forgive me?

***

Сон был таким глубоким, тёмным и мрачным, что выбираться из него совсем не было сил. Клаустрофобы и никтофобы точно бы поняли весь ужас данной проблемы. Стены выстроенного сновидения давили, будто тело запихнули в маленькую коробку и сели сверху, не давая выбраться. Даже вытянутой вперёд руки не было видно, а так хотелось чего-нибудь коснуться, но пальцы хватали лишь воздух. Хреново, так и с ума сойти можно. На задворках сознания послышались крики, и пришлось обернуться. Перед глазами всё ещё стояла непроглядная тьма, но вдалеке что-то мерцало. От этого мелкого свечения жгло глаза, но отвернуться не получалось. Приходилось терпеть и зачем-то идти в его сторону. На полпути к странному явлению ноги пронзила адская боль. Будто ножи воткнули в бёдра и медленно сдвигали их вниз, проходясь по каждой выступающей мышце. Удивительно, но запаха и самой крови не было. Будто её не должно появляться при таком жутком ранении. Несмотря на раздирающие тело ощущения, приходилось идти вперёд. Не хотелось вечно оставаться внутри этого жуткого куба. Его границы стали мелко подсвечиваться, и стало понятно, почему всё сдавливало. Теперь заболело сердце и лёгкие. В них поочередно, будто выпустили целую обойму из пулемёта. Пришлось, гулко кашляя, дышать остатками в клочья разодранных органов. Руки на удивление, совсем не дрожали, будто ничего и не произошло. Это единственное явление, которое помогало определить, что это не явь. Наконец свечение заполнило собой всё пустое пространство, и можно было подойти к нему вплотную. От него исходило ласкающее мягкое тепло, хотя оно и жалило одновременно. Где-то в глубине него вспыхнул синий огонёк. Грудь сразу сдавило от нахлынувших чувств. Непередаваемая боль пронзила голову, вынуждая беззвучно кричать из-за уже сорванных голосовых связок. Всё сузилось до пляшущего огонька, и захотелось его коснуться. Почти ослепшие глаза разглядели появляющиеся и сразу исчезающие ожоги на кончиках пальцев. Пламя одновременно дарило и забирало. Вот только его не хотелось залить водой, наоборот — его нужно было приласкать, защитить, оберегать и дарить…любовь? Эйден… Эйден…вот на него это было похоже. Руки сами потянулись вперёд, но огонь вспыхнул и опалил их. Нужно… Хакон очнулся, гулко кашляя в прижатый к губам кулак. Глаза ещё не привыкли к яркому свету, и он буквально на несколько секунд ослеп. Всё тело болело, в особенности лицо. Из груди неосознанно вырвался стон, стоило коснуться перевязанного бока. Пальцы почти не гнулись из-за намотанных на них бинтов, а руки дрожали, как после пьянки. Горло было сухое, и его раздирало от жажды, но никакой воды рядом не обнаружилось. Пришлось встать и ориентироваться в незнакомой обстановке. На обшарпанном столе нашлась полупустая бутылка. Пришлось осушить её полностью, чтобы не упасть в обморок от головокружения. Входная дверь противно скрипнула, и захотелось подойти к ней. Она оказалась незакрытой, поэтому Хакон решил выглянуть наружу. Прямо у края крыши, совсем недалеко от него, стоял Эйден. По его спине было видно, как он напряжён и, судя по всему, в отвратительном расположении духа. Даже не обернулся, когда бегун сделал робкий шаг в его сторону, хотя по дрогнувшему плечу было видно, что он всё заметил.       — Вернись обратно, Хакон, я не хочу тебя сейчас видеть и слышать. Этот рычащий, рассерженный, с нотками приказности голос, мужчина совершенно не узнавал. Его пробрала дрожь, и колени неосознанно подогнулись. Он слишком резко вдохнул уличный воздух, из-за чего снова закашлялся. Лёгкие всё ещё были полны гари, и они отказывались нормально работать. Всё же он слишком долго провалялся на полу той злополучной церкви, и дым от костров благоприятно на организм не действовал. В глазах помутнело, а внезапно ослабевшая рука не успела схватиться за дверной косяк. Пилигрим резко обернулся, услышав судорожный кашель и звуки падения. Как бы он не хотел сейчас приближаться к Хакону, всё равно пришлось помочь ему дойти до кровати. Грудь раздирало от злости, а сердце дрожало от обиды, но ладони сами тянулись к чужому лицу, проверяя состояние бегуна. Им определённо стоило поговорить или, наконец, уже убить слабейшего. Только собственными руками, не приходя к помощи посредников в виде миротворцев, Лоан, ренегатов или Вальца. Они сами разберутся во всём этом дерьме. Из прокушенной губы Хакона потекла кровь, и пришлось стирать её краем рукава. Далеко не гигиенично, но бинтов или чистой марли больше не было. Мужчина зажмурился от боли и Эйдену захотелось ему врезать. Вместо этого он просто толкнул его на подушки, не позволив удариться головой. Не хватало потом ещё там зашивать. Ветер ворвался в убежище, распахнув так и незапертую дверь. Стало свежо, прохладно и запахло подступающей осенью. На полу уже кружилось несколько случайно попавших в поток ещё зелёных листьев. Пилигрим отвлёкся от бегуна и постарался переключить внимание на их танец. Так ему меньше хотелось разбить костяшки о чужое лицо. Зачем он вообще притащил к себе домой того, кого ненавидит и одновременно хочет попросить остаться рядом? Хотя бы дружить, хотя бы общаться. Без этого хриплого, вечно язвительного и «раздражающего» голоса было уже невыносимо. Может, только поэтому не нанёс финальный удар? Слишком странные причины и доводы, но уже ничего не изменить. Наверное. Следовало вообще сдать его бывшей или передать миротворцам, как подарок перед уходом из Вилледора. Хакон прикрыл будто горящие изнутри веки и пожалел, что не мог отключиться по щелчку пальцев. Близость Эйдена и его бедро обжигали те части тела, которого касались. От этого болела грудная клетка, и её будто разрывало на куски. Будто по одному ребру выдиралось тисками, а потом его же обратно вкручивали, специально промахиваясь и попадая по сердцу. Иначе было не объяснить происходившие внутри ощущения. Хотелось закрыть уши подушкой, чтобы не слышать тихий скрип чужих зубов, треск сжимаемой в пальцах ткани и далёкий вой кусак. Они даже днём не могли стоять и существовать спокойно. Пилигрим молчал и не уходил — и от этого становилось ещё хуже. Кровь медленно стекала из рассечённой брови, но бегун ни сказал и слова. Видимо, из-за активного моргания он содрал только подсохшую корочку. Мужчина даже не попытался вытереть алую дорожку, стекающую по лицу. Даже двигаться хоть как-то не хотел, чтобы не нарушить и так напряжённую атмосферу. Следовало бы утолить жажду, но Хакон не решался и слова сказать. Он просто смотрел на вновь напряжённую спину и считал каждую видимую ему царапину. Поднявшаяся от ветра пыль прервала его анализ, заставив судорожно сжаться от неконтролируемого кашля. Эйден резко мазнул холодным взглядом по нему и поднялся. Буквально через минуту в свободную руку бегуна ткнулась прохладная бутылка. Вода спасла ситуацию, и уже не так сильно хотелось вырвать лёгкие из груди. Немного жидкости попало мимо рта, и теперь часть футболки была довольно влажной. Следовало бы переодеться, но так ткань хоть немного охлаждала горячую кожу.       — Я оставлю на столе еду, так что только попробуй не поесть. Мне не нужен тут труп «предателя». Не дожидаясь ответа, пилигрим вышел на улицу, захлопывая и запирая дверь. Так он показывал, что никуда без отмычки Хакон не денется. Липкого страха, как во сне от замкнутого пространства не появилось, зато возникло ощущение безопасности. Эйден хоть и рычал на него пару минут назад, но во взгляде и движениях точно читались совсем другие чувства. Он боялся, что, выйдя в таком состоянии на улицу бегун, точно дальше пары кварталов не пройдёт. Дикий зверь, защищающий своего хозяина… Желудок противно заурчал, напоминая, что пора закинуть в него хоть что-нибудь. Пришлось идти на попятную, хотя есть совершенно не хотелось. Превозмогая боль в не слушающихся пальцах, Хакон помыл тарелки и вернулся к кровати. Хотелось придумать хотя бы тему для разговора с Эйденом, но мозг упорно отказывался работать. На одном из стульев одиноко висела толстовка пилигрима, и, совершенно не задумываясь о последствиях, мужчина взял её к себе. Прижимая к груди мягкую ткань, он уткнулся носом в капюшон и вдохнул еле уловимый аромат. Эйден всегда использовал одно и тоже мыло с дурацкой отдушкой, поэтому его было легко узнать. Где-то в глубине убежища скрипнул рассыхающийся от влаги шкаф, но Хакон уже спал и не слышал этот резкий звук. Пилигрим вернулся поздно ночью, весь обляпанный с ног до головы кровью заражённых. Он с трудом улизнул от одного настойчивого крикуна и теперь приводил в порядок выдохшуюся дыхательную систему. Хотелось включить дополнительный свет, но Эйден вовремя вспомнил, что сейчас не один. Рука замерла в каких-то десять сантиметрах от чужого плеча. Парень даже не заметил, когда успел подойти так близко к собственной кровати. Сейчас ему она казалась чужой и на удивление холодной, хотя на ней кое-кто лежал. Простыни немного сбились, а одеяло наполовину лежало на полу. Именно в тот момент, когда Эйден его поправлял, то заметил скромную деталь собственного гардероба. Сжимал челюсти до болезненного щелчка за этот день он уже не в первый раз. Хотелось забрать её, но стоило потянуть на себя рукав, как Хакон болезненно всхлипнул во сне — пришлось уступить. Из-за этого пришлось искать другую чистую одежду, чтобы, наконец помыться. Полуголым расхаживать пилигрим не планировал. Стоило избавиться от неприятного запаха и другой гадости, как захотелось хоть что-то съесть. Впервые за два или три дня в желудок опустилось хоть что-то, отдалённо напоминающее еду. Даже язычки газового пламени выглядели сегодня веселее, чем когда готовился перекус для бегуна. Чайник был оперативно снят с плиты, буквально за секунду до протяжного свиста. Всё же будить спящего не планировалось. Запах свежезаваренного пустырника и других трав успокаивал даже до его приёма внутрь. Стоило давно начать пить такие отвары, может, нервная система меньше бы сбоила. Хотя ей сейчас только хороший психолог бы помог. Хотелось спать, но глаза упрямо цеплялись за сжавшегося в непонятный комок Хакона. Нужно было сделать перевязку, но желания вставать с нагретого места не возникало. Эйден не считал себя эгоистом, но сейчас желал, чтобы не он один страдал до утра.

***

Хакон не знал, что делать, — сдохнуть сразу или подождать, пока на него обратят внимание. Прошла неделя, а они всё так и не поговорили. Эйден приближался к нему, только чтобы сделать перевязку и не более того. Больше двух фраз из его рта выбить было сложно, поэтому проще было отмалчиваться. Одна из ран начала гноиться, да и дошло до того, что у мужчины поднялась температура. Пилигриму пришлось срочно искать врача и консультироваться у него. После нескольких проб с лекарствами он нашёл нужное и даже заново перешил повреждение. Теперь можно было не беспокоиться о возможном лёгком заражении или сепсисе. Общение после этого инцидента повысилось на несколько процентов так точно. У Эйдена будто что-то сломалось внутри, когда он несколько дней бегал вокруг тяжело дышащего и лихорадочного мужчины. Судя по анамнезу, переданному ему знакомым врачом, всё могло закончиться плохо. Пилигрим расплакался от облегчения, когда всё наладилось. Он не для того вытащил Хакона из полной задницы, которую он сам создал для себя любимого, чтобы позволить ему так глупо умереть. Дошло даже до того, что случайно извинился за пролитый на пол кофе. Хотел отдать, а ладонь случайно дрогнула. Видимо, нервные тики будут преследовать до конца жизни. Прошло две недели, но они так и не решились поговорить. Больше двух или трёх предложений в день не получалось сказать. Всё же после первых пары дней это был большой прогресс. Хотя эти мелкие переброски словами касались только рутины и ничего более. Эйден не знал, с чего начать, а Хакон просто боялся упомянуть не то имя. Он не хотел лишний раз злить или расстраивать парня.       — Пожалуйста, давай поговорим.       — Заткнись, Хакон, я пытаюсь сделать тебе перевязку, — бегун в очередной раз почувствовал, как сердце предательски заныло от боли. Он не думал, что когда-нибудь будет ненавидеть собственное имя. Пилигрим уже и забыл, когда в последний раз его называли «малышом» или хотя бы по имени. Хакон будто избегал привычных для себя слов, тщательно анализируя каждую свою фразу. Один раз уже навредил оружием, а теперь боялся ранить вслух. Это раздражало, бесило, но в какой-то степени хотелось поблагодарить за сдержанность. Бессонница преследовала парня уже несколько дней, и из-за этого пришлось стать свидетелем чужих ночных кошмаров. Пару раз ему приходилось будить мужчину, потому что он, не контролируя себя, разодрал только начавшие заживать раны на руках и груди. Страшное зрелище, особенно когда на тебя смотрит пара испуганных и ничего не понимающих глаз, а чужие ладони оставляют пятна крови на одежде. Прошло две с половиной недели, и ничего не изменилось. Хакон стал хуже спать, и иногда ему казалось, что начинает видеть галлюцинации. У Эйдена существенно увеличились мешки под глазами, что даже Барни бы позавидовал со своим «макияжем». Его даже пару раз стошнило только что съеденным ужином, но это быстро прекратилось. Так больше продолжаться не могло. Бегун это прекрасно понимал и хотел разорвать порочный треугольник их внутренних отношений (друзья? враги? партнёры по заданиям?). Парень ни разу с момента его «проживания» в убежище не спал на кровати. Её он предоставил восстанавливающемуся после их драки Хакону. Сам же ночевал всегда дома, но только на стуле. Его он ставил спинкой к входной двери, а головой облокачивался на её деревянную поверхность. Так, видимо, хотел не пропустить момент побега, но ещё ни разу попыток не было. На двадцатый день Хакон проснулся глубокой ночью и, наконец, решился на перемены. Он тихо встал и, прислушиваясь к каждому своему шагу и шороху, присел на пол рядом с ногами пилигрима. Эйден, вопреки его ожиданиям, даже не шевельнулся. Разве что только нервно дёрнул рукой во сне. Бегун нежно огладил, заметно схуднувшие бёдра и положил свою голову на его колени. Сон навалился сразу же, будто только этого и ждал. Следовало давно сменить место дислокации и, наконец, спать на горизонтальной поверхности. Спина за ночь стала будто деревянная, и от этого хотелось завыть. Шея точно при поворотах будет болеть, и придется снова делать компрессы. Открывать глаза не хотелось, а всё из-за горячего дыхания, приятно обволакивающего замерзшие колени. На такую выходку сил злиться совсем не было, тем более от неё приятно сводило в груди. Видимо, пришла пора что-то менять.       — Хакон, что ты делаешь? — слова давались пилигриму с трудом, но он не мог больше притворяться. Рука бессознательно поднялась и слепо нашарила чужую макушку. Пальцы сразу же вплелись в заметно отросшие волосы и легонько за них потянули.       — Я…просто хотел побыть рядом с тобой, — голос Хакона на долю секунды дрогнул, когда его слишком сильно дёрнули за прядь. Мужчина чувствовал, как его затёкшие ноги заныли от напряжения, но всё же остался сидеть в той же неудобной позе. Не хотелось рушить такой редкий спокойный момент.       — Как бы не хотелось это признавать, но я скучаю по тебе. Хоть ты и каждый день здесь находишься, хотя я и касаюсь тебя во время перевязки — мне мало. Ты сделал мне больно, предал, оставил кучу синяков, но я прощаю тебя. Всё потому что привык, разрешил влезть в моё личное пространство, а может потому что…       — Я люблю тебя, — после слов бегуна Эйден всхлипнул и расплакался. Его трясло от нахлынувших эмоций и он просто не смог сдержаться. И так выговорился впервые за столько дней угрюмого молчания. Хакон с трудом выпрямился и, придерживаясь за спинку стула, наклонился вперёд, чтобы обнять. Пилигрим всё также не открывая глаз прижался к нему и спрятал мокрое лицо в домашней футболке мужчины. Приятное тепло окутало с ног до головы и захотелось в нём раствориться. Чужое колено упёрлось в сидение между его разведённых бёдер и мысли Эйдена уплыли не в ту сторону.       — Тебе пока придётся подождать с ответом, — парень чётко увидел, как Хакон довольно улыбается, хоть и не видел его лица. Самое главное, что он донёс мучавшую его мысль и ладно.

***

Проживать вместе после той сентиментальной сценки стало гораздо легче. Даже складывалось ощущение, что гематомы стали заживать гораздо быстрее. В любом случае, спустя неделю стали заметны первые результаты — пропала бессоница, появился маломальский аппетит, и еда снова стала приносить удовольствие, уменьшились мешки под глазами, да и цвет лица больше не принимал трупный оттенок. Тогда же Эйден впервые в жизни поцеловал мужчину. Девушки у него были, поэтому опыт имелся, но ощущения в разы отличались от его попыток из прошлого. Всё же у его партнёрш не было щетины и мускулистого тела, которое вжимало его в стену прямо рядом с входной дверью. Хакон тормозил и дальше поцелуев не заходил. Да, они были хороши. Да, от них сводило всё в груди. Да, от них подгибались колени, как бы клишированно это не звучало. Вот только его «робость» уже подбешивала. Пилигрим, конечно, был рад, что у них всё со скрипом налаживается, но не хватало чего-то нового. Парень не хотел, чтобы его личная жизнь в его-то возрасте застряла на таком целомудренном моменте и покрылась мхом. Они уже чуть больше двух недель были вместе и всё ещё по ночам просто спали. Не больше и не меньше. Благо хоть обнимались во сне и на том спасибо. Молодой организм требовал чего погорячее, а мужчина, видимо всё ещё боялся сделать лишний шаг. Его всё ещё кошмарило, благо, сейчас чуть меньше, чем месяц назад. Эйден раскрутил Хакона на засосы и был доволен, когда их стало больше. Вот только находить радости в мелочах он не собирался.       — Если будешь дальше меня мариновать, то будешь спать на улице, — Пилигрим выставил своему бегуну такой ультиматум и ждал развития событий. Дают бери…так что тупить. Проявления инициативы парень не дождался, поэтому решил взять всё в свои руки. План он как обычно не составлял, решив сымпровизировать на ходу. Зажимать Хакона в какой-то подворотне прямо на улице — это точно гениальная идея. В убежище он не ловился и будто увиливал от свалившейся на него «отвественности». Хотя сам до их так называемой ссоры частенько подкатывал и откровенно флиртовал. И это Эйден понял только лишь недавно, когда сам стал проявлять активность. Пришлось признать, что нужно научиться понимать такие явные намёки. Хакон застонал, прикрыв себе рот рукой, стоило всего лишь пробежаться влажными поцелуями по уже призывно откинутой шее. Пришлось прикрыть его затылок ладонью, чтобы не убился о камень.       — Малыш, ты чего творишь? — бегун буквально подавился своими словами стоило парню запечатлеть довольно крупный засос прямо над кадыком. Оставалось только гадать, где он набрался храбрости, наглости и такого опыта. Эйден же еле сдерживал дрожь в руках и буквально отключил мозг. Ему не хотелось признаваться своему партнёру, что он действует буквально на эмоциях и по руководству бушующих гормонов. Ладони потели от напряжённых до предела нервов, но поцелуи всё ещё были уверенными. Мужчина неосознанно прижался ближе к пилигриму, забив вообще на все правила приличия. Он практически сразу капитулировал, когда осознал, что у него встало буквально после первых двух засосов. Видимо, страх быть пойманными завёл его. Таким уже точно никогда не занимался, так как обычно ограничивался хотя бы подсобкой в клубе. Из глаз посыпались первые звёзды стоило Эйдену развести чужие ноги чуть шире. Его колено совершенно ненавязчиво проехалось по стояку, выбив из старшего ещё несколько стонов. Хакон до побеления костяшек сжал плечи парня и попытался перехватить доминирование. Пилигрим буквально вылизал и искусал практически всю нежную кожу шеи. Ему было сложно остановиться, и даже рыки из соседней подворотни не отвлекали. Не здесь же тусуются.       — Нравится? — спросил бегун Эйдена, когда тот на секунду отстранился, чтобы взглянуть на свои труды.       — Очень… Ты выглядишь довольно сексуально…для своего возраста.       — Ну спасибо, малыш, так ты сейчас весь настрой собьёшь.       — Неа, я хочу тебя, а ты меня. Так что всё схвачено. Эйден немного коварно улыбнулся и всё же гораздо нежнее в этот раз поцеловался. Он, конечно, не пубертатный подросток, но уже был на грани. Да и Хакон, судя по сбивчивому дыханию и дрожащим бёдрам, тоже. Парень никогда бы не подумал, что мог кого-то довести до такого состояния — расфокусированный взгляд и заплетающийся от стонов голос. Смазка, которую утром положили в карман ветровки, дождалась своего момента. Пилигрим не хотел вспоминать, как и каким образом он её приобретал. У него тогда уши почти сгорели от стыда. Всё же не каждый день сексом занимался и забыл, как смущающе просить или покупать такие вещи. Хакон смирился со своей позицией и даже без тихой просьбы развернулся спиной к Эйдену. Тот оценил этот порыв и прижался к загривку уже опухшими губами. Они всё же немного затянули с «прелюдией» вот и пришлось расплачиваться. Дико смущаясь, хотя куда уж больше, пилигрим прикусил чужую мочку и начал подготовку.       — Если что-то заклинит, то тебе придётся меня тащить на руках, — бегун так хотел отвлечься от странных и немного болезненных ощущений. Пришлось даже прогнуться в пояснице, чтобы пальцы легче входили. Эйден делал всё поспешно, небрежно и даже как-то грубовато, но никто не жаловался. Их первый раз и так случился на улице, так что нежничать в данной ситуации уже было бы странно. Главное, что всем нравилось, и до травм ненужных пока не доходило. Пальцы соскальзывали с холодного камня, но приходилось держаться за такую единственную опору. Так начинаешь ценить убогие, но всё же кровати в убежище и «Рыбьем глазе». Сейчас оголённую кожу, довольно серьёзно охлаждал гуляющий между домов ветер и горячая ладонь на бедре создавала резкий контраст. Угораздило же влюбиться в такого неординарного парня. Такими темпами они опробуют кучу мест в несчастном Вилледоре. Хотя, может, вся смелость закончится на одном разе. Кто знает…кто знает… В очередной раз Хакон отвлекал себя плавающими мыслями в почти отключившейся голове. Пришлось призывно двинуть бёдрами, иначе был шанс, что они сменятся ролями. Надоело созерцать кирпичи и не получать толком удовольствия. Эйден рвано выдохнул в затылок бегуна и, наконец, вошёл внутрь. Боже, он не думал, что это будет так хорошо. Пришлось привести в порядок дыхательную систему иначе был риск кончить раньше времени. Смазки он не пожалел, поэтому двигаться было довольно легко и почти безболезненно для мужчины.       — Малыш, теперь ты меня маринуешь, — Хакон откинул голову на чужое плечо, давая добро на всё что угодно. Долго думать Эйден не стал. Внутри было так горячо и узко одновременно, что хотелось сжать до синяков чужие бёдра и не останавливаться. В принципе это он и сделал. Резкими и короткими движениями пилигрим вбивался внутрь желанного тела, совершенно себя не контролируя. Пару минут назад спустил всю свою сущность с тормозов и теперь по настоящему наслаждался процессом. Внутренний зверь просил крови, и пришлось ему поддаться. Эйден пустил в ход зубы, и на чуть оголённом плече появилась довольно крупная метка. Хакон не ожидал такой подставы, поэтому кончил, даже не прикоснувшись к себе. Можно было бы смутиться, но член встал практически сразу же. Будто ничего и не произошло.       — Ты такой горячий, что я голову теряю, — Эйден прошептал эти слова в такое же алое, как у него ухо и смутился. Снова. Ему пора научиться принимать собственные желания. Пришлось на секунду дать Хакону немного развернуться, чтобы перехватить такой нужный в данный момент поцелуй. Судя по его затуманенным глазам, всё шло хорошо. Он даже не подкалывал, видимо, совсем отключив язык, а это уже звоночек. Ладони скользили по влажной от пота спине, но ими всё ещё было удобно, если что хвататься за талию. Было приятно чувствовать, как под пальцами двигаются крепкие мышцы. Это доставляло двойное удовольствие вкупе с тем, что было ниже пояса. Долго всё же долго продержаться не получилось, и Эйден после нескольких довольно грубых фрикций вышел, кончая на дрожащую поясницу. Тяжело дыша, он оставил влажный поцелуй солёной коже и, вытащив специально подготовленный платок, убрал свою сперму. Пришлось помогать Хакону одеться, потому что он всё ещё не мог прийти себя.       — Теперь я полностью прощён? — у бегуна остались силы на вопросы и пришлось на них отвечать.       — Думаю да, но посмотрим на твои действия в дальнейшем. Эйдена в ответочку прижали к ещё теплой стене и заткнули поцелуем. Хотя бы на этот миг мужчине хотелось побыть в доминирующей позиции. Ноги всё ещё подкашивались после оргазма, но голова была на удивление ясной. Всё же ему понравилось, но в следующий раз они займутся сексом в помещении. Сейчас же придётся стирать одежду и обрабатывать подбородок. Ладони Хакон ещё успел спасти, но своей бородкой он хорошо так проехался по недоброжелательному к нему камню. Пилигрим его простил на сто процентов и это главное, а как он это заслужил, уже не важно.