Ветки и птицы

— Так значит… — Паук не выглядит удивлённым. Насмешливо приподняв брови, он нарочито громко сёрбает из пёстрой пластиковой чашки воображаемый чай. Лиля от этого едва заметно морщится. —…все мои воспоминания — иллюзия? — Вы знали. — В трескучем, болезненном голосе проскальзывает нотка разочарования. Это веселит (и злит) мужчину ещё сильнее. Значит, она хотела использовать эту информацию в свою пользу. — Нет, — Он беззаботно присаживается на ядрёно-розовый стульчик, что совершенно не рассчитан на вес взрослого. Ножки этого розового «нечто» опасно заскрипели. — Но догадывался…А что, хотели меня очередной раз использовать в своих детских интригах? Девочка (скоро девушка) глубоко вдохнула, аж до хрипа в лёгких, и начала выкладывать на стол закуски. Не ту бурду из глины, песка и конского навоза, которые в своих играх лепили детски помладше, а настоящие закуски к настоящему чаю. Взгляд Паука лучится искренним изумлением, которое практически сразу же сменяется долгим, подозрительным прищуром. — Я предпочту не отвечать на этот вопрос. — «Вы и сами можете на него ответить» вист невысказанным в воздухе. Она резко отводит взгляд и жестом подзывает свою погодку, тихим, спокойным тоном приказывая начать сервировку стола. Девочка…Нинка, кажется, приседает в глубоком реверансе и спешно уходит. Он её собаку из капкана в прошлом месяце доставал. Пьют чай они в абсолютном молчании, но не тишине. Вокруг беседки, снуют любопытные детские мордашки, заглядывающие иногда в стёкла. Взгляд цепляется за несколько пятилеток с символикой «Туза», что задорно играют в классики со своими одногодками. Лиля ловит его взгляд и мимолётно приподнимает уголки губ, продолжая равнодушно пить чай. Намеренно тянет время для того, чтобы собеседник немного успокоился, и не ушёл на середине диалога от такого невообразимого цинизма, когда кульминация ещё не достигнута. Она…очень этого не любит. Паук недовольно фыркает и берёт небольшой пряник, меланхолично его рассматривая. Вот же…Лильке только недавно четырнадцать исполнилось, а она уже ведёт себя так, словно мозгами ей хорошо за сорок. В отличии от других «главарей» которые, не смотря на свой ум, харизму и популярность, всё также оставались малолетними засранцами, что постоянно норовили его втянуть в свои детские интриги. Последнее особенно раздражает. Но, чего уж греха таить, он к ним всем привязался в какой-то степени. «— Старею, что ли? — Он с издёвкой усмехается своим мыслям и макает пряник в чай. — Возможно.» — Не поймите меня неправильно… — Голос Ли́ли хрипит от волнения сильнее обычного, так, что приходится намеренно вслушиваться для того, чтобы разобрать среди этих дребезжащих частот привычные уху слова. — …Но борьба за власть сейчас важнее наших с вами душевных метаний. — Не ожидал от тебя других слов. Но всё же, почему ты говоришь это таким тоном? — Он лениво приподнимает брови. — Совесть. — Она сжимает пальцы в замок и смотрит собеседнику в глаза. Прямо, открыто. — Иногда становится стыдно за те поступки, на которые меня толкает долг. Взгляд Паука на несколько секунд смягчается. Понимающе качнув головой, он прячет ухмылку в железной кружке. Лиля не ребёнок. Даже человеком её получается назвать лишь с оговорками и допущениями. И дело не в запахе сырой глины и ржавеющего метала, который постоянно прорывается сквозь флёр духов и шампуней, не в мёртвых выцветших глазах, не в жёсткой звериной шерсти́ на голове, уложенной чёрными лентами в косу. Дело в психике и моральных установках, не свойственных четырнадцатилетнему подростку. — Мы похожи, да, ребёнок? — Паук вытирает лицо полотенцем от крошек и ехидно щурится, наблюдая за тем, как девочка отзеркаливает его жест. Он не называет Лилю по имени. (Он никого не называет по имени). — Разве что самую малость. — Она прикрывает глаза и улыбается, снова мимоходом косясь на играющих у беседки детей. Они снова замолкают на некоторое время, погружаясь в свои мысли. Минута, другая…Нинка подходит к столику и начинает складывать чашки и скатерть обратно в сервиз. Тоже пластиковый и пёстро-розовый. Недовольно покряхтев и размяв затёкшие спину и ноги, он встаёт в полный рост. — Ну, мы закончили? — Да. Всё, что я хотела, мы уже обсудили, — Лиля откашливается и плавно встаёт со своего места. Едва наклонившись, она разглаживает юбку своего чёрного, строгого платья. — Вот только… будете уходить, заскочи́те к Кисету. Он, кажется, хотел что-то показать. Паук ненадолго задумывается, вспоминая маршрут, а затем согласно кивает. — Да, вполне себе можно. — Он ненадолго замолкает, явно обдумывая свои последующие слова. — А выход отсюда есть? Или мир вокруг тоже фикция? Лиля приподнимает брови, и в глазах её удивление, шок, и скепсис. — …У Глухаря спросите. — Выдаёт она после недолгого обдумывания вопроса. Кажется, подобные слова выбили почву у неё из-под ног. — Фальшивые воспоминания очень легко отличить по речи. Или вы думаете, что… — Ничего я не думаю, — Отрезает Паук. — Просто Глухарь сам с придурью, я бы не доверял ему в этом вопросе…А то чёрт его знает. Не удивлён буду, если окажется, что он давно крышей поехал и весь этот бред про…как там его… «ин-тэр-нет» — это исключительно его больное воображение. — Резонно. — Лиля понимающе кивает и подходит к мужчине поближе. — Я тоже думаю, что он…того. Она крутит пальцем у виска. Паук издаёт глухой смешок. — А что по поводу выхода…Я не могу сказать вам, где он. Вероятнее всего, если кто-то из нас сейчас сбежит, то все остальные будут заперты в этом месте навсегда. Появившееся в карих глаз негодование практически сразу же схлынуло на «нет», сменившись долгим, задумчивым взглядом в пустоту. — Не беспокойся, — Говорит он после длительной паузы. Спрыгивает на твёрдую землю, и смотрит последний раз в её светлые, серые глаза. Также прямо и открыто. — Я не убегу. Обещаю.