Пропущенные звонки

Так было всегда. Они познакомились, когда были ещё детьми. В тот день какой-то мальчишка постарше начал доставать Армина и смеяться над его длинными светлыми волосами. Учителей поблизости не было, поэтому страх сковывал детскую душу железной рукой. Армин не умел, не любил и не хотел драться. Когда задира замахнулся на него, он просто зажмурился в ожидании. Удара не было. Распахнув глаза, Арлерт увидел высокого мальчика, который хмуро глядел на его обидчика и держал его руку высоко поднятой. Тот, кажется, был удивлён не меньше, потому что вырвал руку и отшатнулся, а затем убежал. — Ха, трус! — самодовольно сказал незнакомец и повернулся к Армину, одаривая его улыбкой. — Я Жан, Жан Кирштейн. Он протянул ему ладонь, и Армин пожал её. — Армин Арлерт. Это не было дружбой, которую все себе представляют или которую показывают в кино. Для этого у Армина были Эрен и Микаса, а у Жана — Саша и Конни. Они не виделись каждый день, не собирались по выходным за просмотром сериала, не обсуждали выход новой игры. Напротив, они учились в разных школах, увлекались разными вещами, проводили по-разному досуг и выбрали разные пути. Пока Армин читал книги про другие страны и приключения, Жан впервые пробовал курить, и дома его ждали те ещё приключения. Пока Армин делал домашние задания и писал рефераты, Жан самозабвенно терзал гитару и писал песни. Пока Армин ездил на математический конкурс от школы, Жан зависал на чьей-то кухне во время очередной тусовки. Казалось, что их вообще ничего не связывало. Эрен, лучший друг Армина, просто на дух не выносил Жана, и это было абсолютно взаимно. В Микасу же Кирштейн был безнадёжно влюблён все школьные годы. А её жутко раздражал не только сохнущий по ней Жан, но и Конни с Сашей, всегда что-то жующие и громко смеющиеся. Так что общей компании у них быть не могло. Тем не менее, что-то между ними было. Когда всё доставало и выть хотелось, Армин писал именно Кирштейну. А тот, даже если был на вечеринке, звонил ему и заставлял высказать всё, что на душе. Если же Жан вдрызг ссорился с ребятами из группы и думал о том, чтобы бросить это всё, на другом конце провода его терпеливо выслушивал именно Арлерт (но это было не так удивительно, поскольку Саша и Конни играли с ним в группе и жаловаться им на них самих было бы слишком). Иногда они виделись после занятий, тогда Жан с гитарой за плечом и в потёртых «мартинсах» неспешно шёл рядом с Армином, укутанным в шарф и придавленным рюкзаком с книжками. Кирштейн всегда был на голову его выше, всегда немного старше (во всех смыслах) и всегда немного безрассуднее. Поэтому новость о том, что друг поступает на юридический, поразила Арлерта. Оказывается, Жан был не таким балбесом, как думали все, включая и Армина, к его собственному стыду. Теперь расстояние между ними увеличилось в десятки раз — они разъехались по разным городам. В ночь после выпускного на телефоне Арлерта висело несколько пропущенных, но он не обратил внимания, полностью погрузившись в атмосферу радостного предвкушения новой жизни. Он впервые встречал рассвет не за тетрадками, и это был лучший момент за все восемнадцать лет. А Жан сидел на крыше своей многоэтажки, наплевав на костюм, и просто курил. Они продолжали поддерживать хрупкую связь, пока учились на разных концах страны. Кирштейн грыз гранит юридических наук, а Арлерт — геополитических. Рядом с Жаном крутились будущие социологи Конни и Саша, а с Армином — востоковед Микаса и… вечно раздражающий спортсмен Эрен, который «так и не выбрал, кем стать, потому что уже придурок». Всё шло своим чередом. Один из них зубрил историю центральной Европы, другой — процессуальное право. Один скромно смотрел на стадион во время игры Йегера, другой — в душном клубе рвал струны на родной гитаре. Один коротал вечера за просмотром нового эпизода аниме, а другой — за написанием новой песни вперемешку с курсовой работой. Изредка они созванивались, чаще списывались и обсуждали последние новости, старых знакомых, важные события из учебной и личной жизни. С годами сообщений становилось всё меньше, звонки вообще прекратились, и только имена в списках друзей свидетельствовали о том, что они вообще знакомы. Всегда казалось, что их вообще ничего не связывало. И в какой-то момент эта связь между ними действительно исчезла. Мир не остановился, наоборот, он продолжил нестись куда-то вперёд, лишь набирая скорость. Они сами словно не заметили перемены, хотя это было бы ложью. Иногда по вечерам, лениво листая ленту, Жан останавливался на фото Армина, с грустным вздохом смотрел на его улыбающееся лицо (и отвратительно радостную рожу Эрена рядом), делал глоток пива и мотал дальше. Он скучал. Но смысла писать не видел — судя по фото, у друга полным ходом идёт новая жизнь, в которой он будет лишним. Да и у него самого слишком многое изменилось. Это просто случилось.

***

Дождь. Опять чёртов дождь. Молодой мужчина недовольно стряхивает с волос капли, приподнимает воротник пальто и закуривает. Это святое дело — выйти на перекур в разгар рабочего дня, даже если на улице такая дерьмовая погода. В студии творится настоящий бедлам, и хочется немного привести в порядок мысли. Сигарета и терпкий дым этому только способствуют. Он погружается в свои мысли, не замечая ничего вокруг. Включая удивлённого парня, остановившегося прямо напротив него. — Жан? Жан Кирштейн? Он вздрагивает и, вынырнув из размышлений, сталкивается с взглядом распахнутых голубых глаз. Армин. — Вот это да, надо же! Привет, Жан! — Арлерт буквально накидывается на него и обнимает так, словно они давние друзья. Были. Когда-то. Жан неуверенно обнимает вытянувшегося Армина (впрочем, он всё равно ниже), а тот начинает сыпать вопросами. — А ты тут что делаешь? Я думал, ты решил не возвращаться сюда… — Работаю, — неопределённо пожимает плечами Кирштейн. — Серьёзно? Хм, я был уверен, что ты не бросишь музыку, — на лице Армина появляется печальная улыбка. — Так я и не бросил, — улыбка становится радостной, — мы с ребятами свою студию звукозаписи открыли. Я вот занимаюсь авторскими правами и всякими документами. Сигарета тает в его руках. Это слишком. Это всё слишком. Армин выглядит странно: вроде бы всё тот же, почти мальчишка, с огромными голубыми глазами, тонкими запястьями и искренними эмоциями на лице, но в то же время это какой-то другой человек… Светлые волосы аккуратно сострижены, плечи стали чуть шире, а взгляд — увереннее. Эти перемены ему точно на пользу. Жан же выглядит уставшим. И как будто не изменился вообще — только волосы отрасли, а синяки под глазами стали темнее. Постоянные разбирательства и тонны бумажек никому не улучшат цвет лица. — А ты сам что здесь забыл? — спрашивает Кирштейн, указывая рукой на здание бизнес-центра. — О, я тоже по работе. Мы сотрудничаем с одной организацией, у них офис тут, вот решали вопросы насчёт нового проекта… Ерунда, в общем, — отмахивается Армин и ёжится. — На первом этаже есть кофейня, хочешь, зайдём? — Давай! — благодарный взгляд голубых глаз. Жан усмехается. Казалось, что это всё в прошлом. Все их прогулки, все звонки по ночам, все тихие истерики в телефонную трубку. Все многочисленные песни про голубые глаза (Армин пытался его подкалывать — «может, ты не в Микасу, а в Хисторию влюбён?»), рисунки, которые никто и никогда не видел. Всё в прошлом. В далёком школьном прошлом, с которым он покончил, сидя на крыше после выпускного. Когда Армин не ответил на его звонки. Вот тогда всё оборвалось. Но вот он сидит напротив Жана, смешно морщит нос, пока выбирает себе десерт, и прячет замёрзшие пальцы в рукава. И словно не было многих лет молчания, словно они каждый день так торчат в кофейне, обсуждают какие-то мелочи… — А ты что будешь? — Кирштейн снова вздрагивает, отвлекаясь от своих мыслей. Рядом с Арлертом стоит долговязый паренёк, и они оба выжидающе смотрят на него. — Мм… Американо, пожалуйста, — хриплым голосом говорит он и отворачивается к окну. Дождь всё ещё идёт и останавливаться не собираться. Мерзость. — У тебя всё в порядке? — Армин очень осторожно выбирает правильную интонацию и старается подобраться ближе. Куда ещё ближе? — Да, прости, задумался. Янтарные глаза отрываются от мокрых дорожек на стекле и как-то слишком тепло (теплее, чем ему хотелось бы) вглядываются в взволнованно-смущённое лицо. — Если хочешь поделиться чем-то, то я готов выслушать, — отвечает Арлерт доверительным тоном. Жан хмыкает, но ничего не говорит. Они сидят в тишине, пока долговязый официант не приносит их заказы. Армин с явным удовольствием отпивает свой кофе («латте на банановом молоке с карамельным сиропом») и греет ладони о кружку. — Ты нравился мне, — вдруг тихо произносит Кирштейн. Блондин недоумённо поднимает голову. — Даже не так… Я был в тебя влюблён, — ещё тише добавляет Жан. Молчание. За окном сверкает молния и слышится гром. Голубые глаза растерянно смотрят в янтарные и пытаются найти хотя бы малейший намёк на шутку. Но всё серьёзно. «Сейчас или никогда, — проносится в мыслях, — нужно просто избавиться от этого груза и идти дальше». — Я был уверен, что Микаса… — задумчиво бормочет Армин. — Микаса — классная девчонка, но… — Жан разводит руками, — как-то не сложилось. Снова пауза. Ему даже смешно, хотя, конечно, это не ему только что признался в былых чувствах старый школьный друг. Впрочем, он уже успел пройти все стадии принятия за долгие годы. Он уже не может сказать наверняка, когда и как это началось. Почему редкие встречи со смешным светловолосым мальчишкой («Эй, рапунцель!» — «Ты кого назвал рапунцель, урод?») стали для него настолько важными. Так просто вышло. Он давно смирился и не бередил старые раны, просто шёл дальше. А теперь они снова встретились, и шаткое душевное равновесие пошло к чёрту. Так что он терял, признавшись? — Жан? Эй! — перед его лицом мелькают быстрые щелчки. — Ты меня слышишь? Кирштейн трясёт головой. — Извини, задумался… — Я говорю: а ты что будешь? Рядом с Армином стоит долговязый парнишка и терпеливо ждёт заказ. За окном раздаётся гром. Так будет всегда.