Отпечаток сердца на запотевшем стекле

      — Стивен! Эй, Стивен! — Марк обращает мутный взор в зеркальный потолок.       — Что!       Они оба кричат, чуть ли не срывая голос — подобие музыки, толчками бьющей из колонок, преследует цель уничтожить к черту барабанные перепонки. Здесь царит полутьма, сопровождаемая душной давкой. Марк притащил их в чертов клуб, в чертову толпу пьяных, потных, развеселых тел. При том проценте алкоголя в них даже забавно, что больше никто не беседует с потолком.       — Ты знаешь, что я люблю тебя?       В глазах моментально накапливается жгучая влага, которую Стивен шустро смаргивает, предотвращая поток слез. Пора бы уже привыкнуть к таким выходкам, но у Стивена никогда не наблюдалось мазохистских наклонностей. От обиды прикусывая щеку, он слабо отвечает:       — Знаю, Марк. Ты часто это говоришь.       «Так же часто, как и напиваешься», — хочет добавить он, но каждый раз осекается.       Стивен сам до конца не уверен, что чувствует к Марку. Да, Спектор гораздо красивее, руки сильнее, чем его, голос уверенный. Стивен точно уверен лишь в одном — он беспокоится за Марка. Ночные гулянья не идут ему на пользу, а повторение одних и тех же слов безвозвратно забывается на следующее же утро.       Пережив очередную вспышку нежности с его стороны, Стивен наконец может позволить себе прижать уши ладонями. Действие как ни крути абсолютно бесполезное, но придает чувство безопасности, хоть и такой хрупкой.       В зеркальном потолке он складывается пополам, утыкаясь лицом в колени. Отражения вокруг него пляшут и скачут подобно мерцанию звезд. На противоположном конце, ноги Марка едва касаются пола — он хороший танцор, этого у него не отнять. Теплые чужие руки задевают его спину, гладят бедра и грудь. Чужие губы утягивают Марка в поцелуй, в который тот охотно вовлекается; с потолка доносится влажный кашель — Стивен изо всех сил сдерживает рвотные позывы. В отличие от Марка, мужчины его никогда не привлекали.       Может, это отчаянные молитвы Стивена, может, перемещение Марка в другое место, но Грант оказывается в блаженном забвении. Обычно после ночных гуляний следует утро, всё тело ломит, ноги ватные, а голова дико кружится. Стивен сталкивается с последствиями. Именно ему выпадает сомнительная честь приводить их тело в порядок. Но сегодня что-то упрямо толкает затуманенный мозг Марка зайти дальше, чем обычно.       Очнувшись в очередном зеркале, грязном, заляпанном отпечатками, Стивен испуганно отскакивает в сторону, в глубь. Через мгновение, когда ему удается прийти в себя, всё, что он чувствует имеет негативный окрас. Ему мерзко от увиденного, тошнота подкатывает к горлу.       Под аккомпанемент расстегивающихся ширинок, Марка подталкивают к зеркалу, давят на затылок, прижимая щекой к стеклу. По скромному мнению Стивена, он даже… рад?       Грубый голос рявкает что-то Марку — от шока Стивен не в состоянии разобрать слов. Но когда Марк поднимает расфокусированный взгляд, заглядывая в его глаза, до него доходит. Зрачки Марка темные и широкие. Незамедлительно следует похвала.       Стивен не из тех, кто получает удовольствие, подглядывая. Он снова замыкается в себе — лишь бы быть подальше от этих звуков, издаваемых Марком, от режущего света флуоресцентных ламп, от приглушенных битов музыки, просачивающихся сквозь стены. Он не знает, почему это происходит, почему Марк так поступает с ним. Не он ли говорил, что любит его? Но его действия, будто наоборот, выражают совершенно другое.       В своем уютном коконе, раскачиваясь из стороны в сторону, Стивен не видит, как Марк, касаясь запотевшего зеркала, выводит пальцем кривое сердце. Не слышит, как Марк, кончая, выкрикивает его имя.       Забвение снова принимает Стивена с распростертыми объятиями и с таким же гостеприимством выплевывает обратно в реальный мир.       Недавно прошел дождь. Теперь он смотрит через водную гладь, ограниченную тесными рамками; рядом с ним ютится отражение острого месяца. Шатаясь, его тело нависает над ним, держась за горлышко бутылки, как за само бытие.       — За тебя, Стивен! — Задирая голову, он делает приличный глоток.       То, что остается на донышке — янтарная пряная жидкость — летит вниз, с плеском сталкиваясь с водой, тут же окрасившейся в другой цвет.       Лицо Стивена идет рябью, а после вовсе расплывается, когда Марк, наступив в лужу, отправляется домой.