Бестиарий

Толчок. Шлепок. Укус. Стон. Закатившиеся от удовольствия глаза. Темноволосая девушка откинулась на кровать, пытаясь отдышаться. Потянувшись, она перекатилась на бок, чтобы ближе прижаться к мужчине, которого так любила и ждала. Его бледная кожа практически светилась в лунном свете, и девушка не смогла удержаться — провела кончиками пальцев, рисуя причудливые узоры. — Лале… — прошептал он вполусне, обхватывая сильными руками нагое женское тело. Одного лишь имени — двух слогов — было достаточно, чтобы ушатом ледяной воды смыть все приятные чувства после оргазма. Высвободившись от медвежей хватки Влада, Лайя пулей понеслась в ванную, закрывая за собой дверь и опираясь о раковину. Сердце колотилось как бешенное, и одной рукой девушка схватилась за горло, боясь задохнуться. Пытаясь привести себя в чувство, она побрызгала на разгоряченную кожу лица холодной водой, хоть и знала, что это временно. Что стоит только ей поднять глаза, в своем отражении она углядит знакомо незнакомые черты, открыто насмехающиеся над жалкой персоной Лайи Бёрнелл. Все началось спустя несколько дней после обряда. Они мучительно ждали, когда же наступит этот миг, что никак не могли друг другом насытиться. Лайя забросила реставрацию картин. Влад взял отпуск и перекинул все рабочие вопросы на своих заместителей. Девушка приходила в его кабинет поздно вечером, объятая розовым шелком и желанием. Мужчина зажимал ее во всех темных уголках замка, внезапно обретшего жизнь и свет после столетий темноты. Они вкушали друг друга, смакуя удовольствие как выдержанное вино, не в силах оторваться. А потом в их постели появилась она. Лале. Само собой, не буквально. Девушка была мертва уже не первый год, и поэтому единственный способ османской принцессе побывать на их ложе — это, разве что, на портрете. Лайя прекрасно это понимала. Но понимание не успокаивало — каждую ночь их словно было трое, незримое присутствие мертвой души Бёрнелл чувствовала и на своей коже тоже. Чувствовала, когда Влад по ошибке стонал ее имя. Когда бессознательно шептал, когда видел сны о ней. Когда сама Лайя будто теряла контроль над своим телом, со стороны наблюдая, как с усмешкой на губах ее злобный близнец берет то, чего не могла позволить себе при жизни. Когда ее тело не по ее воле выцарапывало на спине Влада то ли галочки, то ли буквы Л, чтобы подразнить — и свести ее с ума. Лайя думала, что это все игры ее подсознания. Что это все не реально, и ей это чудится. Что это от тревожности за всех вокруг — за Сандру, Лео, Ноэ, сестру, Илинку, Влада. Что успокоительные помогут. Что ей нужно просто начать делать дыхательные упражнения и хорошо спать по ночам. Что она с катушек съехала, сбрендила, потекла крышей. Что ей нужна помощь. Но к кому обратиться по причине «Мне кажется, в моем теле из пепла восстала другая девушка», чтобы тебя не упекли в психушку? Ведь Лайя буквально чувствует ее под кожей, когда смотрит на двухголовую тень от одного источника света. Она чувствует, как хочет разодрать себя изнутри, и не может понять, когда она успела пустить эту кобру себе в голову, откуда не вытравить? Лайя думала, что сможет мириться с наличием соседки. В конце концов, может быть, османка просто дорвалась до того, что ей при жизни было запретно — ее (Лайи? Лале?) мужчина. Пока не ослышала такой похоже непохожий голос, уговаривавший сброситься с крыши. А потом воспользоваться столовыми ножами и проверить, а насколько тонкая у нее кожа, как близко расположены сосуды. А потом… Потом османская принцесса познакомилась с Мириам. Лайе она нравилась — очень исполнительная, трудолюбивая и дружелюбная девушка, с которой было приятно вечерами поболтать за чашечкой чая. А Лале ненавидела ее короткую юбку, кудрявые волосы и лукавый взгляд. Она была собственницей. И эгоисткой. Тогда, шестьсот лет ни Аслан, ни Влад этого не видели — хатун очень успешно прятала свои эмоции за маской света и общей за-ме-ча-тель-но-сти. Но от хозяйки тела, которым ты «завладела», мысли не скроешь, да, Лале? А эмоции твои окрашены зеленым, глубоко болотным чувством ревности, всепоглощающей и беспощадной. Лайя подняла взгляд на отражение, уставшившись глаза в глаза своему маленькому ручному (ли?) монстру — доппельгангеру. Бёрнелл читала где-то, что увидеть злобного близнеца во многих культурах не считалось доброй приметой. И, видя, как в отражении с ухмылкой Лайя-Лале дрожащей рукой поднесла пистолет к виску, почувствовав на коже холод металла, она наконец-то поняла, почему. Одна не сможет жить, пока есть вторая. Выстрел.