Who are you?

Смех пробивал ушные раковины. Пятница – день, когда люди сбегали со своих рабочих мест, чтобы расслабиться и отдохнуть. Бар, в котором работал Эндрю и которым владел его кузен Ники, был местом скопления разношерстного народа. Здесь не было ограничений по дресс-коду, социальному статусу, месту работы, религии или сексуальной ориентации. Это было место, куда люди приходили, чтобы стать самими собой. Именно поэтому здесь всегда царила шумная атмосфера доброты и щемящей теплоты, которая Эндрю до ужаса нравилась и раздражала одновременно, ведь именно здесь он чувствовал себя в безопасности. На своем месте, и с людьми, которые были этого достойны. Его смена заканчивалась, он брал сверхурочные всю неделю ради Аарона, чтобы тот наконец смог подготовиться к своему экзамену в медицинской школе и не отвлекался на работу. Эндрю нравились пятницы, но именно сегодня он уже не мог выносить весь этот груз усталости, что навалился на него. Его одолела легкая печаль, но это не было настоящим чувством — он уже не умел ощущать что-либо по-настоящему и лишь учился притворяться, что умеет жить; умеет чувствовать, испытывать эмоции. Эндрю крикнул Роланду, что его смена закрыта, а чеки и аппарат для оплаты в нижнем ящике. Он надел косуху, рыская в карманах в поисках сигарет и одновременно печатая Ники сообщение о закупке бумаги для накладных, когда услышал резкий гул. Он поднял голову и увидел, как парень среднего роста, с яркими каштановыми волосами и выразительными голубыми глазами, договаривается о чем-то с группой музыкантов на сцене. Это не было чем-то новым, многие любители не раз договаривались с их группой о возможности выступить перед публикой: спеть, прочитать свои стихи, провести монолог или возможно даже стендап. В этом баре Ники поощрял любое творчество и с радостью пускал всех показать свои таланты, чтобы повеселить или взбудоражить толпу. Но этот парень… Этот парень был другим. На нем была старая, изношенная синяя толстовка, потертые кеды, помятая полурваная спортивная сумка, пластырь на лице и исполосаная тремя длинными шрамами щека. Он улыбнулся парню за фортепиано, когда тот освободил ему место, а потом сразу же расслабился, как только человек отвернулся. На его симпатичном лице, словно чернилами, читались годы и годы жизни с болью, которую не сможет понять никто во всем свете. Но Эндрю чувствовал эту яркую ауру, которая так была похожа на его собственную. Резкие голубые глаза были красивыми и подозрительными, словно пытались отвыкнуть от того, какими они были раньше; словно парень хотел перестать делать то, что делал, но его привычки брали свое. Другой музыкант пододвинул микрофон и наклонил его к парню, что собирался устроить представление для гостей заведения. Незнакомец побил двумя пальцами по микрофону, проверяя звук, и Эндрю заметил его забинтованные запястья, которые до этого были скрыты длинными рукавами толстовки. — Не волнуйтесь, я не собираюсь петь, — усмехнулись голубые глаза. Его улыбка была усталая и вымученная, но толпа добродушно похлопала ему, смеясь и улыбаясь. — Я хочу сыграть кое-что. Когда я был меньше, мать учила меня всему, в том числе и игре на фортепиано. Тогда, среди прочего, это было единственным, что хотя бы как-то удерживало меня на месте. Я… — парень прошелся пальцами по волосам и устремил взгляд на толпу. Эндрю смотрел на него и не мог оторвать глаз, словно это было наваждение, а не простой человек на сцене. — До этого момента, я никогда не говорил кому-либо так много о себе. Но сейчас, здесь и сегодня, вы все слышите больше, чем я когда-либо смел рассказать. Сегодня я собираюсь закончить ту прошлую жизнь и, наконец, начать все с самого начала. Без сожалений и страха, — парень легко провел пальцами по паре клавиш и снова посмотрел в толпу. Никто уже не улыбался, на лицах людей читалось понимание. В этом месте собирались те, кто знал цену счастью и свободной жизни. — Эта композиция – не дань уважения прошлому, это похороны. Прощай, Натаниэль. Незнакомец потер свои запястья и сжал искусанные губы в тонкую линию, а потом еще раз оглядел толпу. Эндрю поймал его взгляд и брови парня сдвинулись. Они смотрели друг на друга несколько секунд, словно вспоминая и пытаясь понять игры, что выстраивало сознание. Они не виделись прежде, но это было сродни чему-то знакомому; взгляд из толпы; человек, который тебя знает, даже если вы не знакомы. Парень освободил от хватки зубов прикушенную губу и расслабил нахмуренные брови, стирая мираж и отворачиваясь от Эндрю. Пальцы пролетели над инструментом и музыка полилась потоком, словно буря, обрушенная на все сознание Миньярда. Пустота, печаль, боль, отрешенность и бесконечная тоска проносились по заполненному залу бара. И никто, ни единая душа не могла даже вздохнуть, пока виртуозные пальцы парня проходились по клавишам и гипнотизировали инструмент. Его веки были прикрыты, а тело слегка сотрясалось, когда он надавливал на педаль сильнее. Голова двигалась в такт, а все вокруг не имело никакого значения, пока незнакомец отдавал всего себя, отпуская часть своей жизни. Эндрю не мог сдвинуться с места, охваченный зрелищем на сцене, пламенем в груди и чем-то до боли знакомым. Миньярд оглядел людей в зале: кто-то обнимал свою пару, мужа или жену; кто-то держал друг друга за руки; кто-то печально смотрел на сцену. Он видел, как головы людей опускаются на плечи своих друзей, словно ища утешения. У накаченного бородатого байкера, сидевшего рядом с баром, потекла слеза, которую он запил глотком пива и вытер рукавом. Эндрю заметил, как Роланд перестал сушить стаканы, застыв с печальной улыбкой на лице и смотря на парня за фортепиано так, словно он понимал; словно каждый в этом месте понимал, что незнакомец отдает этой толпе тысячу своих тайн через музыку, через мелодии, что так плавно выходят из-под его пальцев. Загипнотизированный, Эндрю вытащил сигарету, он сделал две глубокие затяжки и пелена дыма смывала парня на сцене как сладкий сон, блаженную галлюцинацию его сознания. Парень закончил играть и вся толпа разразилась аплодисментами, он неловко и коротко им улыбнулся, незаметно кивая головой. Музыканты снова поднялись на сцену с широкими улыбками, но печалью в глазах — музыка их тронула. Они пожали ему руку и что-то прошептали в ухо, на прощание хлопая по спине. Незнакомец схватил свою сумку и, ловко уворачиваясь от толпы, которая хотела что-то ему сказать, направился к выходу, где в это время стоял Эндрю, так и не успевший уйти. Парень шел к нему навстречу, смотря в его глаза ясно и прямо, Эндрю подумал, что тот просто исчезнет за дверьми, если он хотя бы что-то не сделает. Он хотел утолить свой голод по словам, которые могут вырваться из рта незнакомца, и этим невозможным глазам. — Ой-ей, — Эндрю, облокотившись на косяк, выставил руку с сигаретой в останавливающем жесте прямо поперек его груди, когда незнакомец уже потянулся к ручке. — Нехорошо убегать с собственного дебюта. Парень посмотрел на него, словно теряясь в глазах Миньярда, и облизнул нижнюю губу. — Нужно решить несколько незаконченных дел, — уголки его губ дрогнули в улыбке. — Бегункам всегда что-то нужно, — Эндрю пожал плечами. — А тебе, видимо, ничего и никогда не нужно? — Верно подмечено, — он щелкнул пальцами, а потом внимательно посмотрел на лицо незнакомца. — Я впервые тебя вижу. — И ты хочешь увидеть меня снова, верно? — Хорошо языком чешешь, — усмехнулся Миньярд. — Не хочу терять возможность, — парень пожал плечами. — И как мне тебя найти? — Я прощался с Натаниэлем сегодня, если ты слышал. Через неделю все газеты будут гудеть этим именем. Я выйду из главного офиса суда округа Пальметто после первого же заголовка. Ты найдешь меня там. — Ты что, убил человека? Убил этого Натаниэля? — спросил Эндрю апатично. — Тебя это пугает? — парень свел брови. — Не особо, — хмыкнул Миньярд. — Я вижу… — Как тебя зовут? — Нил, — парень снова прошелся языком по нижней губе. — Нил Абрам Джостен. А тебя? — Эндрю. — Я сказал тебе свое полное имя, — парень снова нахмурился. — Эндрю Джозеф Миньярд. — Что ж, Эндрю, в каком-то смысле да. Я убил его, а точнее, покончил с ним. Натаниэль – это я. Прошлый я. — Нил прошелся пальцами по своим волосам. — Мне нужно идти. Увидимся? Эндрю сузил глаза, а потом схватил его за подбородок, рассматривая лицо. — Я приду, Нил Джостен. — Хорошо. Я буду ждать тебя, — прошептал Нил. — Даже если я передумаю? — хмыкнул Эндрю, чувствуя на щеке чужое дыхание. — Я все равно буду там. — И не уйдешь? — Не уйду. От тебя я не уйду.