Причины жить

      В среду они отправились за Стену. Была запланирована недолгая вылазка для проверки ближайших опорных пунктов, которые нужно содержать в порядке и боевой готовности на случай отступления в критической ситуации. То было несколько старинных замков, разбросанных на некотором удалении друг от друга, небольшая заброшенная деревня и пара вручную возведённых блокпостов. Везде требовалось проверить состояние провизии, запасных баллонов с сжатым газом, наличие питьевой воды и прочие мелочи. Поскольку планировалась только проверка состояния и учёт количества запасов, Эрвин собрал небольшую группу, составил конкретный план действий и расположения разведчиков, в соответствии с разработанным им методом, и выдвинулся на заре, когда только самые любопытные мальчишки с горящими глазами готовы были их провожать.       Стояло морозное, леденящее лёгкие утро, свежий снег приятно хрустел под копытами жеребцов, яркое солнце слегка слепило, но это не раздражало — наоборот придавало настроя. Эрвин во главе отряда, чуть поодаль справа — всегда восторженная Ханджи, а слева ставший самым его надёжным и верным солдатом Леви. Как всегда хмурый и сосредоточенный; его черты заострились — высматривал титанов и готовился обнажать клинки вопреки тактике Эрвина как можно дольше избегать боя. Солнце плескалось в его ясных серо-голубых глазах, ласкало тонкие черты лица, ветер играл в смоляных волосах. Леви бесспорно был удивительно красив и ладен в свете холодного зимнего солнца, греховно было таить под землёй его изящную красоту с сокрытой в ней силой.       Так думал Эрвин в то утро, когда они только промчались через ворота и направились к ближайшему замку, но уже через несколько часов от тех мыслей не осталось даже воспоминаний. Отряд кучно пробирался сквозь колкую метель из снега и льда, ничего не видя ближе вытянутой руки, они потеряли несколько новобранцев и, более того, — чуть не потеряли Леви, который почти в одиночку отбил их от группы из пяти титанов, двое из которых были девиантами. С последним взмахом обломавшихся клинков закончился газ в приводе, и Леви, отчаянно цепляясь за падающее тело семиметрового, пытался спуститься нормально. И всё равно рухнул в сугроб в опасных пяти секундах от падения ровно на это же место громадной тушки. Но Эрвин успел. Успел в последний момент дёрнуть поводья, тормозя напуганного жеребца в расползающейся тени падающего титана, силой за руку вытянул Леви из снега и отскочил. Успели. Оба были в крови, своей и чужой, в слякоти, тяжело дышали обжигающим снегопадом, пропотели насквозь. Миссия провалилась, они успели проверить только три точки.       В четверг Эрвин отправил в столицу рапорт о произошедшем. Со злостью на себя, с горечью о потерях, со стыдом за провал. Ханджи напоминала — они успели кое-что да сделать, а погодные условия порой непредсказуемы. План Эрвина был безупречен, просто звёзды сложились не в его пользу.       Под завывающую за окном метель он подписал три похоронки. Каково это — получить их близким погибших всего за пару недель до рождества?       Леви заварил ему к ночи успокаивающий чай — видно, заметил подавленное состояние главнокомандующего и решил подбодрить. Хотя с чего бы? Его ледяные глаза так и не оттаяли с тех пор, как видели смерть Изабель и Фарлана, с тех пор как Леви чуть не вспорол горло Эрвину. Он был холоден, мрачен, сосредоточен. Относительно вежлив, выполнял свои обязанности и даже больше. Содержал кухню и свою комнату в чистоте, руководил новобранцами. Те побаивались его, но слушались.       — Выпей, ты сам не свой, — Леви поставил перед ним кружку с обжигающе горячим чаем в своей обычной манере — держа пальцами за ободок кружки.       Эрвин глотнул — на вкус просто кипяток, хотя пахло ромашкой, мелиссой и, кажется, немного шалфеем.       — Как ты не обжигаешься, держа так чай? — Эрвин почему-то именно сейчас решил спросить то, что интересовало его уже многие месяцы.       Леви пожал плечами.       — Привычка.       И прокашлялся в рукав.       В пятницу Леви был смурнее обычного. Его лицо побледнело, а нос наоборот порозовел, под уставшими глазами очертились грубые тени, он то и дело кашлял украдкой в рукав и избегал людей. Эрвин это заметил.       В этот день он собирался в столицу — вызвали на срочное обсуждении успехов и неуспехов разведкорпуса. От жадного желания пузатой элиты прервать финансирование «провального» отряда, у Эрвина вечно болела голова, но ничего не оставалось. Он собрался, прихватил необходимые чертежи и планы для обоснования необходимости продолжения вылазок и доказательств того, что они пройдут безопаснее, чем когда-либо, к тому же они уже сократили потери в полтора раза, но, проходя мимо комнаты Леви, в очередной раз услышал хриплый приглушённый кашель.       Постучал.       — Войдите.       Эрвин открыл дверь. Комнатка Леви была небольшой, но светлой. Находилась на той же стороне здания, где кабинет Эрвина — он хотел, чтобы после подземного города у Леви не было недостатка в свете. И тепле: у него был личный небольшой камин. Свой стол, шкаф, кресло, стул, вешалка, всё как полагается и всё лично его, хотя и на небольшом пространстве. Когда комната была выделена, Леви даже не поблагодарил, только сардонически изогнул бровь: он знал, что делается это не от великой любви к его персоне, а чтобы минимизировать конфликты с неряшливыми солдатами в казармах.       И действительно, комната Леви была чистой и ухоженной, ни пылинки, кроме тех, что сейчас витали в воздухе после того, как Леви встряхнул простыни. Небо и земля с тем, что творится в общих солдатских комнатах, порой даже дышать невозможно.       — Ты заболел? — строго поинтересовался Эрвин, ведь если это так, нельзя было позволять болезни распространяться и срочно начать лечение. — Я слышал кашель.       — Аллергия на пыль, — с готовностью парировал Леви, натянув косынку повыше на нос.       — А ну-ка сними, — Эрвин не поверил. Леви сдувал пылинки со всех поверхностей чуть ли не каждый день и ни разу даже не чихнул.       — Что?       — С лица платок сними, — потребовал Эрвин.       — Что за бред, — Леви фыркнул, но от этого только больше закашлялся. Отчаянно пытался подавить позыв, но болезненный кашель настырно прорвался наружу.       — Сними.       Леви, прокашлявшись до слёз из глаз, нехотя повиновался и убрал косынку. Красный влажный нос, бледная кожа, сухие губы дополнили вид уставших отстранённых глаз. Этого было достаточно для Эрвина.       — Сходи к Ханджи за лекарствами, она должна тебя привести в порядок. Чтоб к началу недели был как огурчик, ты мне понадобишься, — отрезал Эрвин и развернулся, намереваясь уйти, но задержался. — Я поеду в столицу ненадолго, к воскресенью постараюсь вернуться. Выздоравливай.       И ушёл.       В субботу был очень длинный и тяжёлый день.       В воскресенье, вопреки планам, вырваться тоже не удалось. Эрвин чувствовал, что ему не хватает уже самообладания спокойно разговаривать с этими орущими и возникающими как дети аристократами, перед которыми ещё и пресмыкаться надо, чуть ли не выпрашивая финансирование. Дот Пиксис очень помогал верным словом и спокойным голосом, но даже его рациональные доводы мало кто хотел слушать.       Но к понедельнику, на третий день обсуждений и переговоров, Эрвину удалось преломить ход обсуждений и доказать, что работа разведкорпуса стоит вложенных в него ресурсов, и под вечер отправился обратно даже с бо́льшими результатами, нежели ожидал. До нового года надо было ещё провести как минимум одну вылазку, и он планировал прихватить с собой Леви.       В ночь на вторник, едва Эрвин прибыл в штаб разведкорпуса и передал лошадь конюхам, Ханджи с сожалением сообщила, что у Леви сильная лихорадка и кашель, а лекарства почти не помогают. Выглядела она бледнее обычного, лоб в испарине.       — А ты, часом, не заболела тоже? — нахмурился Эрвин, отряхивая сапоги от снега у главного входа.       — Н-е-е-т, ты что! — она весело хлопнула его по плечу. — Я просто устала возиться с твоим вечно недовольным воришкой, может лучше бы оставил его под землёй? Ещё не поздно скинуть его обратно, — заговорщицки подмигнула она и рассмеялась.       Конечно, она шутила. Ханджи была одной из немногих, кто искренне и бесстрашно восторгался навыками Леви, не боясь прямолинейно сказать ему свои мысли, будь то похвала, критика или результаты очередного исследования. И как ни странно, Леви всегда её выслушивал.       — Он совсем плох? Я думал, иммунитет у него будет покрепче, раз уж выжил в таких условиях в юношестве, — заметил Эрвин, торопливо поднимаясь по лестнице.       — Отчасти ты прав, но иммунитет у него всё ж не знаком с некоторыми инфекциями, которыми все мы могли ещё в детстве переболеть. Да и жить без солнца и свежего воздуха столько лет… — с лица Ханджи сползла улыбка, она искренне сочувствовала Леви. — Боюсь, несмотря на физическую силу, его здоровье довольно слабое и подвержено заболеваниям, а учитывая, как он продрог на вылазке. Я боюсь… — она запнулась, голос неестественно стих.       — Что?       — Я не уверена, что мы сможем его подлатать. Сделаем, конечно, всё возможное, но он и лечиться нормально противится, и здоровье его никакущее.       — Думаешь, он может умереть? — задумчиво произнёс Эрвин, остановившись в коридоре на полпути к комнате Леви.       На стенах пугающими тенями и отблесками играли зажжённые в ночи факелы. Все спали и только из комнаты поодаль послышался грубый, лающий кашель.       — Думаю, что если не ты, никто его не вытащит из этого состояния. Он как будто…       Сдался.       Эрвин нахмурился. Этого ещё не хватало. Он мало знал Леви, но тот никогда не выглядел как человек, готовый сдаться и предаться смерти просто так, учитывая как отчаянно он сражался с титанами, кромсая их на фарш, так почему он не может так же сражаться с болезнью? Почему титаны для него как будто мелочь, а какая-то жалкая хворь — приговор?       — Я разберусь с этим, Ханджи. Но с твоей помощью.       — Как прикажешь, — она задорно блеснула стёклами очков.       Эрвин тихо постучал и, не дожидаясь ответа, вошёл. На узкой одноместной кровати, и так небольшой, Леви казался совсем ничтожным: он утонул в одеяле, которое только на днях при нём заправлял, его лицо осунулось, кожа была бледной и сухой, как старый пергамент, только на щеках местами алели пятна и лоб блестел от испарины. Тонкие руки лежали поверх одеяла: рукава рубашки были закатаны, так что обнажилось множество заживших и свежих шрамов на жилистых руках.       Леви лениво приоткрыл водянистые глаза, оценивая вошедших. Что-то прохрипел и зашёлся скрежещущим кашлем.       — Что-то ты плоховато выглядишь, Леви, — печально констатировал Эрвин. — Почему не лечишься? Я говорил тебе, что ты будешь нужен в понедельник.       — Уже вторник, — саркастическим тоном тихо заметил Леви.       Эрвин промолчал. Ему было физически больно смотреть, как Леви, ещё неделю назад летавший в небе так, словно крылья свободы взаправду ожили у него за спиной, теперь устало глядел на него из-под полуприкрытых опухших век.       Он подошёл ближе, положил ладонь на влажный лоб — Леви буквально горел. Рядом на тумбе стояли до краёв наполненный питьевой водой керамический кувшин, плошка с травяным отваром для обтираний, лежали сухие полотенца, сгрудились баночки с лечебными травами и смесями. Всё выглядело почти нетронутым.       — Я с утра принесла всё это, он не давался в руки, к нему подойдёшь — дерётся и кусается, — проследив его взгляд, пожаловалась Ханджи.       — А попросить помощи у рядовых?       Эрвин укоризненно покачал головой. Сам тщательно погрузил полотенце в холодный отвар. В комнате было непривычно зябко по сравнению с обычно поддерживаемой зимой температурой в помещениях, камин не топлен. Видимо, это единственный способ охладить Леви, который придумала Ханджи. Но лающий кашель Леви напоминал о том, что его температура была не единственной проблемой.       — Э-э-э, такое дело… — Ханджи виновато почесала затылок. — Они не захотели. Боятся его, вдруг заразно. Меня теперь тоже сторонятся, — и тут же заверила: — но я-то в норме, всё отлично.       — Ясно. Растопи пока камин.       Эрвин отжал полотенце и потянулся к Леви, но тот слишком уж резво для больного оскалился:       — Руки убери! А то сломаю.       — Ну, попробуй.       Эрвин, не обращая внимания на попытки Леви увернуться, прижал его одной рукой к кровати и приложил прохладное полотенце ко лбу. Леви вцепился ногтями в державшую его руку и на зло прокашлялся прямо в лицо.       — Доволен? — Эрвин грубо оторвал цепкие пальцы от себя и уложил руки обратно на одеяло. — Ты ведёшь себя как ребёнок, успокойся и дай себя лечить. Тебе даже напрягаться не надо.       — А если я не хочу? — он посмотрел с вызовом из-под сведённых к переносице бровей.       Эрвин и не замечал ранее, какое у него вблизи осунувшееся, даже несколько постаревшее лицо, болезнь обнажила возраст, очертила мелкие морщинки, старые шрамы и, местами, пигментацию. Леви выглядел сильно старше, чем обычно.       — Значит, я приказываю тебе лечиться, — он произнёс спокойно, обтёр лицо и принялся за руки. Леви наблюдал за ним, зло сжимая кулаки. — Либо ты добровольно согласишься, либо я заставлю тебя. И поверь, тебе не захочется злить меня.       Он отбросил в изножье шерстяное одеяло — вся одежда Леви под ним была мокрая от пота. Он решил оставить так, чтобы ускорить охлаждение.       Леви тяжело, хрипло дышал. Казалось, он держался из последних сил, но почему-то продолжал сопротивляться. Вздрогнул, когда Эрвин принялся расстёгивать прилипшую к груди рубашку.       — Стой, стой… не надо.       Он ухватился обеими руками за чужие предплечья, останавливая. Под пальцами Эрвина лихорадочно колотилось чужое сердце. Это от болезни так?       — Я не буду тебя раздевать, только верхние пуговицы, — Эрвин ещё раз смочил потеплевшее полотенце, отжал и протянул Леви. — Держи, если хочешь сам. Иначе что будет — я предупредил.       Леви молча вырвал полотенце из чужих рук, расстегнул пару пуговиц и хаотично протёр свою шею и грудь, также покрытую шрамами от ранений и въевшимися в кожу следами от УПМ. Эрвин удовлетворённо хмыкнул и перехватил взгляд Ханджи, выражавший облегчение.       Камин за её спиной уже разгорелся, в комнате постепенно теплело.       — Легче?       Леви промолчал.       Эрвин забрал у него полотенце и бросил на пол. Замочил новое — отвар уже почти закончился. Налил полный стакан воды и протянул Леви:       — Выпей.       — Я не мучаюсь жаждой, спасибо, — хмуро ответил Леви и сжал сухие потрескавшиеся губы.       — Серьёзно, не заставляй меня насильно вливать, — Эрвин уже злился. — Да что с тобой такое? Ты наш лучший солдат, а ведёшь себя как младенец капризный.       — Вот именно, что тебе от меня нужно только то, как я титанов крошу. Будь на моём месте любой другой, ты бы ради него пальцем не пошевелил, — Леви парировал приглушённо и вдруг зашёлся дерущим кашлем. Из его глаз от неожиданной боли брызнули слёзы, он схватился за горло, будто задыхался, грудная клетка спазматически дрожала.       Эрвин, не желавший больше церемониться, стал вливать воду прямо на мелком судорожном вдохе от грядущего кашля. Леви часть машинально сглотнул, подавился, всё расплескал, жёстко хватаясь за руку Эрвина. Снова прокашлялся, но уже не так сухо и грубо. Хрипло вдохнул — ужасный звук, Эрвину стало нехорошо. А что, если Леви действительно умирает? Он тут же отбросил эти мысли прочь и влил остатки воды Леви в рот. Он сдался и жадно выпил всё, что осталось.       — Ещё?       Леви ничего не ответил.       Эрвин налил воду и протянул стакан. Какое-то время поколебавшись, Леви принял его и начал пить, плохо скрывая жадность, с которой он утолял жажду.       Леви не мог дышать носом, поэтому периодически давал себе время тяжело вдохнуть и продолжить пить. Его голодный желудок жалобно проурчал, и Леви машинально схватился за живот, скривившись.       — Я бы ради каждого солдата поступил так, как с тобой, — тихо начал Эрвин, когда Леви поставил стакан на тумбу и откинулся на кровать; пододвинул стул, присел рядом и отжал пропитавшееся жаропонижающим отваром полотенце. — Ты сам знаешь, в каждую вылазку гибнут люди. Нас всё меньше, каждый на счету, даже зелёный новобранец. Но в одном ты прав: ты и правда выделяешься. Ты стоишь сотни этих новобранцев вместе взятых, ты нам нужен. И я не позволю тебе просто так сдаться. Я не знаю, какая у тебя причина так поступать, но я сделаю всё, чтобы ты выжил.       Леви слишком устал, чтобы продолжать сопротивляться, и спокойно слушал, пока Эрвин говорил и обтирал его лицо, руки, ноги, закатав штанины. Ханджи тем временем вскипятила воду и заварила целебные травы, в комнате пахло чабрецом, шалфеем и мятой. Было тепло, хотя по полу всё ещё сквозило зимней прохладой. В окно напротив Эрвин увидел, что начался снегопад. Луны не было.       — Ты чудовище, Эрвин Смит, — Леви произнес шёпотом, едва шевеля губами.       Казалось, его уже клонит в сон, он дышал медленно через приоткрытый рот, выдыхал с неприятным свистом и хрипом. Покрасневшие глаза были закрыты, черты лица расслабились.       — Почему?       — Потому что ты готовишь меня на корм титанам.       Эрвин замер.       — Так в этом причина? Ты не хочешь жить сейчас, чтобы не быть съеденным потом?       Леви сжал губы и посмотрел из-под опущенных ресниц. Взгляд недобро сверкнул в свете огня из камина.       — Выпей, пока не заснул, — вдруг вклинилась Ханджи, которая какое-то время стояла рядом с готовой для питья микстурой.       Эрвин отодвинулся, давая ей дорогу, и она приложила тёплое варево к губам Леви. Кое-как выпивши, он снова закрыл глаза и вправду уснул.       Эрвин потрогал лоб — остыл.       Леви спал беспокойно. После того, как температура была сбита, Эрвин накрыл его тонким покрывалом и отправился в свою комнату, пока Ханджи убирается и меняет воду. Переоделся с дороги, устало потёр воспалённые глаза. Он уже давно нормально не спал, но теперь здоровый сон снова не предвидится. Кто бы мог подумать, что он наживёт себе такую головную боль в комплекте с самым лучшим бойцом человечества.       Эрвин не боялся признать, что Леви лучший, лучше него самого, лучше Майка, лучше Оруо. Эрвин осознавал все бесспорные преимущества Леви и то, как сильно отряд в нём нуждался. Но если подумать, а чего хотел сам Леви? Он не проходил профессиональную подготовку, не слушал речь перед вступлением в корпус, не осознавал, на что идёт. Да, сражался храбро, отчаянно, смело, но с теми ли идеалами, что у Эрвина? Или он просто пытался выжить?       Эрвин сделал глоток воды, прислонился лбом к ледяному стеклу окна. Освежает. Перед глазами настойчиво всплывали мутные образы Леви из воспоминаний.       То, как Леви пытался его убить. Леви не боялся, в его зрачках горела непокорная решимость на глазах у всех отсечь ему голову. Он знал, что дальше его скрутят и либо линчуют на месте, либо отправят на виселицу. Но не боялся.       Эрвин вздохнул. Хотелось бы узнать Леви получше. Отчего-то не было ни малейшего желания его отпускать сейчас или вообще когда-либо. Было в нём что-то такое… что отличало Леви от всех остальных, росших на земле, а не под ней. Что-то такое, что освежало мысли Эрвина, вдохновляло, рождало в его голове новые планы и мечты. Несмотря на свой хмурый вид Леви был очень яркой личностью.       А ради того, чтобы сохранить для человечества эту личность, можно было и пожертвовать сном. Эрвин захватил начатые перед отъездом разработки планов тренировок новобранцев, перьевую ручку, чернила, и вернулся к Леви.       — Я подежурю ночью, — вполголоса бросил он Ханджи, — поспи пока.       — Уверен? Тебе в первую очередь не помешало бы поспать, выглядишь плоховато.       — Спасибо, — Эрвин по-доброму усмехнулся. — Уверен.       Эрвин уселся в кресло подле камина и принялся за работу под звуки похрустывающего в камине огня и тяжёлого дыхания Леви, которые постепенно слились в почти успокаивающую гармонию, настроившую Эрвина на нужный лад. Лишь изредка он вздрагивал, когда покой разрезал грубый кашель. Спать уже даже не хотелось, свежие мысли рвались оказаться на бумаге, и едва ли поспевала одна за другой, что Эрвин так и не сомкнул глаз до рассвета, время от времени проверяя состояние Леви.       — Ты ещё здесь.       Эрвин вздрогнул: не заметил, как Леви проснулся и смотрел на него ледяным взором.       — Как ты себя чувствуешь?       Эрвин поднялся и подошёл к постели, привычным движением потрогал лоб Леви: тёплый.       — Нормально. А ты что же, всю ночь тут провёл? Так не терпится следом подхватить хворь? — Леви сел и прокашлялся в кулак. С утра его голос звучал сипло, кашель как будто ухудшился, было очевидно, что Леви физически больно кашлять.       — Я не боюсь, что ты меня заразишь. Если есть силы, иди приведи себя в порядок, умойся, я проветрю.       Леви громко высморкался в платок, поморщился. Откинул назад грязные, спутавшиеся пряди волос. На лице отразилось отвращение к собственному жалкому виду, и Эрвин решил деликатно отойти к окну и подождать, пока Леви соберётся с силами отправиться в уборную.       Вдруг на башне заголосил колокол к подъёму. Шесть утра, значит, подумал Эрвин. Он не спал уже ровно сутки. Устало потёр переносицу: надо будет прилечь днём на пару часов, а то действительно заболеет.       Когда Леви ушёл, он распахнул окна и вдохнул морозный декабрьский воздух. Постоял так с минуту, прогоняя сонливость, а после достал из шкафа чистое постельное бельё и самостоятельно его поменял, скинув грязное в кучу. Прихватив кувшин и плошку, отправился на кухню, где к своему удивлению встретил уже бодрствующих Ханджи и Моблита. Они подозрительно торопливо отпрянули друг от друга, едва Эрвин переступил порог кухни, но выяснение обстоятельств решил отложить на будущее. Поручил им налить воды и всё принести Леви, а сам отправился относить бельё в прачечную. Внезапно он вновь стал простым рядовым, занятым бытовой рутиной, а не главнокомандующим, ответственным за руководство. И как-то всё стало в некоторой мере проще, а задачи сузились до одной в ближайшем будущем: вытащить Леви из его состояния ровно как он вытащил его из снега неделю назад.       Солдаты, узнав, что Эрвин бывает у больного, стали сторониться и его, как прокажённого. Что ж, Ханджи действительно не шутила. Придётся справляться без помощи остальных, Эрвин не хотел рисковать ещё кем-то, кроме уже вовлечённых. Очевидно только, что Леви это не нравилось. Умывшись, переодевшись и даже захватив хлеба с кухни, он приободрился, а значит, впереди снова споры о принятии лекарств и постельном режиме, несмотря на слабость и истощённость. Он двигался медленно, словно пробирался сквозь толщу воды, от прежней гибкости и скорости не осталось теперь и следа.       — Нет, правда, тебе в кайф что ли любоваться тем, как паршиво я выгляжу? У тебя есть своя комната, вот и вали туда.       — Порой я жалею, что вытащил тебя из подземного города, — Эрвин хмыкнул, подкинув поленья в огонь.       — Отлично, почему же тогда не скинешь меня обратно? — огрызнулся Леви.       — В чём твоя проблема? — поинтересовался Эрвин. — Тебе разве тут плохо живётся? Еда, свежий воздух, природа рядом, тренировки, своя комната даже есть. Ты живёшь лучше многих, и уж точно лучше, чем жил раньше.       — Ты, — он вдруг понизил голос, практически прошёптал.       — Что?       — Ты — моя проблема, Эрвин.       Леви отвернулся от взгляда удивлённых глаз, лёг на бок спиной к окну и больше не отвечал на вопросы.       И что это значило?       Днём Эрвин задремал в своём кресле, но беспокойные сны сменяли один другой словно в поломанным калейдоскопе, мрачные, тёмные, тревожные. Он спал чутко и слышал грубый кашель, чьи-то тихие пререкания, звук льющейся воды. Сквозь вязкий омут дрёмы ощутил прохладные прикосновение ко лбу, кто-то тронул за плечо, но путы дрёмы не желали его отпускать.       Словно из глубин густого тёмного тумана донёсся призрачно-знакомый голос: Эрвин…       Сердце забилось чаще, как у загнанного кролика. Громадные фигуры выступили из плотной липкой вуали — титаны. Они наступали, синхронно шагая и почему звали его к себе: Эрвин…       — Эрвин, проснись.       Туман вытянулся струной и лопнул, забрызгав его чёрной слизью. Эрвин резко распахнул глаза и увидел перед собой обеспокоенное лицо Ханджи.       — Да. Что? — хрипло спросонья. Прокашлялся, выпрямился.       — Ты в порядке? Весь вспотел. Может пойдёшь спать к себе?       — Да, я нормально, — Эрвин отряхнул остатки сна и посмотрел в окно: всё серо, промозгло, и лучика света не проникало сквозь густой серый туман. Почти как во сне.       — Выпей-ка это, — Ханджи протянула кружку с резко пахнущим отваром, обжигающий пар ударил в нос.       — Зачем?       — Для профилактики. Не хватало ещё, чтобы ты заболел, — она потрогала лоб знакомой мозолистой ладонью и задумчиво прикусила щёку на мгновение, а потом качнулась в сторону и назидательно смерила взглядом. — Тебе нужен нормальный сон, иди к себе. Леви пока спит, всё нормально.       И правда, со стороны его койки слышалось практически умиротворяющее сопение, а выглядел Леви почему-то даже очаровательно.       Какие странные мысли — наваждение после сна? Эрвин отпил отвар в надежде, что хоть он протрезвит, и чуть не подавился от лизнувшего горло кипятка.       — Ему вроде получше, — будничным тоном бросила Ханджи, — ещё бы перестал звать меня четырёхглазой, цены бы не было.       — Ты ему нравишься, — задумчиво заметил Эрвин, — он как будто с любовью эту кличку тебе придумал. Ты ведь одна из немногих, кто действительно не ненавидит его. Думаю, он благодарен тебе.       — Тоже мне, — фыркнула, — был бы благодарен, не заставил бы носиться с ним как с болеющим ребёнком. Он невыносим.       — Знаю.       Ночь была морозной и чрезвычайно тихой, спокойной. Снегопад, начавшийся под вечер, успокоился, лишь редкие снежинки мерцали в застывшем воздухе, подмигивая тем, кто был по ту сторону окон, в тепле и уюте. Луна то выплывала из облаков, серебря каменные стены замка, то снова стеснительно пряталась. Где-то вдали изредка слышался тоскливый вой одинокого волка.       С тех пор как Ханджи прогнала его спать, Эрвин вырубился без задних ног, и спал крепко, долго, почти без снов, не ведая о происходящем ровно до тех пор, пока сон не прорезал встревоженный голос:       — Эрвин! Эрвин, просыпайся! Помощь твоя нужна.       Эрвин еле продрал глаза и в робком свете свечи с трудом разглядел знакомые очертания лица. Ханджи. Между её бровей пролегла напряжённая складка, привычной весёлости как не бывало. Что-то случилось.       — Что произошло? — вышло сипло. Эрвин прокашлялся и зажмурился с силой в попытках сбросить остатки сна. — Леви?       — Леви, — она кивнула, — ему совсем скверно, Эрвин. Прости, что прерываю твой сон, ты, наверное, впервые прилично поспал, — на её губах отразилась тень улыбки, — но нам с Моблитом с ним не совладать.       Скверно — не то слово, подумалось Эрвину, когда он очутился возле постели больного. Можно было даже не трогать лоб, чтобы понять — у Леви жуткий жар. В беспамятном бреду он метался по кровати, едва удерживаемый напуганным Моблитом, стонал, бросал едкие ругательства, захлёбываясь воздухом, а конечности нездоровым образом ломало и выворачивало от судорог, сводивших всё тело. Леви вёл себя будто одержимый, и если бы Эрвин верил в демонов, то, пожалуй, обратился бы к экзорцисту, но болезненный пятнистый румянец по всему лицу и шее красноречиво докладывал, что дело не в демонах — это температура поднялась настолько, что дальше уже только кровь закипит. Медлить было действительно опасно.       Эрвина передёрнуло.       — Обтирания не помогают, — осторожно произнесла Ханджи, — лекарства тоже. Я дала ему жаропонижающий отвар, его просто вырвало. Он не в себе.       — Его нужно раздеть, — заключил Эрвин и махнул Моблиту, мол, отодвинься, не мешай. — Леви, эй, ну-ка успокойся, — скорее для себя бросил Эрвин, не надеясь быть услышанным, и с силой разорвал рубашку на его худощавом теле — возиться с пуговицами не было времени. Нитки шумно треснули, и пуговицы, с лёгкостью отлетев, покатились по полу. Кожа на груди и животе Леви оказалась такой же болезненно-румяной, он весь взмок.       Пока Эрвин пытался освободить его от остатков одежды, Леви продолжал изворачиваться в руках и никак не желал затихнуть. Бредил что-то бессвязное, Эрвину удалось выцепить только имена, которые давно не слышал из уст вменяемого Леви: Изабель и Фарлан. Непонятно, что виделось Леви, что казалось ему с ним делают, но брыкался он так, будто Эрвин голыми руками отправлял его в пасть титану.       — Моблит, приготовь влажные полотенца, — скомандовал Эрвин, стягивая штаны с Леви и оставляя его в одном белье. — Ханджи, а с тебя жаропонижающее.       Без одежды Леви выглядел ещё беззащитнее, ещё несчастнее и больнее. Рёбра при каждом рваном вдохе натягивали тонкую кожу, мышцы пресса напряжённо перекатывались, вены вздулись. Бёдра и руки были испещрены шрамами, какие-то побледнели так, что почти исчезли, какие-то совсем новые — с последних вылазок. Несколько рваных шрамов было и на животе.       Леви простонал, с трудом фокусируя свой взгляд на лице рядом.       — Эрвин… — но глаза тут же помутнели, и он закашлялся.       — Готово! — Ханджи дёрнула Эрвина за рукав и протянула питьё. — Сам справишься или подержать его?       — Я подержу, а ты вливай осторожно, не торопи его. Моблит, чего стоишь, особое приглашение на помощь нужно? Его срочно нужно охладить, — Эрвин не смог спрятать нотки раздражения в голосе, сказывалось напряжение, густо сконцентрировавшееся в комнате.       Он сел на кровать подле Леви, бережно приподнял его за плечи, позволяя опереться спиной о свою грудь — собственная рубашка Эрвина мгновенно пропиталась чужим потом — одной рукой аккуратно, почти ласково придерживал Леви за бритый затылок, а второй не без усилий разжал его челюсть ровно на столько времени, чтобы Ханджи влила в рот горячий отвар. Машинально Леви проглотил жидкость, но изо всех сил вцепился ногтями в бедро Эрвина, если бы не штаны — точно бы содрал кожу.       Когда Эрвин его отпустил, Леви тяжело задышал ртом и будто бы снова вернулся в сознание. Без одежды его тело начало естественным образом остужаться, хотя Эрвин всё равно забрал у Моблита полотенце и мягко вытер лицо.       — Что ж тебя так развезло, Леви, — устало пробормотал он и уложил его обратно на кровать. Конечности всё ещё сводило, особенно, когда он их касался, но в остальном Леви как будто начал успокаиваться.       Эрвин провёл так всю ночь у постели Леви, слушая его бессвязное отрывочное бормотание и сбивая температуру. Моблит периодически приносил воду и доливал отвар в плошку, Ханджи снабдила Эрвина всеми возможными лекарствами, а заодно заварила крепкий чай:       — Тебе надо не забывать о себе, Эрвин.       В тёплом воздухе смешались запахи потрескивающих в камине поленьев, тающего воска свечи на тумбе, целебных трав и солоноватого пота. Казалось, весь мир схлопнулся в одну ночь, где он бесконечно должен заботиться об умирающем Леви.       Нет. Эрвин стряхнул дурные мысли.       Он не умрёт, Эрвин не для того рискует собственным здоровьем, чтобы Леви так легко и быстро отделался от их отряда. Леви обязательно выздоровеет, и они поговорят. Эрвин поделится с ним своими идеалами, узнает цели Леви, вдохновит его бороться за будущее не ради себя, а ради тех ребятишек, которые провожают их в самую рань с горящими глазами. А ещё Эрвин обязательно узнает больше о Леви, начнёт задавать вопросы и интересоваться. Может быть Эрвин скажет ему что-то важное о своих чувствах. Может быть, Леви смягчится. Может быть.       Лёгкие сжало словно тисками, в горле неприятно заскребло, и он закашлялся, наскоро прижав рот к сгибу локтя, чтобы не шуметь слишком.       — Ну вот, говорил же, что заболеешь, — тихо прошептал Леви.       Эрвин какое-то время назад накрыл его тонкой простынкой, когда Леви сквозь дрёму уже начал дрожать от холода до стука зубов, а сам просто сидел подле него и размышлял. Не заметил даже, как Леви проснулся и украдкой наблюдал из-под влажных опущенных ресниц.       — Ты не спишь?       — Как видишь. Всю ночь со мной провозился, а, Эрвин?       — Это было не сложно, — он отмахнулся, — как ты сейчас?       — Врёшь ведь, командующий, я хоть и был в бреду, но что-то да помню.       Он натянул простыню повыше, пряча угловатые плечи под тонкой тканью. Рассветное солнце, робко скользившее по комнате, окрасило бледную кожу Леви нежными розовато-персиковыми оттенками.       — И всё-таки как ты сейчас? — Эрвин повторил вопрос и снова прокашлялся. Чёрт, это нехорошо.       — Я нормально, спасибо. Подай мне одежду, схожу отлить.       — А… такое дело…       — Да я знаю, что ты порвал мою рубашку, в шкафу возьми новую, — хмуро проговорил Леви, но тут же добавил:       — Пожалуйста.       Эрвин, следуя инструкциям Леви выудил из шкафа позади себя новёхонькую отглаженную, накрахмаленную рубашку и такие же штаны. Передав их владельцу, отошёл к окну, чтобы не смущать Леви.       В горле неприятно першило, голова раскалывалась. Эрвин надеялся, что это просто последствия стрессовой ночи после не менее стрессовой недели. Но теперь-то всё будет хорошо? Леви выглядел и говорил на удивление неплохо для человека, который пережил настолько плохую ночь, но, возможно, дело в том, что за всю ночь они на нём испробовали буквально все лекарства, которые только можно было. И даже, когда организм Леви пытался их отторгать, они продолжали пробовать. Вероятно, для него это было настоящим мучением.       Эрвин не заметил как Леви вернулся и остановился у окна рядом с ним. Спутавшиеся волосы были кое-как приглажены водой, лицо блестело чистотой, глаза ясные, чистые. От Леви приятно пахло ромашкой и мылом, и лишь отдалённо веяло болезненностью. Он тихо произнёс, с тоской глядя на рассветное солнце.       — Спасибо, что дал мне шанс ещё раз его увидеть.       Эрвин изумлённо искривил бровь, но по взгляду Леви быстро уловил, о чём речь. Положил руку на худое плечо.       — Ты ещё много раз его увидишь, Леви.       — Если в ближайшую же вылазку меня не сожрёт какая-нибудь из этих тупорылых тварей.       — Мне почему-то кажется, что ты всех тут переживёшь, — Эрвин горько усмехнулся и нежно потрепал его по волосам, — иди отдыхай.       В Леви что-то переменилось. Он не отстранился от руки на своём плече, не нахмурился, когда Эрвин по-свойски взлохматил с явным трудом уложенные волосы. Послушно последовал его совету, вернулся в постель и довольно быстро провалился в сон.       — Что изменилось? — под вечер Эрвин уже не мог скрывать своё любопытство. Леви теперь исправно употреблял лекарства, благодаря улучшениям в состоянии смог даже помыться и полноценно поесть, а теперь мирно читал книгу на свежезастеленной кровати. Эрвин снова заглянул к нему в комнату, ожидая увидеть, что угодно, кроме этой, почти что живописной картины.       — Ты о чём?       — Тебя будто подменили. Что случилось, я не понимаю?       Леви вздохнул.       — Мне тебя жалко стало.       — Это ещё что значит?       — Ну ты так старался меня спасти как несчастную деву в беде, не мог же я разочаровать твои ожидания, уж побуду твоей нежной принцесской, раз так хочешь, — Леви сдержал смешок, но губы всё-равно изогнулись в язвительной ухмылке.       Эрвин растерялся. Жар лизнул щёки, что не преминул заметить Леви:       — Смотрите-ка, аж засмущался.       Если бы тут была Ханджи она бы в голос уже хохотала, но, к счастью, никого, кроме самого Леви, поблизости не было. Или к сожалению.       — Ты действительно так видишь эту ситуацию?       — Ну да, разве нет? Кстати, — Леви облизнул губы и смерил его насмешливым взглядом, — разве принцессе не полагается поцелуй от прекрасного принца?       — Судя по твоему саркастичному тону, ты и правда уже здоров, — Эрвин парировал, — думаю, завтра же и приступишь к тренировкам.       Конечно же нет, хрена с два он выпустит едва живого Леви на мороз. Но мысли не слушались то ли от болезни, то ли от непонятно откуда возникшего волнения, и всё, что он мог — это парировать какой-то нелогичный бред.       Но зато Эрвин понял кое-что другое — ничего и не изменилось, Леви остался таким же, как прежде.       — Да расслабься, занервничал-то как, — проворчал Леви нарочито ленивым тоном. — Тем более я правду сказал, а ты ещё и не доволен.       Эрвин приблизился и уселся на стул подле кровати, нагнулся ближе к его лицу:       — В чём именно правду: что ты принцесса или что ты хочешь мой поцелуй? — если Леви хотел поиграть с ним, то полагалось принять правила игры соперника.       Чего он не ожидал, так это:       — А что если второе?..       Эрвин замер. Сердце неожиданно яростно забилось в рёберной клетке, разливая покалывающий румянец по всему лицу. Но не у него одного: Эрвин заметил, как красноречиво зажглись кончики ушей у Леви, несмотря на то, что лицо оставалось как всегда непроницаемым. Похоже, он действительно ждал ответ.       — Ты что… всё ещё бредишь?       Неверный ответ. Ай-й, Эрвин, ты идиот.       — Надо же, ты непробиваемо тупой, — Леви зло выдохнул и нарочито высоко поднял книгу, возвращая своё внимание к ней, мол, разговор окончен.       — Леви-       — Уходи, ты читать мешаешь.       — Леви, — Эрвин выдернул несчастную книгу из рук, нечаянно порвав страницу, и отбросил её, а после, не дожидаясь того, что слетит с гневно распахнувшихся губ напротив, поцеловал их. Со всем жаром и желанием, которое накопилось в его душе за время их знакомства, со всей страстью, которую пережил тогда, гоняясь за ним по подземному городу, со всей нежностью, которую приберёг с этой ночи, когда поил его водой маленькими глотками.       Леви попытался оттолкнуть его, но был всё ещё несколько слаб, а Эрвин был ещё не настолько болен, чтобы потерять в силе. Облизал послушно приоткрытые потрескавшиеся губы, проник между них и скользнул языком по чужому — горячему и такому же напористому. Прижал Леви за колючий затылок к себе, а другую руку опустил на сердце — колотилось как после бешеной тренировки. Леви дрожал и уже не сопротивлялся. Лишь через время куснул слегка за язык — Эрвин от неожиданности отпрянул, но это и нужно было. Леви опять прокашлялся, на этот раз отвернувшись. Он тяжело дышал, вытер слюну с губ ладонью и посмотрел наконец на Эрвина.       — Чёрт, как же мокро ты целуешься, — уголки губ дрогнули и он отбросил волосы со лба, откинулся на подушки. Эрвин смутился замечанию. — И книгу зря порвал.       — Я новую тебе куплю.       — Она из твоей библиотеки вообще-то.       — Точно… — Эрвин не смог сдержать улыбку и вздох облегчения — он даже не заметил, в каком напряжении был до сей секунды. И как быстро всё кардинально поменялось. Перевёл взгляд на Леви, а он дышал тяжело, взволнованно, смотрел на него.       И впервые в глазах зажглось нечто такое, едва уловимое, скромное, но отчётливое. Что-то, что Эрвин бы определил как стремление жить.