Песнь

      — Прошу, — за одежды его цепляется, ногтями впивается в ткань жёсткую и умоляет голосом осипшим давно ещё, — не уходи, прошу, — слабо-слабо и с надеждой блёклой (совсем редко, иногда, он поддавался жалким уговорам и оставался, не покидал гнить в алых полей темнице).       Раздражённое фырканье раздаётся — она вздрагивает и отпускает полы тёмного плаща, стыдливо хрусталики мутные в пол упирая.       — И с чего я должен слушаться тебя? — устало вопрошает и по шарканью тихому ботинков путешественница понимает, что он лицом к ней развернулся и смотрит, вероятно, разочарованно.       (ей жаль отвлекать его, ей жаль беспокоить его, но ей столь холодно и одиноко).       (повернись, повернись, внимание обрати, подняться помоги).       (прикоснись).       — Просто скажи, — пальцами ткань платья мнёт и глаза поднять не решается, — и я сделаю для тебя всё, что захочешь, — «и боле, но не оставляй, останься, прошу» умирает невысказанным на кончике языка. Люмин не надеется, что поймёт он — мечтать не смеет, но хочется сердцу в клетке рёбер запрятанному тепла.       Всего немного.       Слов ласковых и прикосновений трепетных, да взгляда мягкого с любовь нежной.       — Знаю, — мороз голоса Скарамуччи заострённый кинжал меж костей в груди загоняет, и давится она иллюзорной кровью давным-давно убитых в утробе, обречённых желаний, пока хладные пальцы поднимают подбородок. Злато потухшее радужки встречается с жестоким цветом васильковых полей — неизменным, почти как и он. — Больше не беспокой меня подобной несу... — он запинается к удивлению её, смотрит сконфуженно и прикусывает язык.       Не понимает ничего она, пока не ощущает слабое прикосновение большого пальца к щеке и не осознаёт: по лицу её только что едва не скатилась слеза.       — Мне жаль, мне жа...       — Прекрати, — хрустят паучьи лилии, шуршат одежды и древ вишнёвых аромат окутывает её; озябшие плечи встречаются с прикосновением нежным и ласковым, а в прядях златых мягко тонкие пальцы великодушного предвестника путаются, за ухо убирают аккуратно и осторожно. — Хорошо, — тёплое, размеренное дыхание у виска подобно благодати, как и укутывающие в мягкий, согревающий плащ руки (а тот пропах лёгким, уловимым едва запахом Скарамуччи: цветением вишен диких и полями васильковыми).       Пошевелиться до страха душу скребущего когтями гончих боязно — ошибётся вдруг, навлечёт гнев нежеланный и вновь останется одна, пока прощение благосклонно не кинут костью к ногам.       — ...с-спасибо, — предвестник не раскрывает рта вовсе на благодарность, лишь позволяет прижаться ближе к нему и слегка сильнее обнимает, когда неуверенно она носом в грудь зарывается. — Спасибо, спасибо, — тепло, тепло.       Люмин пальцами цепляется за него и слёз сдержать не может боле — из-за мягкости, из-за ласки, из-за доброты.       — ...о-ох... прости... — оторваться хочет, чтобы слезами жалкими не запачкать, но не удаётся — пальцы предвестника мягко-мягко на месте удерживают.       — Ш-ш-ш, — тихо останавливает и голос подаёт наконец: — Знаешь ли ты народную песнь Инадзумы о лисьем сыне?       — Нет...       — Она крайне стара и мало кто вспомнит её в эти века, — медленно голосом тоскливым объясняет, — но раньше, помнится мне, кто-то напевал её рядом со мною. Даже иронично, — нотки цинизма и боли проклёвываются в голосе Скарамуччи с последними словами, но путешественница не решается и звука вымолвить, осторожно вслушиваясь в тихий тон. — Кхм. Тише-тише, сын лисицы, — ей прислушиваться к пению приходится — столь тихо напевает. — Смолкли в лесах уже птицы.       Медленно опускаются опухшие от продолжительного плача веки, и окутанная блаженным теплом Люмин едва-едва улавливает строки давней песни, постепенно погружаясь в тихий, спокойный сон.       — ...ише-тише, сын лисицы... в чащу утащат волчицы... — среди холода долины извечной всё раздаётся фальшивящий напев: — ...слёзы не лей под луною... сын, что покинут живою.