Без слов

      У неё красивые руки. Вот что он подумал, увидев её. Когда сам способен разговаривать только руками и понимать других, когда они тоже говорят руками, первым делом, встретив нового человека, смотришь именно на них — на руки. Узнаёшь людей тоже в большей степени по рукам. Запоминаешь по ним же. У сестры быстрые руки с тонкими пальцами и выпирающими костяшками. Говорила она торопливо и с ошибками — часто порола какую-то чушь, смеялась из-за того, что он не понимал и постоянно переспрашивал, обзывала дурнем — это слово она выучила прекрасно — потом бегала по всему дому, потому что за такое ей нужно было наподдавать. Брат напротив говорил идеально, как учитель, даже когда ругался — всегда грамотно, мало и по делу. И руки у него были такие же — ровные, крепкие, правда часто испачканные, потому что он любил возиться со своим мотоциклом. Но их руки не хотелось назвать красивыми. Знакомыми, родными, но не красивыми.       А вот её — да.       Он даже не мог конкретно сказать, что в них было особенного — ведь совершенно обычные, слегка загорелые, с бледно-розовым лаком на ногтях и тонким колечком на среднем пальце. Но почему-то они манили, притягивали взгляд. А потом появилась необходимость потрогать их. Он был уверен, что эти руки очень-очень тёплые. Сейчас кругом всё тёплое — деревянный стол (хоть и стоит в тени во дворе под деревом), трава под ногами, стены школы и даже его рюкзак, который лежит рядом на скамейке. Но её руки должны быть тёплыми по-особому. Потому что её.       Она перелистнула страницу книги. Ещё одну. Ещё и ещё. Видимо, любит заглядывать вперёд, чтобы узнать, что будет дальше. Потом вытащила закладку, вложила меж страниц, закрыла книгу. Потом погладила обложку. А потом…       Как тебя зовут?       Он сразу и не понял, что обращается она к нему, поэтому посмотрел вокруг. Но здесь никто, кроме них двоих не сидел, так что он снова уставился на красивые руки, которые мгновение назад задали ему вопрос.       Я спросила, как тебя зовут?       В этот раз она даже шевелила губами, повторяя. Наверное, понадеялась, что он лучше читает по губам. Ошиблась — по губам он читал очень плохо.       Ты что, глухой?       Улыбнулась, ему улыбнулась, а он нахмурился. Не специально, просто так получилось.       Это такая шутка?       Да.       Тогда она не смешная.       Тогда у тебя отвратительное чувство юмора.       Она смотрела выжидающе, приподняв брови и сложив руки перед собой, как на уроке.       Харучиё. Меня зовут Харучиё.       Красиво. Приятно познакомиться.       Они пожали друг другу руки, как два дипломата на важной встрече, и оба одновременно рассмеялись, потому что поняли, насколько нелепо это выглядело. Он подумал, что его маленькая мечта — коснуться этих рук — сбылась, а она тихонько вздохнула и мысленно похвалила себя, потому что наконец-то набралась смелости и познакомилась с тем, за кем давно наблюдала.       А тебя как?       Эма.       Он такого имени раньше не слышал, поэтому решил переспросить.       Странно. Эма — это как Эйми?       Она улыбнулась снова и покачала головой.       Может, Эма — это как Эми?       Нет.       Или Эма — это как Эри?       Ну нет же. Просто Эма.       Я тоже рад знакомству, Просто Эма.       Тайна имени девушки с красивыми руками не давала ему покоя весь день, и он не придумал ничего лучше, чем отправиться в книжный магазин после уроков. На полках с эзотерикой и прочей ерундой высмотрел такую нужную сейчас книгу со значениями имён и очень быстро нашёл то, что нужно. Её имя имело латинское происхождение и означало «драгоценная». Он понятия не имел, кто эти люди, которые разговаривали на латинском, но решил, что они неплохо разбирались в теме. Сам мысленно окрестил Эму «драгоценностью», страницу со значением имени и краткой исторической справкой выдрал и спрятал в карман, книгу затолкал подальше на полку и быстренько смылся из магазина.

***

      Возможность поделиться с ней удивительной находкой предоставилась очень быстро. На следующий день Эма подошла к нему и похлопала по плечу, обозначая таким образом своё присутствие, ведь он зазевался, глядя в окно.       Можно я сяду с тобой?       Можно.       Она села и сразу принялась наводить свой порядок — для начала легонько толкнула его локтем (ведь он до этого сидел один и привык занимать всё место за своей партой), потом положила учебник на середину (показывая, что заниматься теперь будут по её учебнику), вытащила из сумки синенький пенал с нарисованными на нём белыми кроликами, раскрыла тетрадь, в которую он тут же сунул свой нос, рассматривая аккуратные записи.       Я теперь буду сидеть с тобой всегда, ладно?       И он на жесты её красивых рук ответил так, чтобы Эма поняла — главный тут пока что он.       Ладно. Но я вообще-то сам хотел тебе об этом сказать. Просто ты опередила.       Потом закрыл её учебник и вытащил свой, без пластиковой обложки и с волнистыми страницами, потому что однажды пролил на него воду, когда готовил уроки на кухне.       Книжки я буду носить. Ты ж девчонка.       Эма оказалась не робкого десятка — чётко и отрывисто двигая руками, сказала:       Поровну будем.       Пока распределяли, кто какой учебник будет брать с собой из дома, он подсунул ей под руку украденную накануне страницу, на которой жирно обвёл фломастером нужную информацию. Эма пару минут читала, а он наблюдал, как на её губах расцветает улыбка.       Ты бандит. Листок оторвал. Разве можно так с книгами?       К книгам Эма относилась очень трепетно. Он не понимал, почему она их так любит, ведь там в большинстве своём истории придуманные (если это не учебник, конечно), но не смог ничего с собой поделать и однажды стащил для неё книгу из того же магазина, а потом всю дорогу до школы думал, что надо было прихватить ещё одну на случай, если Эма читала эту.       На уроках она была очень внимательна и почти никогда не отвлекалась в отличие от своего соседа по парте, который то смотрел в окно, то рисовал на последней странице тетради, то просто спал. В этот раз всё пошло не по плану, потому что прямо посреди занятия Эма дёрнулась оттого, что почувствовала прикосновение к ноге, и тут же уставилась на него круглыми глазами. Он поджал губы и карандашом быстро написал прямо на парте: «Это тебе типа падарок». Она чуть отклонилась на стуле назад и опустила взгляд вниз — на коленях лежала довольно толстенькая книга в красивой глянцевой обложке — какой-то исторический роман, которые она вообще-то не часто читала, но уже поняла, что именно этот станет её любимым.       Потом он долго сидел рядом с ней во дворе и безотрывно смотрел, как она читает и медленно переворачивает книжные страницы красивыми руками. Размечтался, что когда-нибудь услышит, как она читает ему. Он знал, что, если бы они двое умели говорить вслух, он бы тогда захотел, чтоб оглох весь мир. Он бы тогда захотел единолично слушать Эму. Он бы тогда захотел запретить ей тратить слова на остальных ненужных людей.       Пока он рассуждал, каким мог быть её голос, она улыбалась солнцу и представляла, как шелестят листья на деревьях.       И как он говорит с ней. Тоже вслух, конечно. Захотела сообщить ему об этом, но встретилась с его взглядом и каким-то образом поняла — он и так это знает. Он воспользовался тем, что она отвлекалась от чтения и быстро, пока сам не передумал, жестами сказал ей то, что давно хотел.       Ты красивая.       У неё щёки смешно покраснели, она сама это поняла и на секунду спрятала их за ладонями, но потом ответила:       Ты тоже.       Он был уверен — она врёт, ведь его лицо красивым вряд ли можно назвать — всё из-за рубцов, но сделал вид, что поверил ей.

***

      Она расстроилась, что в этот раз все столы и скамейки во дворе заняты, а день такой погожий, торчать в здании школы на большой перемене — просто преступление.       Ну, ладно, пошли обратно. Посидим у окна.       Нет.       Еле успел схватить её за руку и повёл на другой конец двора, где никого не было. Но и скамеек тоже не было. Он снял свою ветровку и кинул на траву.       Садись.       Эма тепло улыбнулась в ответ, достала ту самую книгу, которая за несколько дней была прочитана уже почти наполовину, и опустилась коленями на куртку, похлопала по ней ладонью, чтоб он сел рядом. Стоит сказать, что книга тогда так и осталась лежать в стороне.       Я заметила, что ты пишешь с ошибками.       Когда это?       Ты написал «подарок» через А.       А надо как?       Через О, конечно.       Он подумал несколько секунд, достал тетрадь, накарябал: «падорок» и показал ей.       Сама не видишь, какая ерунда? Это даже произнести невозможно.       Эма рассмеялась, он представил — очень звонко рассмеялась. Так ярко представил, что даже как будто бы услышал.       Нет, смотри, как надо.       Написала правильное слово и сунула тетрадь ему под нос.       Согласен. Так лучше.       Кивнула, мол, конечно, лучше. Правильно же.       И ещё ты написал «типа». Так вообще не надо говорить. Ты ведь не какой-нибудь гопник.       С этим тоже согласился, и, когда она легла на куртку, вытянула руку, принялась обводить пальцем рисунок листвы на фоне голубого-голубого неба, он примостился рядом, тронул её плечо, чтобы обратить на себя внимание, и задал самый дурной по своему собственному мнению вопрос.       Эма, хочешь, придумаем свой язык?       У нас и так есть свой язык.       Нет, не такой. Не тот, который все знают, а только для нас двоих. Чтобы больше никто не знал, о чём мы говорим, понимаешь?       Понимаю.       Эма очень медленно двигала руками, показывая это слово, а потом вдруг резко села.       Давай.       Он быстро раскрыл тетрадь, а Эма достала пенал и высыпала ручки и карандаши. Большая перемена пролетела одной секундой, они придумывали новые жесты для привычных слов и фраз — пока что для самых популярных, таких как «привет», «пока», «как дела?», «что у тебя было на завтрак?», «какой следующий урок?» и «люблю». Она настояла на том, чтобы жест для последнего слова был придуман сразу же, хоть они уже опаздывали на урок.       Он проводил её после школы, и в этот раз они долго стояли у ворот и повторяли друг для друга фразы на новом языке.       Пора домой.       Иди.       Иду.       Пока.       Пока.       До встречи.       До завтра.       Увидимся.       В конце концов из дома вышел брат Эмы и показал ей жестами: «Эма, домой».       Она сразу погрустнела — прощаться, видимо, ей совсем не хотелось.       Харучиё, пока.       Эма, до завтра.       Пока.       Эма побежала по мощёной дорожке, а он показал ей напоследок:       Люблю.       Но этого она уже не увидела, и тогда он очень пожалел о том, что она не слышит.

***

      Однажды он встал перед зеркалом, назвал себя самым смелым, а потом подошёл к ней и пригласил погулять вечером.       Я думала, ты так и не решишься.       Не болтай. Пойдёшь или нет?       Пойду.       Весь день он думал о том, что сделал глупость, ведь и так же виделись постоянно в школе, и Эма знала, что она — его лучший друг. Так зачем ещё какие-то прогулки нужны? Он даже хотел развернуть всё и отказаться, но, когда просил у брата немного денег на вечер и объяснял, что пойдёт гулять не один, подлетела сестра и стала выспрашивать всё подряд. Теперь спускать это просто так не хотелось, пришлось послать её куда подальше и идти к дому Эмы, потому что договорились встретиться там заранее.       Ты специально надела это платье. Как будто на свидание.       Глаз не мог оторвать от чуть открытых плеч её и маленьких рукавчиков на резинке, но решил подшутить над Эмой сразу, пока она не заметила, что он сам в новой футболке и рубашке.       Ничего не специально, не ври. Просто сегодня на улице жарко.       Она сделала очень серьёзное лицо и на него старалась уже не смотреть, да и вообще захотела перевести тему.       Ты думаешь, наш язык правда никто не понимает?       Правда. Видела, как твой брат на нас смотрел тогда?       Да. Он меня спросил даже, не забыла ли я жесты, потому что показывала какую-то ерунду.       А мне сестра то же самое сказала.       О, а ещё учитель по литературе видел, но ничего не понял. Только посмотрел так странно. Подумал, наверное, что я совсем дурочка.       Ни он, ни она не заметили, как им перегородила дорогу группа ребят, явно не настроенных на дружеское общение.       Она пробежала взглядом по лицам впереди стоящих, и он понял — пытается разгадать, что они говорят, ведь Эма, в отличие от него, неплохо умела читать по губам. Ничего хорошего они не говорили, потому что она осторожными жестами показала:       Мне страшно.       Не бойся.       По одинаковым курткам с рисунком в виде безголового ангела он понял, что они все из какой-то группировки. А ещё понял, что это очень плохо, и что ему вот так не повезло, и что главное, чтобы Эму не тронули. Но она вдруг обрадовалась чему-то. Сумасшедшая.       Это же друг. Друг моего брата. Они не общались давно, но он друг.       Ринулась туда, обняла одного из них — он вроде бы вообще не ожидал её увидеть, потому что отводил взгляд, когда она начала показывать ему элементарные жесты, которые он мог знать, если действительно дружил с ней и с её братом.       Не надо. Скажи, чтоб не трогали. Ты же мой друг. Не надо. Останови.       Но он всё равно покачал головой и отодвинул её в сторону, а Харучиё в тот же момент испытал на своей шкуре, как это больно — получать ни за что.

***

      Позже он сидел на скамейке в парке поблизости, держал испачканный кровью платок у рта и смотрел на блестящую в свете фонаря детскую горку, но всё равно считал себя самым счастливым, потому что рядом была целая и невредимая Эма — осторожно гладила его плечо и иногда называла глупым.       Как теперь домой идти? Сильно больно?       Вообще не больно.       Врёшь. Зачем ты всегда врёшь?       Она забралась с ногами на скамейку и, обняв его плечи, заставила сесть спиной к себе и очень-очень близко, так что теперь он затылком чувствовал её тепло, а макушкой ощущал, как двигается её подбородок — Эма что-то беззвучно говорила, и он бы многое отдал, чтобы каждое слово услышать.       Я тоже вступлю в группировку. Только не смейся сразу. Я серьёзно говорю.       А она и не смеялась — просто пыталась за улыбкой, которую он всё равно не видел, спрятать подкатывающие к глазам слёзы, потому что всё ещё прокручивала в голове самое плохое, что могло с ним произойти в этой драке.       Зачем?       Так надо. Чтобы никто не лез к тебе.       Я боюсь тебя.       Он теперь перед собой видел только её руки, и они дрожали. Впервые.       Почему?       Нет. Нет. Не так. За тебя боюсь. Я боюсь за тебя.       Ошиблась она тоже впервые.       Очень за тебя боюсь.       Не бойся, Эма.       Ему тут же захотелось взять её за руки и прижать тёплые ладони к своему лицу, но она опередила — робко обхватила его запястья и слегка встряхнула, чтоб расслабил.       У него сердце зашлось, когда он увидел, что его же руками она показала жесты, что сложились в такие простые на первый взгляд слова.       Я хочу тебя поцеловать.       И было непонятно — то ли она высказала его руками своё желание, то ли таким образом представила, что это сказал он сам. Он задрал голову, а Эма наклонилась и, зажмурив глаза, прижалась своими губами к его — к тому маленькому местечку, где не было ушиба и крови.       Он пожалел, что они уже придумали жест для слова «люблю», потому что тот явно был неправильным. Положил руку ей на шею и поцеловал в ответ.       Вот так будет правильно.