Противоречие

      В нём удивительно сочетались самые противоречивые качества.       Только что он, после пятого урока поймав её за школой, с дерзкой ухмылочкой прижал к стене. Тоша испуганно пискнула, затем покраснела — от близости с Ромкой и одновременно от стыда за то, что теперь на тёмной ткани куртки обязательно отпечатается обидное «лох», написанное мелом кем-то из старшаков. И Бяша с шепелявым хихиканьем будет тыкать ей пальцем в спину — дружок Пятифана ошивался рядом, запинывая в грязную лужу комковатый остаток жестяной банки.       От волнения Тоша ощутила, как по вспотевшему носу скользнули очки, и вскинула подбородок, внушив ложную уверенность перед Ромкой.       — Смелая, значит, Петрова? — он хмыкнул, обдав её душком дешёвых сигарет. Потянулся к выбившейся из-под шапки светлой пряди, заправить которую с первого раза не получилось — локон зацепился за дужку очков, испортив момент. В раздражении цыкнув, Ромка отшатнулся на шаг. Одной рукой пошарил в кармане, скривился и вновь обратил на неё свой взор. — Да не трясись, я ж с девчонками не того… Не пристаю, короче, если сами не лезут.       «А я, получается, лезу?», так и не сорвалось с её губ. Тоша вовремя прикусила язык, вспомнив о записке, подкинутой в Ромкину тетрадь. Её собственной, между прочим, рукой. И написанной тоже. В противном случае они бы не зажимались у стены, грозясь попасться на глаза зевакам или, того хуже, ябедам. Пройдёт мимо Катька, и всё, на завтра школа лопнет от слухов.       Уголки губ Ромки дрогнули, сменяя самоуверенность пониманием.       — Давай тогда сама, чтобы не страшно было.       В нём удивительно сочетались самые противоречивые качества.       Потрескавшиеся губы вытянулись в трубочку. Ромка даже глаза прикрыл, но ближе не подался — передал инициативу ей, как и обещал. Щёки Тоши от уличной прохлады и только залились розоватым румянцем. Романтично-невинный вид Пятифана никак не вязался с его недавними поступками. Хулиган и главарь школьной банды, он доверился ей, открывая уязвимую сторону.       На самом деле, он давно признал её своей. Во всех смыслах. И в этом тоже скрывалось противоречие.       Которое она, порой разрываясь между собственной рациональностью и безумными помыслами Зайчихи, понимала как никто другой.       Он вздрогнул от жара поцелуя, неуклюже мазнувшего по гладкой щеке. Открыл глаза, блеснувшие растерянностью, но быстро вернул прежнее самообладание.       И заправил-таки непослушный локон.