but it was for the best, though it never felt right

последний бой был тяжелым. сяо осознает это доставая из-под лопатки осколок проклятого ножа — окровавленный обсидиан, сверкая, нагоняет мысли о корозии и затмении разума. сяо знает, что ему это не грозит — его роль бытия бессменным чистильщиком никогда не подразумевала подобного отдыха. так что он отшвыривает обломок и принимается добивать демонов. череп, череп, череп. они умирают и возвращаются. где-то между этим — восстанавливают силы. хочется им завидовать. моракс запретил завидовать. моракс всегда нёс в ли юэ добро и спокойствие. кому-то ещё и богатство. зависти среди этого в списке не значилось. ребра справа ноют сильнее обычного. потянувшись за очередным вогнанным в него оружием, сяо режется. это не рукоять — очередной нефритовый скол. значит, пришло его время возвращаться в долину озера цинсю. после каждого его прибытия оттуда все адепты игнорируют его несколько дней, будто он становится проклят ещё больше и несёт чернь, способную добраться и до этих высокомерных ублюдков. одна лишь гань юй грустно улыбается и тянет руки. в этот раз его путь по обе стороны сопровождается людьми. похитители сокровищ, в обычное время наверняка перепуганные бы его появлением, сейчас смотрят на него без страха — они прекрасно знают куда он направляется и что сейчас им ничего не угрожает. чем ближе он приближается к руинам, тем больше людей его окружает. они не раздражают — сяо знает, что ему необходима их помощь и он готов принять её. на привычном месте уже сидит одетая в зеленые одежды девушка. в её руках молоточек и небольшая нефритовая палочка. когда-то он сломал себе кость, чтобы эти люди могли её выточить. — рада видеть вас, господин. могу ли услужить вам? они все начинали так. сяо не помнит их лиц — всё сливается в единый женский образ, нечеткий и безымянный, но сопровождающий его очень и очень давно. важный. он поднимает руку, чтобы ей было удобно, и она принимается аккуратно, понемногу, скалывать нефритовый вырост. они появляются обычно после особенно тяжелых битв — каждый раз в новом месте, оставляют после себя странные шрамы. не пугают. он сам был когда-то выточен из нефрита твердой рукой госпожи — так что ничего страшного в этом нет. люди, смотрящие на него из-за колонн, оценивают форму и вес нынешнего куска. кто-то из них тихо говорит, что он отлично подойдет — наконец-то — для заколки. остальные кивают. сяо всё равно куда они его денут. если он принесет им прибыль — пусть. моракс дал людям деньги и учил за них не убивать. сяо иногда разбирается с теми, кто второй части заповеди не понял. девушка под его локтем еле сдерживает трясущие руки. скорее всего, он напугал её. может, это был её первый подобный раз. один раз палочка соскальзывает слишком сильно — в гробовой тишине грохот падающего нефрита оглушителен. кусок, ещё как-то держащийся на его ребрах, остается цел. люди выдыхают. удача на их стороне. —может быть, господин хочет чего-то? спрашивают его когда девушка отходит, передавая скол кому-то из толпы. в этот раз их слишком много. сяо мотает головой. когда он поднимается с рухнувшей когда-то каменной колонны, мир словно шатается вместе с ним. буквы меняются, ветер приносит издалека запахи прогретой на солнце соли и сладкого цветочного запаха. алатус, — слышит он впервые за много веков, — алатус, моё грозное оружие. вокруг пусто. он идёт по разрушенным мораксом залам — и камни расступаются перед его ногами. голос не становится громче — он уже повсюду. нефритовая госпожа сидит на своем привычном месте. в лучах заходящего солнца, пробивающегося через проломы, её лицо светится своим прежним божественным светом. она лишь статуя, холодная и ничего не видящая, но приластившись к её вытянутой вперед руке, он ощущает тепло. как когда-то. он помнит её. помнит кудри её темных волос, которыми она окутывала засыпающие земли. помнит зеленые глаза, смотрящие на него. помнит голос — шершавый, сдирающий все застывшие кровяные корки, уличающий во всём. она обтачивала его как только появлялось время, любовалась своим лучшим творением и учила тому, что умела. упавшая в разлом звезда — она пожирала человеческие кошмары и порождала их одним своим появлением. он повторял так старательно, как мог. моё лучшее оружие, — улыбалась она, задерживая руку на плече, — мой самый верный пёс. он открывал шею, и она смеялась. падение камней на пол — так это звучало. в заполняющем его отчаянии он вспоминает запах цветов и соли. она вкалывала белые цветы асфоделя в волосы себе и ему. солью встали её ближайшие соратники — боги морей. тот день был лучшим. они собрались на побережье — сторонники же бога войны уже тогда избрали себе скалистые вершины. вышедшие из морской воды осиал и бешт, окутанные даже на суше свечением, подобным пене, смотрели на него с интересом. он молчал. я дала ему имя алатус, — она подтолкнула его вперед, — он моё лучшее оружие. у моракса нет шансов. он не знал. кто такой моракс, но если она прикажет — он будет сражаться с неизвестным до победы. своей. они кивнули, смотря уже с какой-то грустью. осиал был бел, одна из нескольких его конечностей дрожала, песок вихрился у его ног. бешт — невысокая и держащая спину строго прямо — хотела было протянуть к нему руку, но в последний момент не решилась. она не умеет держать оружие, — шепнула на ухо госпожа, — но это нестрашно. она сильна и без того. они долго говорили, пока он стоял за её плечом и смотрел вперед. других приказов не было — можно было расслабиться. птицы ныряли в воду в поисках рыбы. крабы носились по берегу. — отпусти его погулять, — вдруг сказал осиал. — он не ребенок. он оружие. — что ж, тогда ты не умеешь играть с оружием так, как это делают дети. это были глупые слова. она наверняка убьёт его за такое — пронеслось в голове. он видел как люди и монстры падали от одного взмаха её веера. но она лишь рассмеялась. — хорошо. алатус, отойди к тем скалам и повтори за детьми, что я показывала тебе вчера. помнишь урок? дети строили из песка запруды и лабиринты, а потом приносили рыбок и заставляли их проплывать весь маршрут. когда они убежали по зову своих матерей, рыбки начали задыхаться. люди довольны глупы и жестоки, — сказала она, касаясь брюшка одной из золотистых зубаток, — но таков их путь. пока они не переходят черту, ты можешь лишь уменьшить их вред. либо же ты ведешь новую черту. она передала ему большую иглу, вполне способную пробить ребенку горло, и он своим решением выбрал добить всех умирающих рыб. — помню, госпожа. — можешь идти. он уселся в тени, запуская в теплый песок пальцы. чайки кричали над ним. волны бились совсем-совсем близко. он старался выдерживать простые формы и прямые углы, но чем дальше уходил от центра, тем причудливее становились повороты. он рисовал карту, представляя себе маленькую отважную рыбку с красными бочками, которая при приливе попадет в сотворенный им лабиринт и проплывет его. никто больше не сможет — песок рухнет, но маленькая рыбка расскажет всем в большом океане про своё путешествие. маленькая храбрая рыбка, — говорил он себе под нос, — повернет направо, а потом остановится посмотреть на большой бассейн с ровными камушками. они наблюдали за ним со своих мест. бешт ласково улыбалась. — он мало сейчас похож на оружие. — много ты в нём смыслишь. она звучала недовольно, но тоже тихо улыбалась. всего секунду. потом они продолжили обсуждать свои мысли, а он — рисовать путь, бормоча себе под нос о том, что рыбке стоит осторожничать на поворотах. он запомнил морских её сообщников такими — пахнущими солью, спокойными, но в чём-то неуверенными. в один день она влетела в зал и прошипела, что осиал пал, и бешт отправилась за ним. они оставили её, а значит он не имел права подвести. куда бы он не отправился, пара глаз наблюдала за ним. это раздражало. но ловить нарушителя приказа не было. когда он всё же попросил разрешения, она отмахнулась. делай что хочешь. замершая с копьем у горла цилинь тогда вскинула руки. она была кроткой, от неё пахло цветами с горных вершин. колокольчик звенел весьма забавно. она смотрела на него как на дикое животное, которое ей надо было поймать, но она отчего-то отчаянно боялась. — меня зовут гань юй. а ты?... он не ответил. незачем было. она не была врагом или нарушителем — первых следовало убивать, вторых вести на суд. чаще всего судили за кражу не на своей земле: госпожа любила людей, которые были настолько ловки, чтобы обманывать других. их она за лишние смерти не журила, лишь усмехалась немного криво. они тащили ей всё самое ценное, но часто она забирала самые неприглядные вещи, вроде старых поломанных кубков или ободранных перьев. вытачивала их копии из нефрита. каждый раз, стоило ей взяться за молоток, он внутренне содрогался. она нашла способ создать более совершенное оружие? он больше не нужен? но она лишь занималась очередной разбитой вазой, чтобы отставить её в сторону через пару дней. люди забирали эти предметы, и порой алатус, наблюдая за провинившимися, видел среди пожитков привычный зеленый блеск. кровь на них отливала чёрным. он не задумывался о том красиво ли это было, просто видел цвета, расправляя плечи, иногда таскал грязные вещи обратно в обитель. госпожа смеялась и гладила его по голове. цилинь начинала подходить ближе, а вместе с ней за окном начала мелькать и странная птица. он почти сбил её однажды, но был остановлен твердой рукой. госпожа нахмурилась и сказала, что сторонники моракса перешли из обороны в нападение, и она этого не потерпит. одним вечером она ушла. сказала одной из своей служанок чтобы в случае её провала люди защищали палаты, и что погибшие будут вознаграждены. алатус, — она чуть сжала его челюсть. в глазах её отражались бесконечные глубины разлома. она знала, что обратно не вернется, — помни, кто тебя создал. забудь. и вспомни вновь. тебе укажут путь. потом пошёл снег. или он сам в него залез? его руки были в крови. люди, оборонявшие покои госпожи, были мертвы. он сражался с ними. против них или плечом к плечу? кто-то поднял его за руку. у бога были золотые глаза, в которых стояли злые слёзы. — сяо, — сказал он. — сяо. так тебя отныне зовут. сзади обхватили ледяные объятья цилинь. она шептала, что кошмар кончился, что его злобная хозяйка мертва. он не помнил никакой хозяйки. обвитые зеленым руки, белые цветы — вскоре из памяти стерлись и они. воспоминания о женщине, выдравшей его из холодного куска нефрита, канули в воду. он знал своё новое имя и цель, учился терпеть боль, познавал мир заново. путы проклятья связывали его с каждым годом всё сильнее, как вспышки на небе появились якши — и он стал одним из них. безызвестные герои, спасающие ли юэ. погибшие и отверженные. но они делали хорошее дело. и он тоже нёс мир и правосудие. моракс хвалил его. порой, когда когтистая рука господина касалась его, в грудине просыпалась ярость. он знал истории всех павших архонтов — проще изучить зло прежде, чем бороться с ним. в восточной части находилась тюрьма безумного дракона, на главном тракте часто монстры были окутаны силой электро, а в порту говорили о затонувших кораблях, потопляемых тенью огромного змея. моракс запрещал ему поначалу зачищать территории близ разлома, но когда люди начали погибать от рук идущих оттуда монстров всё чаще и чаще, всё же отдал приказ. первый раз покинутые залы на озере цинсю встретили его молчанием. редкие похитители сокровищ не были чем-то опасным. монстры, подкрепляемые энергией вытаскиваемых из глубин камней, погибли быстро — а потом его колено сломилось, выпуская из себя нефритовый вырост. кое-как он дополз до разрушенного святилища — и там его уже ждала девушка в зеленом одеянии. сяо знал, что раньше тут жила хозяйка нефрита, госпожа снов, и подозревал, что когда-то давно именно о ней сказала тогда гань юй. знал, что её вражда с господином зашла дальше, чем тот мог подумать, и главной для него жертвой стали не тысячи сведенных безумицей с ума людей, бросившихся брать долину гуйли штурмом, а возлюбленная моракса — богиня гуй чжун. людей в историю не вписали — незачем было сеять панику. моракс низверг мятежную нефритовую госпожу, а оставленные ею артефакты забрал. держа в руках копьё, сяо помнил — бацю умер от стрел. он не знал был ли моракс в курсе про его появления в обители давней мёртвой противницы. его не останавливали: он сражался, ранился о новый скол и шёл к девушке, держащей в руках палочку и молоточек. она всегда ждала его на одном и том же месте. сейчас никого, кроме него и статуи госпожи, в зале нет. солнце садится. сяо всё еще больше двух тысяч лет. он закалён боями, утоплен в крови, привычен к любого рода потрясениям. он каждый день продолжается сражаться с демонами, населяющими ли юэ, и с собой, когда карма давит к земле уж слишком сильно. он лучшее, что когда-либо можно было выточить из куска камня, он и сам похож на камень — если госпожа сейчас протянет к нему руки и прижмет ближе, он разрыдается, словно ребёнок в объятьях матери. он забудет все наставления моракса и добрые глаза цилинь, мудрые слова хранителей, вкус чая, налитого бабулей пин, — он поднимет оружие против них всех. он цепляется за нефритовые одежды, не замечая человека, вставляющего в каменные волосы выточенную мастерами заколку. солнце преломляет свет. ветер стирает письмена и обещания, возвращая ему истинное имя. алатус тянет руки — и находит отклик.