Каждому нужен свой человек

Петя узнаёт о том, что Игорь подал рапорт об увольнении от нервного Прокопенко, когда возвращается в отдел после рейда. Он переспрашивает ещё раз, наверное, надеется, что ослышался, и неосознанно сжимает шлем от экипировки ещё сильнее. Фёдор Иванович хмурится, сам выглядит мрачнее тучи, нервно перебирает пальцами и тяжело вздыхает: - Написал по собственному, моих уговоров даже не послушал. Передал незакрытые дела Дубину, а сам целый день оставшиеся бумажки разгребал. И домой вовремя свалил, - усмехается под конец фразы. Они оба молчат несколько минут, Петя сверлит взглядом лакированную поверхность стола и чувствует, что пиздец злится на этого ёбанного мудака. Долгое время работа была единственным, что Игорь признавал в своей жизни, а сейчас готов был отказаться от любимого дела, которым он жил. Прокопенко снова утомлённо вздыхает и говорит, не как начальник, а как обеспокоенный отец, такой же переживающий сейчас, как и Хазин: - Петь, он если бежать от этого будет, то только хуже сделает. Ему надо с этим разобраться. Петя нервно хохочет под конец фразы и откидывается на скрипучем стуле, смотрит на потолочную лампу, и ощущает, что глаза слезятся вовсе не от света: - Он не слушает. Закрывается в себе, как блядская черепаха, и водку глушит, - Хазин прикрывает глаза ладонью и давит пальцами на веки до ярких пятен, - Я устал, понимаете? Я не знаю, что можно сделать. Я пытаюсь, но ему нихрена это не помогает, - и добавляет чуть тише. - Я так боюсь за него, блять. Они молчат несколько минут. Фёдор Иванович не отвечает и не ругает привычно за мат, только встаёт, подходит к Пете, и хлопает по плечу, легко встряхивая, и заставляя посмотреть себе в глаза: - Петюнь, - у Прокопенко брови будто надламываются от какой-то внутренней боли, но он Хазину всё равно улыбается подбадривающе. - Ты знаешь его, он тот ещё дуралей и в обычное время, а сейчас... Ну не умеет он через рот, как все нормальные люди. И будет в этом вариться в одиночестве до посинения, пока чувство вины совсем не загрызёт. Он сглатывает, по-отцовски треплет Петины и так растрёпанные волосы, улыбается ещё шире и смотрит тепло, как на собственного сына: - Петь, любит он тебя. Даже если сейчас про это забывает. Нет у него никого ближе, понимаешь? Знаю, это сложнее, чем ссориться из-за запятнанного шампанским пальто, - Петя усмехается вместе с ним, вспоминая прошлый новый год. Гром самым кощунственным образом, открывая бутылку с алкоголем, умудрился больше половины содержимого вылить на столь священный для Пети предмет одежды. Хазин тогда так разобиделся, что даже при тёте Лене с Фёдором Ивановичем с ним поругался, не забыв обменяться взаимными оскорблениями. Правда, при них же они спустя полчаса и мирились, целуясь под звуки курантов. Тогда они могли поругаться из-за всякой ерунды, но непременно были рядом друг с другом, если это нужно. Сейчас они даже не спят в одной кровати, потому что Игорь вырубается на продавленном диване в гостиной и игнорирует любые попытки поговорить по душам. Пытается забыться, скрыться не только от Хазина, но и от самого себя. - Никто, кроме тебя, ему мозги не вправит обратно, Петь. Петя знает. Пете больно посылать смс-ки раз десять на дню, интересуясь самочувствием, и получать только на одну сухое "в порядке". Нихуя, он не в порядке. Это Хазин выплёвывает Грому в лицо, когда однажды возвращается домой поздно вечером, наблюдая, как тот сидит за столом в приглушённом свете лампы в компании бутылки водки. Гром, который раньше ничего, кроме парочки бутылок пива и коньяка на праздники у Прокопенко, никогда не пил. Идеальный же во всём, блять. Был. Гром в тот разговор продолжает лепетать что-то про мифический "порядок", и Хазин взрывается. - Признайся, сука, что тебе плохо, от этого мир не схлопнется. - Я в порядке. Сколько ещё раз мне это надо произнести, чтобы ты отъебался? Взрослый мальчик, могу сам о себе позаботиться. - Ну раз ты такой дохуя рациональный и моя помощь тебе не всралась, может мне, блять, съебаться отсюда нахуй? - Петя пиздец зол и берёт на слабо. Игорь знает, что пожалеет, он уже жалеет, но с упорством мазохиста выпаливает: - А может, и съебаться. И смотрит в Хазинские глаза в ответ. Промелькнувшая в них боль отзывается режущей пульсацией и в собственной груди, но Гром тупо пялится на Петю до тех пор, пока тот не срывается и не уходит из квартиры, напоследок громко хлопнув дверью. Штукатурка вихрем сыпется вниз, а квартиру мгновенно окутывает мёртвая тишина. Игорь пробивал одно дно за другим и останавливаться не собирался. Петя вернулся тогда через пару часов, после целой пачки сигарет и бессмысленной прогулки по району. Хотел свалить к Юле или хотя бы к Цветкову, но решил, что нехрен их будить в три часа ночи, всё равно через четыре уже на работу. Он возвращается в квартиру и морщится от крепкого запаха спиртного, стягивая подаренный Игорем шарф. - Бесполезный же подарок, Игорь. Я же в водолазках гоняю. - Во-первых, правильно бадлон, ты же не водолаз. А во-вторых, ну я подумал, мало ли. Они у тебя тонкие пиздец, а так уж точно не простудишься. Гром вёл себя как мудак, разрушая всё вокруг. Любой бы другой уже нахуй послал и свалил в закат. Никто не заслуживает такого обращения с собой, тем более, твой любимый человек. Но Хазин знал, каково это. Он был на месте Игоря ещё каких-то пару лет назад. Ершистый, неустойчивый, сломанный. И Игорь тогда с ним остался, несмотря ни на что. А Хазин, в том числе и благодаря ему, смог собраться по кусочкам. Петя видел, как Грома захлёстывает его боль, а тот упорно продолжал собственноручно рыть под ногами землю, поддаваясь гнёту вины. Одна чёртова случайная ошибка может изменить человека. Задерживали в Тосно одного маньяка, который похищал детей и вывозил за город. Находили жертв только спустя несколько недель в лесу, в аккуратненьких платьицах и костюмчиках. Тот в них куколок видел. Гром чудом его вычислил спустя три месяца почти безрезультатного расследования. Времени для спецоперации не было, психопат должен был вот-вот убить новую жертву, поэтому Гром с Дубиным, Цветковым и Ксюшей поехали одни. Конечно же, сопротивление при задержании, перестрелка, борьба и преступник, в итоге, покончил с собой, выпрыгнув с третьего этажа. Вместе с девочкой. Врачи сказали, что она не мучилась, но у Игоря до сих пор внутри было холодно и пусто после того, как он выглянул в старое деревянное окно. Гром видел разные вещи за службу, но почему-то девочку в неестественной позе и с золотистыми волосами, подвязанными голубыми бантами, забыть так и не смог. Он винил себя в произошедшем и отпустить никак не мог даже после того, как дело закрыли, и действия майора были расценены как "оправданные ситуацией". Петя трёт руки в надежде согреться после холода, и находит Игоря на том же диване, спящего, хоть и скрученного в три погибели. Спящий Гром тоже постепенно становился редкостью. Пережитое теперь постоянно преследовало его во снах, а таблетки, выписанные психотерапевтом, ни черта не помогали. Это был замкнутый круг - Гром не спал и терзал себя мыслями, а заснуть не мог, потому что уставшее сознание добровольно подкидывало ему персональные фильмы ужасов по ночам. Хазин смотрит недолго на нахмуренное даже во сне лицо и накрывает Игоря пледом, чтобы не замёрз, а то в последнюю осень непривычно сильно тянуло из щелей в окнах. Зябко поёжившись, Хазин идёт на кухню. Заняться особо было нечем, спать тоже не хотелось, поэтому на ум пришёл только чёрный чай, который Нина привезла из какой-то китайской провинции и подарила на прошлый новый год. Пока тихо закипает чайник, он, оперевшись на стол, бездумно пялится на одиноко горящий на улице фонарь. Из мыслей выводит тихий стон с придыханием, слишком надрывный. Хазин разом выпрямляется и поворачивается к Игорю, тот беспокойно ворочается, хмурясь, от чего морщинка между глаз становится глубже, и что-то взволнованно бормочет. Петя подрывается к нему, когда голос звенит громче тревожными возгласами. Плед скатывается к ногам, Петя аккуратно кладёт Грому ладонь на лоб, покрытый испариной, и слишком горячий, и успокаивающе поглаживает большим пальцем: - Игорёш, тшш, - тихо зовёт Петя. - Всё хорошо, проснись. Игорёш. Игорь глаза распахивает резко, напуганный и дезориентированный. Вскакивает на диване и суматошно оглядывается, пока Петя не кладёт ладони на чужие щёки и не заставляет посмотреть себе в глаза: - Эй, эй. Спокойно. Всё хорошо, мы дома. Дома, - вкрадчивее добавляет Петя. - Все целы. И ты тоже. Понимаешь? Игорь сглатывает судорожно, беспомощно хватаясь за петины руки, пока сердце заходится в быстром болезненном темпе. Петя аккуратно прижимает его макушку к своей груди, заботливо поглаживая. Игорь дышит рвано и жадно, словно марафон пробежал, тычется лицом в Петин бадлон ("в Москве свои сраные водолазки носить будешь, Петь") и вдруг всхлипывает на грани слышимости, от чего Петя и сам напрягается. - Петь, - у Грома голос в последнее время растерял привычные бархатистые нотки, стал усталым и каким-то отчаянным. - Про-ости меня, пожалуйста. Я знаю, что всё порчу… Но… Я так тебя любл-лю. Он срывается на новый всхлип, и Хазин сильнее растирает чужие широкие плечи, пытается придать голосу твёрдость и не выдать собственные накатывающие слёзы: - Игорёш, ну ты чего? Я тебя тоже очень люблю, и ты ничего портишь, слышишь? Хазин тычется губами в чуть завивающиеся волосы, не переставая шептать: - Здесь, всё хорошо. Они просидели так в обнимку несколько часов, пока спины совсем не закостенели, а Гром не начал проваливаться обратно в беспокойной сон. За Игоря сердце болело, не переставая. Прошла неделя с того случая, и теперь на столе Прокопенко лежало свежее заявление с просьбой лишить майора Грома всех званий. Пете было хуёво не меньше. Хотелось набухаться, наорать на подчинённых, разбить костяшки в кровь и зеркало в туалете управления, чтобы оно потрескалось противной паутиной трещин. Хотелось гнать в черте города на скорости двухсот, чтоб врезаться в первый попавшийся столб и заработать себе черепно-мозговое. Хотелось вмазаться, забыв про все данные когда-либо обещания. Хазина выводило из себя это тупое бессилие. Последнее, что он когда-либо хотел это смотреть как разрушается жизнь Игоря. Его Игоря. А ему и оставалось лишь наблюдать за этим. Закончив с отчётами, он возвращается домой к первому часу ночи с разбитой на рейде бровью и тяжёлыми мыслями. Хазин обессилено кидает пальто на вешалку, и та, к удаче, не падает с грохотом на пол. Взгляд лениво скользит по грязной посуде в раковине, беспорядку бумаг на заброшенном столе Игоря и сбитому цветастому пледу на диване. Игорь находится на балконе. Сгорбился так, повиснув на перилах, будто на плечах повисло что-то тяжёлое не только в метафорическом смысле. Гром курит, судя по пепельнице, уже седьмую сигарету, уставившись нечитаемым взглядом на ночной город. Петя из-за собственной ли усталости или по другой причине, но злиться и устраивать скандал не хочет. Он обнимает себя руками и робко спрашивает: - Не спится? Игорь не оборачивается, только хрипло отвечает: - Не могу. Тишина обволакивающая, на удивление не шумят даже на улице. Только прохладный ветер время от времени трепал волосы и намеревался залезть под свитер. Петя медленно подходит, встаёт рядом, рассматривая золотистый купол вдалеке. - Прокопенко показал мне твой рапорт, - тихо говорит Хазин. - Хочешь поговорить? Игорь грустно усмехается, а потом долго затягивается сигаретой и выпускает дым колечком прежде, чем ответить: - Честно? Нет, - добавляет чуть погодя. - Но это нечестно по отношению к тебе. Настала Петина очередь усмехаться. - То есть наш смелый герой даже страдает благородно? - Петя чувствовал себя обиженным ребёнком и не мог с этим ничего сделать. Он им по сути и был. Поэтому теперь привычная Громовская самоотверженность доводила до белого каления. Даже здесь он умудрялся снова взваливать всё на свои плечи и упиваться причитаниями собственной совести. Хазин выплёвывает ядовитое прежде, чем подумал: - Неужели обо мне вспомнил? - в конце фразы он всё же прикусывает виновато губу. Игорь не отвечает. Тушит сигарету и поворачивается к Хазину. Взгляд всё ещё отяжелённый чем-то, но знакомый до боли. Такой, каким он остался в петиной памяти навсегда. Который Хазин так давно не видел. Глаза у Игоря в ночной темноте как тёмно-синее пасмурное небо, блестят в редком свете как-то особенно. Он давно так не смотрел на Петю. По-родному. - Мне кажется, я тону, Петь. И не знаю, что делать, - он поджимает губы и снова отворачивается к умиротворённому Петербургу. - Но самое поганое, что в это болото я ещё и тебя затягиваю. Пете хотелось выпалить, что это не так ни разу. Что ничего это не важно, кроме них самих. Но перебивать Игоря он и не думал, поэтому Петя только осторожно касается чужой широкой ладони, аккуратно сжимая в знак поддержки. Пытается не задеть разбитые в кровь костяшки. Груше в последние недели приходилось несладко. Игорь сжимает узкую ладонь в ответ и произносит: - Я не хочу причинять тебе боль, Петь. - он заглядывает в Хазинские чёрные омуты и говорит виновато. - Прости меня… Я, правда, не со зла. - Я знаю, - отвечает надломлено Петя, с тоской смотря на Игоря. - Ты не должен за это извиняться, слышишь? Ты ни в чём не виноват. Игорь тяжёло выдыхает, чувствуя, как предательски начинают дрожать губы, а Хазин льнёт к нему в объятия отчаянно, обнимая поперёк талии крепко-крепко, и упираясь носом в чужую грудь. Гром через секунду заключает Петю в ответное кольцо рук, прижимая к себе бережно, и утыкаясь в растрёпанную макушку. Они стоят так не обращая внимания на ветер или позднее время. Только они в горячих объятиях друг друг и тишина города. В этом безмятежном безмолвии мерное дыхание друг друга вызывало трепетное тепло в животе. Только они вдвоём, несмотря ни на что. Поймают друг друга над пропастью, если понадобится, или не дадут утонуть в тёмной пучине. Мама до своего ухода всегда рассказывала Игорю перед сном сказки, в которых непременно все были влюблены и совершали ради друг друга подвиги. Гром больше тридцати лет провёл в метаниях и глупой бессмысленной надежде о любви, пока не нашёл Хазина. Тот не был идеальным, как и сам Игорь, но вместе они становились нечто большим. Подходящими детальками пазла. Гром в двадцать семь перестал верить в великую любовь, но Игорь на четвёртом десятке знал, что она есть. Конечно же, не слащаво-вычурная и ни разу не безупречная. Она с ссорами из-за того, что Игорь забыл купить молоко, с фырчанием заёбанного работой Пети и с ленивыми поцелуями после пробуждения. В этом не было никакого великого замысла Вселенной, они просто полюбили друг друга со своими детскими травмами и несносными характерами. Игорь знал, что любил и будет любить Петю, несмотря ни на что, и он пытался стать лучше для него. Стал надевать бронник на задержания и завел новый телефон с электронным списком продуктов. Потому что Петя был его особенным человеком, который когда-нибудь, но находится у каждого. Гром, чтобы не разрушать идиллию, признаётся на грани слышимости: - Я тебя люблю. Раньше почти никогда так не говорил. Даже отцу не успел. Поэтому сейчас ради Пети он готов был произносить это хоть по двадцать раз на дню. Хазин за свою жизнь тоже сказал заветные слова раз пять от силы, потому что всё это казалось пустословием и банальной ерундой, так отец вбил в голову ещё в детстве. Но Игорю хотелось признаваться в любви постоянно, чтобы он знал, как у Пети сердце трепетало только из-за одной его улыбки. - А я тебя, - отвечает Петя, и потянувшись, целомудренно целует Грома в обветренные губы. - Мы со всем справимся, родной. - Знаю, кис. Ранним утром лёжа в их общей постели вместе с Громом впервые за столько времени, Петя мог сказать, что все жизненные препятствия стоят того, чтобы рано или поздно просто лежать и слушать дыхание любимого. Просто нежно касаться кончиками пальцев неровных шрамов на груди и чувствовать тяжёлую руку на своей талии. Когда рассветные лучи заискрились на золотом куполе Казанского, ослепляя глаза, Петя счастливо улыбался, смотря Грому в глаза. А Игорь улыбался Пете в ответ, наконец-таки не чувствуя никаких оков.