, духу не всем хватало. Зато хватило духу признаться себе наконец — жить больше не хочется. Вот вообще никак. Хочется лечь, закрыть глаза и провалиться под черную твёрдую землю. Где темно, тихо и никто не трогает. Где нет проблем, голосов в голове и постоянно беспокоящих душу снов. Просто пустота, принимающая в свои молчаливый объятия. Вакуум. На какое-то время он прекратил попытки придумать способы изменить свое сознание. Или хотя бы заглушить его болезненные импульсы. А следующим вариантом «забыться», о которых он в итоге все же задумался, когда продолжил общение с вернувшимися с войны и не нашедшими себе места в обычном мире солдатами, стали походы в бордели. Сколько там было бывших и действующих солдат завсегдатаями оказывается — считать не пересчитать. Не просто так же ошивались? Значит, работало, значит какой-то смысл в этом был. «Распутные мысли неплохо помогают ощущать, что ты ещё по крайней мере жив», сказал ему как-то один из тех мужчин. С печальным взглядом, а признаками кучи зависимостей на лице. Было жаль его, но ещё больше жаль себя. Фраза эта отложилась у Райнера в голове. Попробовать точно стоило. От этого с него не убудет. Может, его чем-нибудь заразит одна из представительниц древнейшей профессии, думал он, пока шёл в рекомендованный ему бордель. Выглядел он настолько прилично, насколько подобные места вообще могли выглядеть — там хоть не убьют и не ограбят, как заверяли. Долго ли подцепить какую-нибудь соблазнительно убийственную болезнь, что станет постепенно и болезненно разлагать его плоть и отравлять кровь? Не долго. Ходили туда люди не для этого, конечно, но он видел и такой способ разрешения своей проблемы возможным. Говорят же врачи, что о теле и его потребностях надо заботиться. Вот он и позаботится. Так, как получится уж, но позаботится. Только придя в бордель, он так и не смог притронуться к девушке. Прошли они к ней в комнату на втором этаже потрепанного, но содержащего в относительной чистоте здания. Пахло какими-то приторными благовониями, которые скорее вызывали головную боль, чем приятные ощущения, скорее отвлекали от нужного настроя, чем его создавали. Закрыли за собой дверь, Райнер сел на кровать, поймал себя на зудящей мысли — руки отчего-то дрожат, и достаточно сильно. Пришлось ладонь сжать в кулак, чтобы как-то унять это и постараться задвинуть на второй план. Он заставлял себя смотреть на девушку — молодую, уставшую, но красивую, вообще-то, насколько при её образе жизни это могло быть возможным. Даже слишком, что огорчало — вряд ли она имела убийственный букет болячек, которым могла бы радушно поделиться. Посидел он, посмотрел, как она раздевается. Задержался взглядом на упругой груди, округлых бедрах, полоске темных волос на лобке. И понял, что не может. И не хочет. И вообще, какая же глупая была изначально идея. Его секс и так мало интересовал по жизни, а под давлением депрессии — еще меньше, чем когда-либо. Почему он опять решил, что может попробовать способ «как все», если никогда таким как все не был? Он не обычный солдат, как все, не обычный человек. Его груз вины перед собой гораздо больше, ощутимей. И вообще, он давно понял — но опять не мог в себе в этом честно сознаться — что не по женщинам. Давно ещё, в общественных душевых, где обнаженных мужчин было хоть отбавляй. А подглядывая за купающимися в речке девочками с другими парнями-кадетами, он не чувствовал ничего, что будоражило бы его разум. Понимал, что должен что-то чувствовать, но реально в нем это нигде не щелкало и не отзывалось. Отозвалось тогда, когда он пьяным случайно поцеловался с другим, таким же нетрезвым парнем из взвода, после празднования успешного окончания какой-то из операций. Парень был чем-то похож на Порко: форма носа, комплекция, глаза цвета пожухлой травы. Но когда тот предложил где-нибудь уединиться и продолжить, Райнер трусливо сбежал, заявив, что «он не такой». Какой же трус. Как раздевался Порко в комнате перед сном было смотреть и то гораздо интереснее, чем как раздевается проститутка. Несколько снов с его участием, после которых приходилось идти умывать лицо холодной водой и как-то прятать собственный стояк, эту теорию только подкрепляли. Зато вот и вторая вещь, в которой он смог себе откровенно признаться за последнее время, и на том спасибо. Молодец, подвижки есть, допускать хоть какие-то ошибки собственного разума он научился. А теперь осталось принять факт того, что он с какой стороны не крути-верти, а получается ненормальный. Для него универсального способа исцеления нет. Хотя… Деньги он девушке оставил — потратил же её время — извинился, и ушёл. Вышел вниз, на первый этаж такой уставший, будто между ними действительно что-то произошло. Произошло, конечно. Полное осознание того, что Райнер не знает, что делать и как бороться со своим внутренним состоянием. Ясное понимание того, что он не вписывается в картину этого мира, как не пытался бы доказать обратное. Порко, который по просьбе его в бордель и притащил — нашёл, к кому обратиться, чем я думал и что я только делаю с ним здесь? — снисходительно посмотрел сверху вниз. Опять. Только он будучи ниже его ростом, умел смотреть сверху вниз. Райнер вообще не просил его идти с собой, только назвать адрес и продолжать жить своей прекрасной красочной жизнью. А нет, Галлиард поперся следом. Спросил, нафига ему в бордель, ответ «ты как будто бы не знаешь, зачем туда люди ходят! назови адрес если знаешь, если нет, то не трать моё и твоё время» его, видимо, не убедил. Сказал, что пойдет с ним и подождёт внизу, на первом этаже. Выпьет пока в баре, пособирает новости и слухи. И дождался ведь, зараза. Опять он очевидец очередного фиаско в жизни Райнера, ха! Вот ведь закономерность гребаная! Завидев спускающегося с этажа с комнатами Райнера, Порко быстро попрощался с окружающими, поднялся с лавки в углу, где проводил время за беседами с какими-то побитыми жизнью работягами — по видавшей виды одежде и оттенку грусти в глазах, хорошо скрываемой за пьяным угаром и натянутым смехом, адресованным женщинам, сидящим у них на коленях, это безошибочно угадывалось. Среди них аккуратный и улыбчивый Порко смотрелся как роза в навозной куче. Он быстро подошёл к Брауну, пряча руки в карманах. И меняясь в лице: выражение его вмиг окрасилось в серьёзный оттенок. — Ну? — кратко спросил он, вскидывая одну бровь. — Баранки гну, — вымученно, давая понять, что даже если Райнер и облажался, то не ума Порко это дело. — Сделано, уходим. Хотя лучше бы облажался. А он не то, что облажался, он вообще ничего не смог. — Не потрахались, да? «Какой проницательный, посмотрите!» — И как ты сделал такой вывод? — Тебе подобные штуки никогда не были интересны. Вид у тебя максимально скучающий, когда кто-то рядом обсуждает секс. Если на то пошло, я даже никогда не видел, как ты дрочишь. — А должен был? — от удивления Райнер разве что не вскрикнул. — Ну да, — чуть помявшись ответил Порко. — Мы же соседи по комнате. — Ой блять… — шёпотом, вместо тысячи разъяснений очевидных и так вещей. — Может, ты наконец объяснишь мне, что с тобой происходит? Порко вышагивает рядом, навязывая свою компанию. Которая сейчас вот никак ни к стати. Они уже на улице. Ноги не несут, руки за перила у входа никак не могут зацепиться. — Что происходит? — отвечает Райнер как ни в чем не бывало, пытаясь перевести дух и смотря вверх, в посеревшее к вечеру небо. Чувство, будто сам себя спрашивает. Хотел бы я знать. — Я хотел отдохнуть. — Да ну? — недоверчиво, он скрещивает руки на груди. — Отдохнувшим ты не выглядишь. — Бывает. — И вообще это все очень странно, — Порко шагает вперёд, останавливаясь перед Райнером и преграждая собой путь. Заставляет его тормознуть, обратить на себя внимание, а не ворон по сторонам считать. Смотрит в глаза — опять сверху вниз, хоть сейчас стоит на ступеньку ниже! — и буквально требуя ответов. — Сначала шастаешь по наркопритонам, потом по борделям. Дальше у тебя в программе что? — И откуда ты, изволь спросить, в курсе моих похождений? — он не даёт договорить Галлиарду. Больно уж удивительные вещи тот несет. — Тебя не касается, откуда я знаю, — он вскидывает подбородок. — Знаю и знаю. — Тогда тебя не касается, почему я там хожу. Хожу и хожу, — не остаётся в долгу Райнер, обходит его слева, давая понять, что разговор окончен. — Не лезь в это, вот и все. Где-то там за спиной Порко и остаётся стоять, а Райнер двигается дальше по серой пыльной улице. Куда сам не знает. Просто нужно проветрить голову и легкие: запахи в таких заведениях все же отнюдь не приятные. Да и от собственных мыслей опять тленом начинает смердеть. На обочине узкой дороги, чуть в стороне от горки неубранного мусора, сидит ворона. Так внимательно смотрит на него, когда Райнер идёт мимо, своими чёрными глазами. Будто шпионит. Будто ждёт. Протяжно и мерзко каркает. Как мучался Берт, когда погибал? Что чувствовал Марсель в последние минуты его короткой жизни, прыгая в пасть к титану? Что испытывала Энни, понимая, что загнана в угол и выход у неё только один? Муки Райнера просто ничто по сравнению с тем, что испытывали ребята. Но ему тоже больно. Их боль его терзаний никак не отменяет. Может, его конец настал бы и от Порко, думает он. Сам же столько раз грозился… Убью да убью. Может пускай бы уже? Нет, он же просто как фигуру речи использует эту фразу. Никогда бы он на что-то такое в отношении Брауна серьёзно не решился. Наоборот же собой от снаряда закрыл. Не его он спасал конкретно, а тактически важный объект, но спасал же. «Чем ты занимался, пока все тебя спасали?» И чего он вообще начал лезть в его дела? Как Порко касается его личное время и личная жизнь? Соседи и соседи. Давно ли всем сердцем его ненавидел? А тут и таблетки принесёт, и придёт спросить, где шастал после отбоя, и почему на ужине не был. Как резко ему стало интересно это все. Неужели Райнер со стороны выглядит настолько жалко, что даже ранее всегда враждебно настроенный Порко не выдержал? Тешить себя надеждами на толику тепла в своей жизни Райнер не собирался. Пришлось эти мысли тоже гнать от себя и как можно быстрее. Ещё чего-доброго засосут его. Нельзя никого втягивать в свои проблемы, а особенно Порко. Только не его. Нельзя принимать желаемые вещи за действительные. Ночью, когда очередной кошмар заставляет проснуться в холодном поту, Райнер снова вспоминает про таблетки. Непрошенный альтруизм Галлиарда заставляет чувствовать себя едва ли не хуже. Его загадочные взгляды и тяжёлые вздохи, то, как молча он ворочается на боку, шурша одеялом — разбудил опять — мук совести не облегчают. Оставаться обузой для других? Дальше давать чувству вины грызть все новые и новые червоточины в сердце, пока не останется от него лишь чёрная ноющая полость? Позволять спасать себя снова и снова, пока это не выйдет в очередной раз кому-то боком? Может это и становится одним из факторов, которые он причислял к категории «я больше так не могу». Может поэтому следующим днём он наконец-то решается. Хоть что-то в своей жизни закончить достойно, пока всем не стало хуже. Ему, окружающим. И в конечном итоге, самым подходящим вариантом ему кажется почти что классический. Зато никого не нужно в него впутывать, зато все сделает сам, как и правильно, как и должно. Взять винтовку было проще простого: в милитаризированной по самое не хочу стране этого хоть отбавляй, а у замкомандира есть свои привилегии. Сказал, что хочет поупражняться в стрельбе, подпись в журнале поставил и ушёл. Якобы на стрельбище. Скучающий завхоз ничего расспрашивать не стал — формальности соблюдены, и чеши себе, стреляй на здоровье. Найти пустое здание оказалось тоже не так уж сложно. День, все заняты своими заботами, а до Райнера, у которого в мирное время их не так уж и много, никому дела нет. Ну все. Сесть на стул, дать дулу оружия соблазнительно поцеловаться с жерлом собственной глотки. Вдох-выдох, на языке вкус холодного железа. Патрон заряжен, мысли комкаются в голове: вспоминается тот разговор с мужиком на острове из деревни. Его, Райнера, так никто и не простит за все его грехи, но это уже не так уж и важно. Бог простит, если он есть. Ах, да, самоубийцы же попадают в ад. В бездну это всё. Остаётся поддавшись грузу вины, тяготящей и выворачивающей плечи, только курок спустить. И не видеть больше ничего: солдат, которых ждёт такое же безрадостное будущее в мясорубке не пойми зачем и не пойми кому нужной войны. Ни лица матери, чьих надежд он так и не смог оправдать — вернее, оправдать-то оправдал, но только какой ценой? Ни снисходительных взглядов других воинов. В частности взгляда Порко, чьё место он как раз и занял. Не выносит уже не этих интонаций, не этого лица. С самого начала на остров должен был идти он, и знали это все вокруг. А Райнер так: самозванец, аферист. Не заслуживал Порко такого — болью отдаётся мысль в голове. Извиниться уже нет времени, да и не нужно это Галлиарду. И перед глазами вдруг возникает удивлённо-обескураженное лицо Порко. Как глюк, как наваждение. Только потом он осознает, что для галлюцинации Порко слишком четок и реален. Почему в дверях помещения вообще появляется именно это лицо? Не услышал Райнер ни шарканья сапог за дверью, ни скрипа плохо смазанных дверных петель. Так скрипит сердце Райнера в этот момент — так же жалобно, так же сломлено. В сложившемся в эту роковую минуту треугольнике было плохо решительно все. Порко встречается взглядом с уже отключившимся наполовину от реального мира Райнером, который из-за этого не сразу понимает, что он уже не один. Винтовка смотрит на Райнера. Райнер вглубь себя, но когда осознает окончательно понимание происходящего поворачивается у него в животе, словно нож. Райнер смотрит на Порко так, будто бы видит впервые. Идиот. Надо было просто запереть дверь на защелку. — Какого хре… Порко даже договорить не успел. Сообразил он быстрее, чем Райнер, который мысленно себя уже отправил в другое место. Но на спусковой крючок так и не нажал — слишком растерялся. Порко к стулу подскочил почти молниеносно, носком сапога выбил ружье из рук: со стуком железа о бетон оно оказалось на полу, больно саданув Райнера по зубам. Порко пнул оружие в сторону, чтобы откатилось как можно дальше от них двоих, в угол комнаты, в зону недосягаемости. В руках у Райнера отдалось пустотой. Сквозящей такой, неприятной. По пальцам садануло корпусом тяжёлой винтовки довольно ощутимо. Но все доходит как будто заторможено, с нездоровой и странной задержкой. Будто оно нереально, будто это ещё один из ночных кошмаров, которые мучали его и продолжают мучать до сих пор. В следующий момент щеку Райнера обжигает болью. Потом вторую. Пара пощечин должна была привести его в чувства, но действия это не возымело. Его трясут за плечи, пелена застилает глаза. Хотелось бы, чтобы произошедшее было дурной сценкой из ада, в котором он уже находится, а настоящий Райнер Браун лежит в реальном мире в пустом помещении и с простреленной насквозь головой. Мозги на стенке, на полу лужа крови, тело лёгкое — дух из него весь вышел… Только бы не заплакать. Но глаза уже неприятно жжёт, силуэт Порко перед глазами заплывает горячей влагой, пляшет цветными пятнами. Почему все происходит именно так, спрашивает он сам себя мысленно? Даже с собой нормально покончить не может. Не человек, а ходячее недоразумение. За плечи сжимают до боли, даже сквозь слои ткани, которая должна её смягчить. Эта боль не помогает. Его трясут до слепых пятен перед глазами, он зажмуривается, уши хочется закрыть ладонями, но руки словно отнялись — не поддаются, как бы он не пытался. А видеть перед собой ничего не хочется. Хочется умереть, теперь уже от стыда. — Совсем сдурел? Да что с тобой?! — как сквозь стекло, свирепый голос будто доносящийся сквозь сон — все ещё хочется себя убедить в нереальности происходящего. Ещё один шлепок по горящей щеке. Порко наверняка хотел бы сказать ему и больше. Как Райнер жалок, как невыносим ему: он сам себе невыносим, особенно после того, в каком положении его застал Галлиард. Он же ему уже тысячи раз это говорил. Почему не повторит снова, что ещё один раз изменит? Но он не говорит. Впервые в жизни, наверное, решает, что не стоит. — Можешь ударить ещё, — еле слышно, изможденно. Первый звук, который у Райнера получается из себя выдавить. Он не знает, что ещё тут можно сказать. Пусть вышибет всю чушь из его больной головы, пусть забьет хоть до смерти. Сейчас уже все равно. Поздно делать вид, что ничего не случилось. Точно не после случившегося, как бы странно не звучало. И за этим следует ещё один шлепок: как будто бы особенно увесистый, аж в шею болью отдаёт, а звук удара кожи о кожу немного отрезвляет. Но потом становится тихо, будто все звуки в мире, кроме его собственного — ещё бьющегося, черт возьми — сердца затихли. И бешеного дыхания Порко. Лицо бледное, глаза напуганные. В складке его губ угадывается смятение. — Что с тобой блять такое?! — Райнер и припомнить не может, когда последний раз мог видеть Порко в таком замешательстве. И теперь, когда Райнер пытается сфокусироваться на вещах перед собой, он отмечает одну вещь: руки Порко, которыми он держит его за воротник шинели, тоже трясутся. — Я… Не знаю, — зачем объяснять ему то, что он все равно не поймёт. В горле ком, в голове солома. — Я… не хочу больше жить. Так прямо в лоб, что снова от самого себя становится противно. Но то подобие человека, которое так долго сшивал по лоскутам, пытаясь придать форму все ещё сильного, все ещё воина, трещит по швам. А внутри этого человечка — начинка из сосущей пустоты. Лопается и течёт наружу. И Порко всему этому настоящий свидетель. Щеки снова обжигает, только теперь липкой влагой, стекающей вниз, к подбородку. Контролировать поток слез не получается, а может и не нужно — что бы не сделал, все и так уже с ним понятно и очевидно. Райнер прикрывает глаза, опускает голову, как поникший умирающий цветок, пытается отвернуться в сторону. — Почему ты раньше мне не сказал? — что Порко продолжает мелко дрожать, трудно не заметить. От ярости или ещё чего — остаётся только гадать. — Это же… это архихреново, понимаешь? — Ты не понял бы, — качает Райнер головой. Влево-вправо, как куколка-марионетка. Голос дрожит, всхлип задавить не получается. — Никто бы не понял. Порко медленно, словно не зная, стоит ли, выпускает Райнера из хватки. Так же медленно проходится по помещению взад-вперёд, пытаясь собраться. — Я убью тебя, Браун, — не агрессивно, а скорее даже растерянно. Впервые Порко не знает, что нужно делать, и читается это прекрасно в том, как он не понимает, куда деть руки. Куда деть себя, что делать с Райнером: мечется по пустому помещению как пёс бездомный. — Ты действительно думаешь, что это звучит для меня, как угроза? — с саднящим чувством в груди произносит Райнер в ответ. Вдыхает рвано воздух сквозь зубы. Ещё один всхлип. — Хочешь — убей. Может после всего, что между нами произошло, хоть тебе на душе легче станет. На секунду Порко теряется ещё больше, не зная, что сказать. Останавливается на месте, уязвлено смотрит на Райнера, ловит ртом воздух, как рыба, ударившаяся об лёд. Потом берет себя в руки, как будто бы буквально, вытягиваясь. Отвлекается на шум за окном: стоит ему выглянуть туда, как глаза его в ужасе расширяются. Он хватает Брауна на локоть, порывистым движением заставляя встать. — Поднимайся, — нервно, но настойчиво. — Идём отсюда, быстро! Пока кто-нибудь ещё сюда не нагрянул. — Куда? — По-хорошему бы отвести тебя… Ай, забей. Домой идём. Тут не место для таких разговоров. Порко хватает с пола ружье в одну руку и выбегает. В окне, мимо которого Райнер тоже проходит, покорной куклой следуя за Порко, он замечает фигуру Фалько. Чем-то очень расстроенного, опирающегося на стену и бормочущего себе под нос что-то, что из-за увеличивающегося между ними расстояния расслышать не удается. Становится стыдно за свое поведение: вот, о ком он забыл. А ведь парень сейчас пытается спасти то, что ему дорого, хоть так же слишком ещё мал для этой ноши. Хоть и все ему говорят, что он слишком слаб, что у него не получится. Но даже он находит в себе силы на борьбу. А Райнер уже сдался, лапки вверх поднял и воет раненым волком, хоть он и старше, и опытнее. До казарм они вдвоём доходят быстро. Порко постоянно ускоряет шаг, идёт так, будто убегает от кого-то, постоянно воровато оглядывается. На всех, кто пытается поздороваться или подойти вообще внимания не обращает — странное поведение для него, которое может натолкнуть окружающих на подозрения в чем-то нехорошем, но ему все равно. А Райнера он ведет за собой как малое дитя, постоянно проверяя, тут ли он ещё и рукава его почти не выпуская из собственной руки. Как будто бы убежит от него Браун! Даже если и попытается, Порко все равно догонит. — Что блять с тобой такое?! — сразу, как только дверь в комнату захлопывается с оглушительным звуком. Винтовка падает на кровать Порко. Слышимость в казармах хорошая, стены в наскоро возведенных зданиях тонкие, но все сейчас должны быть на тренировках или учениях, поэтому подслушать их разговор мало кто сможет. Тем не менее, следующие фразы Порко произносит гораздо тише, почти шёпотом, напирая на Райнера едва ли не вплотную. — Что в твоей башке, Браун, спрашиваю ещё раз? Или ты мне сейчас все объяснишь, или я… Он не заканчивает фразу. Что он там сделает, не придумывает. Нулевая реакция Брауна даже пугает. Стоит рядом овощем, подпирая спиной стену, взгляд пустой. Тень, не человек. Вот и что с ним делать? Такими Порко контуженных ребят с поля боя вытаскивал, но никак ни Брауна. С поля боя с собственными демонами. Тоже страшный бой, и пока что Райнер терпит на нем сокрушительное поражение. — Я должен сдать тебя начальству. Или хотя бы в медпункт, пусть смотрят, что с твоей головой не в порядке, а там творится какой-то лютый пиздец, судя по тому, что ты полчаса назад пытался сделать с собой, — Порко ни на секунду не перестает метаться по комнате, хоть и пытается звучать прагматично. Словно сам себя в чем-то пытается убедить. Вперёд-назад, вперёд-назад, монотонно-быстрые звуки шагов по деревянным половицам. Руки за спиной. — Но зная, что это путёвка в один конец, и даже такой, как ты, выцарапывал себе красную повязку долго и мучительно… Я жду от тебя хоть какую-то удобоваримую версию случившегося. Слышишь? — он наконец-то останавливается напротив, снова хватает за плечи, встряхивает, как тряпичную куклу, прижимает спиной к стене: Райнер бьется об нее затылком, но боли почти не чувствует. Швы снова трещат: в своей голове Райнер это звук слышит до одури отчётливо. — Сказал же — не знаю, — Райнер чувствует себя так, будто оправдывается. За то, что не хочет жить, как бы глупо это не было. Паршивое чувство. — Просто все, за что мы боролись, теперь не имеет смысла. Если кратко. — Не имеет смысла? — яростно шипит Порко, но в глазах его не злость, а скорее непонимание. — Что конкретно для тебя не имеет смысла? — опять повысил голос, тут же одернул сам себя, прислушиваясь к звукам извне их спальни. Опять молчание. Порко хмурится, но терпеливо выжидает. Райнер старается на него не смотреть: вниз, на носки сапог кажется лучшим вариантом. — Может, спасение всего мира от дрожи земли для тебя не имеет смысла? Миллионы жертв, подумаешь! — видя, как морщится Райнер на этих словах, Порко понимает, что сказал не то. Набирает воздух в лёгкие — дышит бешено — сжимает ткань на плечах его одежды ещё сильнее, да и к стене зажимает так, что мышцы от напряжения начинают болеть. — Может, мы все тут для тебя не имеем смысла? Наши жизни не имеют смысла? Твоей семьи, товарищей, моя? То, что из-за тебя я просидел столько лет без дела, пока вы там на острове героями становились, не имеет смысла? — Ты не поймёшь, но я даже рад, что тебя там не было, — сломлено, глядя в пустую точку перед собой, вымолвил Райнер. Смотреть в глаза Галлиарду сейчас будет ещё большей пыткой, хоть тот и пытается. — Вот Марсель это раньше всех нас понял. Может, однажды доберёшься до этих его воспоминаний. Но лучше не надо. Смотри куда меня это привело. — Так, — нервным жестом Порко пригладил волосы на голове, отпуская Брауна. Нервно прошёлся по комнате взад-вперёд ещё раз. Выдержал паузу, пытаясь выбирать слова — впервые он выражения так тщательно подбирал в общении с Райнером. Обычно обстреливал ими ровной очередью, не лез на ними в карман, а тут был так вдумчив. — Хорошо, а дети? Габи, Фалько? О них ты, я так понимаю, не думал? Я же видел, с каким теплом ты к ним относишься. Осознание кратким мигом озарило ему мрак собственных мыслей. Подумал, но уже поздновато. — Если бы ты сейчас сдох, твой титан попал бы неизвестно куда. Скормить тебя кому-то из малых никто бы не успел. А они так старались, столько тренировались. Ради чего, спрашивается? — с нажимом произнёс Порко. Призадумался, но не дождавшись от Райнера никакого ответа уже мягче продолжил. — Но если не хочешь, чтобы они были следующими счастливыми обладателями Бронированного… Они в такой же ситуации, как мы, если ты забыл. Не хочешь их от наших ошибок попробовать уберечь? Маленькая постыдная мысль о последствиях его недавнего пусть и не приведенного в жизнь решения бьётся под рёбрами бабочкой. Ножом-бабочкой. Вырывается наружу, раздирая внутренности. Фигурально, конечно же. Но боль самая настоящая. — Простите меня. Господи… Все вы… — лицо Райнер опускает в ладони. Старается плакать беззвучно, чтобы Галлирда не раздражать. Он сильный, он проявлений слабости не терпит. Не то, что Райнер. Ходячий сгусток слабости. — Какой же я… Истерика все же подступает к горлу, сжимает его. Выкручивает мышцы дрожью. Проглатывает слова, которые теряются в хаотичных всхлипах. Слышится глубокий, полный осознания чего-то болезненного чужой вздох. — Хватит, — тихий тоскливый шепот, несколько медленных, будто неуверенных шагов по направлению к Райнеру. Осторожные объятия: прямо невероятная за сегодняшний день вещь, окончательно выбивающая почву из-под земли. В понимании Райнера сейчас Порко должен был добавить что-то в духе «да, жалкий», или «слабак, ты хотел сказать? верно». Но не добавил. Сжал в кольце своих рук осторожно, но крепко, словно пытаясь удержать на этой бренной земле. Мягко ощупывая-оглаживая болезненно осевшую спину, убеждаясь, что пока что живой. — Поздно извиняться. Прошлого ты не изменишь. — Знаю, я, знаю, — лицо мокрое от слез приходится прятать в складке чужого форменного пальто на плече. — Простите меня, все вы, я сам себе проти… — Не извиняйся, — сказал, как отрезал, хоть и голосом полным деликатной поддержки. Лёгко похлопал в районе лопаток в еще одной попытке отрезвить, хоть и ладонью чувствуя — Браун все ещё находится в состоянии натянутой до предела струны. Одно неосторожное движение и лопнет. — Стань лучше. Хотя, честно говоря, куда уж там, — Порко чуть отстраняется, с серьёзным выражением заглядывает ему в лицо. — Кто бы справился лучше тебя со всем этим дерьмом, а? Ну, кроме меня, конечно, — пытается окрасить фразу в форму шутки, уголок губ неуверенно ползёт вверх: реакцию проверяет. Райнеру не до них, так что выходит только кисло улыбнуться, концентрируясь на чувстве жжения в глазах и тяжести в голове. — Все хотели свернуть операцию и пойти домой, так? Только ты набрался смелости идти дальше, несмотря на потери. Дурной смелости, может, но кто бы ещё так смог? Настоящий лидер же, да? Спроси любого из командования. Лидер умеет идти на жертвы. Ты за те четыре года пережил столько, сколько большинство людей не переживут за всю жизнь. Ты не можешь после этого считать себя слабаком. — Никто бы на такое не решился. Это меня и пугает, — угрожающе серьёзно, практически пропуская все приведённые ему аргументы мимо ушей, выдаёт Райнер. Мысли снова петляют по дебрям мрака, рискуя сорваться в разверзнувшуюся перед ним пучину самобичевания, он чувствует новую волну подступающей дрожи в конечностях. Хоть Галлиард и пытается, действительно пытается его оттуда вытащить: уловив подкатывающий приступ истерики, снова прижимает к груди, мягко и долго гладит по плечам. Совсем немного, но это Райнера успокаивает. — Я абсолютно конченый человек, я обуза для всех. Ты сам из-за меня едва не умер, когда закрыл от снаряда у крепости, — Порко открывает рот, чтобы возразить, но Райнер спешно перебивает. — Не спорь, даже если ты спасал не именно меня, как говорил, то именно из-за меня ты мог погибнуть. И если бы меня не стало…- слова лились из него потоком, который было уже не остановить. Недавно он решил, что для него все кончено, вот и пытался теперь сбросить с себя все, что копилось так долго. Что грузило, грузило и грузило. Пускай и Порко, но сбросить все это. Перед смертью надышаться, хоть и смерть ему, видимо, сегодня уже не грозила. Галлиард оказался удивительно неплохим слушателем: вот и отдал долг за то, сколько Райнер его трепеж перед сном, в столовой за ужином или по пути на тренировки на самые разные темы и про самых разных людей слушал. Про себя тоже. Ему было не тяжело и даже интересно. Но Порко с ним о более праздных вещах беседы вел. — Никому бы не стало легче от твоей смерти, — совершенно твёрдо, абсолютно уверенно. — Мне бы точно не стало. — Ещё скажи, что ты бы расстроился, — горькая усмешка. Калейдоскопом промелькивают эпизоды их давнишней и ставшей частью их самих вражды. Как это вязалось с чем, что Порко сейчас говорит? Что он делает? Почему ревёт Райнер в именно его объятиях? — Да. Он позволяет себе слегка расслабиться после этих слов, оседая в чужих руках. Сам свои наконец начинает чувствовать, вцепляется ими в плечи Порко, с таким надрывом, будто бы в последнюю надежду. Ноги не держат, тело все ещё колышется как осиновый лист на ветру, поэтому он позволяет себе отдаться этой тяжести и медленно сползает по стене на пол, садится, поджимая под себя ноги. Порко сползает вместе с ним, голова Райнера оказывается на его груди, руки Порко на его плечах: так даже проще, не нужно искать, куда спрятать взгляд. — Спал бы спокойно по ночам, — тихо продолжает Райнер немного отдышавшись. В здании тишина, будто ни одной живой души кроме них тут нет. Только с улицы голоса солдатни доносятся, да чириканье птиц, радующихся погоде. И биение сердца Порко над ухом. — Никто не воет во сне, а? — Без тебя стало бы уже даже скучно, — после недолгой паузы говорит Порко. Для Райнера это было равносильно признанию. Райнер выбрался из кольца его рук не скоро: долго переваривал сказанное, долго приходил в себя, пытаясь окончательно успокоиться и привести себя в нормальные чувства. И Порко не отталкивал его, что было чудом. Терпеливо и молча ждал, не прекращая заботливых поглаживаний. Удивительно хорошей он оказался жилеткой для поплакаться. Все что надо уже сказано. От капельки тепла от другого — имеющего не последнее значение в жизни Райнера — существа стало немного легче. — Спасибо, что выслушал, — произнёс Райнер, уже выпрямившись и набравшись смелости заглянуть своему спасителю в лицо: все ещё будто бы сохраняющее бдительность, но заметно расслабившееся с момента встречи в комнате с винтовкой. Как выглядит его собственное — наверняка, красное и опухшее — представлять даже не хотелось. — Не за что. Если бы ты раньше заговорил, то последствия могли бы быть не такими страшными, — осторожно замечает Порко, выпрямляя затекшие от долгого сидения в неудобной позе на полу ноги. — Я не думал, что ты поймёшь правильно. — Что бы я понял неправильно? — Моё желание со всем покончить, — неуверенно объяснился Райнер. После того, как этот аргумент был произнесен вслух, он вдруг стал казаться чудовищно нелепым. — Опять бы заладил про то, что я слабак, а мне такое в моём состоянии, знаешь ли… — Ну и мнения же ты обо мне! — крик почти возмущенный. Брови сходятся на его переносице, глаза расширены, взглядом он мечет искры. Но остывает моментально, расслабляет позу и мышцы лица. — Я понимаю, конечно, что временами могу вести себя как форменный мудак, — Галлиард почесал затылок, словно выскребая слова оттуда. — Но и ты не подарком… был. — Порко осекается, но быстро сам себя исправляет. — Да и должен же понимать, что у меня были на это свои причины. А теперь… В общем, смысла дуться на тебя за прошлое мне давно нет. Тем более, раз тебя это так гложет. Я не знал, что для тебя это все настолько серьёзно. Мог бы сказать, я бы сбавил обороты. Не воспринимай меня совсем уж обиженным и злопамятным уебком, ладно? — его глаза тёмно-травяного цвета смотрят прямо в душу. Впервые Порко говорит Райнеру такие вещи, и они заставляют столбенеть. Галлиард пододвигается ближе — теперь они сидят плечом к плечу — затылком упирается в стену позади себя, задумчиво смотрит в потолок, потом на Райнера, подтягивает к себе колено, обнимая его одной рукой. — А будущее нам с тобой придётся встречать вместе, между прочим. Скоро операция на Парадисе же. — Да уж. — И это… — Галлиард не уверен, стоит ли говорить об этом. Но в конце концов, сжимает незаметно свободную в кулак, и продолжает: — Я правда расстроился бы, если бы у тебя довести то, что ты хотел, до конца сегодня получилось. Не надо, хорошо? Тебе и так не так уж и много осталось. Не спеши размазать собственные мозги по бетону. Это ещё успеется. Это и за тебя кто-нибудь сделать сможет. Не перекладывай обязанности. Райнер порывисто кивнул. Даже уже ничему не удивившись. По правде, просто ещё из паралича не вышел. Отвык от того, что кто-то его принимает. Особенно Порко. Главным даже образом он. Захотелось обнять его до хруста костей в благодарность за все. Вложить в этот избитый и незамысловатый жест все, что когда-либо испытывал, испытывает и будет дальше испытывать к этому человеку. Положительное, отрицательное, нежное, мучительное: разное. Но решил, что все же не стоит. Уймутся эмоциональные качели, и потом уже на холодную голову будет чувства выражать. — Если снова захочешь выпилиться, иди сразу ко мне, не тяни, — в приказном тоне. Попробуй ослушайся — воскресит, душу выпьет, или заставит страдать за свой импульсивный выбор даже после смерти. Порко смог бы. — А не херней страдай в маргинальных районах, ты меня понял? — Понял, — рвано кивнул Райнер. Вытер рукавом лицо — тёмные пятна на ткани остались, придётся переодеться или хотя бы их закатать. — И пей таблетки, мать твою за ногу. Не держи меня за идиота, я прекрасно видел, что ты ими так и не воспользовался. Хоть бы из уважения ко мне. Ты знаешь, каких актёрский ухищрений мне стоило выпросить их для тебя без рецепта? — Зачем ты за мной шпионишь? — вопрос невпопад. За который даже хочется извиниться. Здесь должно было быть «спасибо за всю твою заботу», но оно опять затерялось где-то в клубке не распутанных и не вытащенных пока ещё на свет собственных чувств. — В конце концов, зачем ещё нужны друзья, — Порко медленно выдыхает. С видимым облегчением. Напугал Райнер его, навёл шороху. И не хотел же, а навёл. — А мы друзья? — вяло уточняет Райнер. — Я думал просто соседи по комнате. — Нет, Райнер. Мы нечто гораздо большее. По одному его взгляду Райнер отлично понимает, что этим хотел сказать Галлиард. После того, что сегодня между ними случилось, просто соседями они быть не могли. Да и никогда если честно все прилагательные с уточнением «просто» к их отношениям не были и не будут применимы.