Подарок для мертвой

      Рабочие часы подошли к концу: его коллеги заторопились кто домой, к семье или любимому дивану, кто в уютный тесный бар на дружескую посиделку. Но не он. Отложив в белый офисный конверт существенную премию, выданную налом, он сунул его во внутренний карман пиджака, накинул пальто и вышел на людную улицу.       Асфальт был за день прогрет; солнце пытало яркими лучами сквозь окна часами, так что в офисе даже пришлось отгораживаться от него при помощи жалюзи. Словно обидевшись, оно повернуло к небольшому городу свой румяный бочок — облачная пелена, захватившая все небо, была подсвечена им, отчего воздух окрасился в розовый. «Уверен, она была бы в восторге от такого пейзажа…» — со ставшей уже родной болью подумал он, наблюдая все вокруг будто через розовое стеклышко. Машины недовольно поджимали бамперы, глядя на красный светофор, раздраженно хлопали прищуренными фарами. Люди текли по тротуарам бесконечным, стучащим каблуками потоком, но у главной площади эта река заимела небольшой рукав: он загибался полукругом — и время останавливалось под звучание струн под пальцами уличного музыканта. Он сидел на раскладном стуле, грудастую акустическую гитару оперев на колено. Длинные пшеничные волосы, сильно темнеющие у корней, ниспадали на его плечи и в капюшон темно-красного худи, торчащего из-под бежевой дутой жилетки. С опущенными веками — отказываясь видеть всех вокруг, музыкант напевал придуманную не им, но отзывающуюся в сердце песню: про время, растрачиваемое впустую, — про время конечное — про время немилосердное и жестокое — про время, необходимое всем и каждому, как воздух…       Бледный, темноволосый мужчина средних лет в пальто сам не заметил, как ноги понесли его по тому самому рукаву, вокруг привязавшего к нему нить музыканта. Люди, мимо которых он проходил, снимали играющего в центре площади на телефоны, смотрели на реальность сквозь экраны, и, кажется, только мужчина в пальто устремлял взгляд на музыканта напрямую. Даже не столько на него, сколько на его пальцы и губы — на музыку и слова. Ручей зрителей оборвался; мужчина в пальто прошел еще немного, присел на неудобную скамью по правую руку от музыканта, в добром десятке шагов от него. Слишком привычно, в его сознании рядом на скамье сидела та, кого он уже и представить в мельчайших подробностях не мог: когда думаешь о ком-то потерянном часто, его образ затирается, стачиваются детали, углы, и в один разочаровывающий миг понимаешь, что уже и не помнишь, каким было лицо, — не вспомнишь без заглядывания в фотоальбом. В его мыслях она всегда улыбалась — такой была при жизни. Восторженно смотрела на музыканта, напитывалась мелодией, заполнившей площадь, рассеивающей все горести под невидимым куполом.       Конверт во внутреннем кармане пиджака тяжелел. Заработавший эти деньги планировал купить на них платье — она всегда их любила, восторженно рассматривала в кино, делала вырезки из журналов. Но практически не успела их поносить. Умом он понимал, что все оставляемые на кладбище подарки уходят в никуда, но в воображении они всегда достигали ее тонких изящных рук, больших сияющих глаз.       Погрустневший взгляд мужчины в пальто спустился с гитары на кроссовки музыканта: они были протерты, дырявы по бокам, что скрывали уже тоже прохудившиеся заплатки. Вся его одежда была такой, а гитара — старой, потертой, поблекшей. Под складным стулом развалился тканевый мешок, забитый вещами. Перед облезлыми носками кроссовок — кепка, в коей мелочь придавливала мелкие и немногочисленные купюры. Может, этот талантливый парень не имеет не только работы, но и дома? — похоже на то, иначе зачем с собой таскать тяжелый на вид вещевой мешок. Заработать на улицах достаточно не получится, тем более в век карточек и бесконтактной оплаты. «Бременским романтикам» приходится тяжко, они вымирают…       Сидящая рядом с мужчиной в пальто девушка снисходительно взглянула на соседа по скамье, кивнула в сторону музыканта. В ее ли предложении, в его ли прозрении была неоспоримая логика!.. Мужчина тяжко встал, приблизился к музыканту, вопросительно поднявшему глаза, но не переставшему ни петь, ни играть. Со стороны, особенно при взгляде снизу, мужчина выглядел пугающе, зловеще: весь в черном, полез во внутренний карман… Вопреки ожиданиям побледневшего музыканта, он достал не пистолет, а конверт, бережно положил его в кепку и направился прочь.       Песня оборвалась. Музыкант отставил верную струнную подругу, принялся с опаской изучать конверт…       Вот уж где скрыта нелогичность, думал мужчина в пальто, продолжая идти механически — уже не зная, куда и зачем: лишившись чего-то, избавившись от него, он стал чувствовать себя лишь тяжелее, нагруженнее. Речь не о деньгах, разумеется. О цели. Что теперь делать, чем заниматься, для чего работать?.. Но неоспоримо для него теперь было одно: живым деньги нужнее. А подарок… Пусть подарком для нее станет песня, которая, словно птица, облетала всю площадь…       — Извините!.. Постойте!.. — послышалось из-за спины вместе со скорыми шагами. Мужчина в пальто обернулся: музыкант с приоткрытым конвертом в руке ошарашенно смотрел на чрезмерно, подозрительно щедрого бывшего слушателя. — Это… Это очень много — Вы не ошиблись?..       — Нет, — тоскливо улыбнулся тот, — не ошибся. В самый раз за отличную песню. Купи одежду или позаботься о жилье, просто… не прокути их, ладно? Это больше, чем деньги. Они должны немного поправить твою жизнь.       — Спасибо… — неосознанно прижал он конверт к груди, не спуская с незнакомца глаз. — Н-но не могу же я просто развернуться и уйти, приняв эти деньги…       — Можешь.       — …давайте хоть я угощу Вас едой или напитком… Кофе?..       — Не надо тратить эти деньги на меня.       — …За углом стоит тележка с хот-догами — давайте хотя бы хот-дог? Он стоит всего ничего, ну же!       Настойчивый, но не давящий взор музыканта был столь искренним, трогательным, сердечным, что держащаяся лишь на заплатках, как его кроссовки, душа мужчины в пальто сдалась. С осуждающим свою мягкость вздохом он с закрытыми глазами кивнул:       — Только если хот-дог.       Музыкант просиял чарующей улыбкой, выпустил с губ победоносный счастливый смешок.       — Только хот-дог! — по-доброму соврал он.