Impractically Inevitable

      У Гермионы имелись слова для того, кто изобрел стринги. Грубые слова, нецензурные слова и, вопреки распространенному мнению, она знала их немало, потому что клочку ворсистого кружева не место между булками ее задницы.       Она поерзала на диване, болезненно морщась. Эта полоска кружева проникала в места, которые не были исследованы уже… ну, в общем, это была небольшая сухость, которая заставила ее облачиться в обтягивающее платье и клочок невыносимой зубной нити, выдававшей себя за трусики.       Если пытка нижним бельем была недостаточной, то над камином ее донимали часы.       Половина восьмого…       Она четырежды перепроверила дату в своем ежедневнике и на всякий случай сотворила Темпус.       Девять долгих курантов…       Она стащила с себя каблуки. Дурацкие туфли все равно жмут пальцы.       Половина десятого…       Почувствовав привкус меди, она прекратила жевать губу.       Одиннадцать пятнадцать.       Гермиона знала, что так будет лучше, но она цеплялась за крошечный кусочек надежды, что сегодня, в эту ночь, все будет по-другому. Она наденет это платье с этими богом забытыми трусиками самого ужасного оранжевого цвета (оранжевого оттенка Пушек Педдл), и Рон взглянет на нее, и увидит её. Как раньше, посмотрит на неё с тем блеском в глазах, который обещал сорвать с неё одежду и бросить на диван, и… что ж, иногда этот взгляд помогал… почти помогал. Дело в том, что он пытался. Раньше пытался. Раньше он заботился о ней настолько, что целовал ее так, как будто хотел этого, прикасался к ней так, как будто жаждал ее, и, возможно, он не всегда добивался ее, но он хотел ее. А теперь…       Теперь у нее была натертая задница от дурацкого нижнего белья, урчание в животе из-за пропущенного ужина, и пустое чувство в груди, которое было едва ли не хуже, чем все оттенки гнева и грусти, которые она пережила за три с лишним часа, прошедшие с тех пор, как Рон должен был приехать домой, чтобы забрать ее на свидание. Свидание в честь их двухлетней годовщины в новом ресторане на Косой Аллее, столик в котором нужно было заказывать на несколько недель вперёд. Два года поцелуев и прикосновений, которые за последние шесть месяцев превратились в обычную миссионерскую позу два раза в неделю, а в последнее время — всего один, всегда в темноте, изредка доводя Рона до скудного оргазма, если он протягивал руку между их телами.       — Ты что, не можешь себя поласкать? — спросил он, а его щеки раскраснелись от смущения и напряжения. -У тебя это получается лучше, чем у меня.       Да, у нее это получалось лучше, чем у него, но он никогда не станет лучше, если не попытается.       И разве не к этому сводились все их проблемы? Его отсутствие попыток? Достаточно заботы, чтобы попробовать?       Она не ненавидела Рона, Боже, нет. Она не хотела избить его до полусмерти или создать у него фурункулы в неудобных местах. Она любила его, она всё ещё любила его, но могла только до тех пор, пока была способна выкладываться, выкладываться сверх меры, чтобы компенсировать дистанцию и усилия, которые Рон не прилагал.       Но, опять же, она тоже не была полностью безупречна. Разве не она создала прецедент много лет назад? Помогая ему с заданиями и эссе? Ладно, возможно, не стоит перекладывать вину за его недостатки на себя, но она могла пресечь это в зародыше еще давно, могла поставить точку и определить, с чем она будет согласна, а с чем нет. Она не сделала этого, а должна была сделать, но, конечно, он вел себя наилучшим образом, когда они только начали встречаться. Его старые дурные привычки медленно возвращались, но каким скользким был этот путь. Такие мелочи, как его неспособность вытереть раковину после бритья или нежелание слушать, когда она говорила о работе, превратились в снежный ком и стали слишком большими проблемами, чтобы их решать, слишком большими, чтобы от них отмахнуться.       Ей пришлось потратить не только три часа, сидя на диване в ожидании Рона, но и гораздо, гораздо больше времени. Она чувствовала это всем нутром, но игнорировала, надеялась вопреки разуму, и вот она здесь, уже не ждет возвращения Рона, чтобы пойти на свидание, а ждет его возвращения, чтобы она могла…       Входная дверь открылась, и Рон осторожно проскользнул внутрь, одновременно что-то напевая… Мерлин. Насвистывая веселую мелодию, он закрыл дверь и вылез из ботинок, слегка споткнувшись, пока поворачивался, голубые глаза расширились, когда он заметил ее на диване.       — Ты еще не спишь. — Он одарил ее медленной, пьяной ухмылкой. Боже, эта дурацкая чертова ухмылка, от которой у нее раньше тряслись коленки, теперь только заставляла ее грудь болезненно вздыматься.       Тяжелыми шагами Рон прошел половину пути до дивана и остановился, сузив глаза.       — Для чего ты так нарядилась?       Конечно, он даже не вспомнил об этом. Рон не был жестоким. Он не намеренно ее обижал. Он был забывчив, небрежен. Возможно, это было даже хуже, потому что, как он не мог заставить её уйти, так же он не мог вспомнить об их годовщине… или о её праздничном ужине в честь повышения… или о её дне рождения.       Если бы все было иначе, если бы она когда-нибудь выпустила все накопившиеся в ней разочарования, возможно, они бы накричали друг на друга, и эта ярость могла бы зажечь что-то, что могло бы дать жар, злой секс и царапины на его спине, синяки на ее бедрах и распухшие губы для них обоих. Страсть, затем секс с макияжем, за которым последовали перемены.       Но и она вела себя наилучшим образом. Всегда была так осторожна, чтобы не начать ссору, сдержать естественное желание подтолкнуть его к тому, чтобы он стал лучше, чтобы он старался больше, чтобы… ну, Рон называл это придирками. Боже, разве ей не повезло, что она жива и у нее есть Рон, который впервые захотел ее, когда она захотела его? Не для упущенного шанса на счастье погибло столько ее друзей. Жизнь была слишком коротка, чтобы беспокоиться о мелочах, о забывчивости Рона, о том, что он оставил свои носки валяться где попало, о том, что он не всегда заставляет ее кончить. Она была жива и любила своего лучшего друга, который тоже был жив, и он тоже любил её, и разве этого не достаточно?       Рон прижал кулак ко рту, едва сдерживая отрыжку.       — Где ты был? — спросила она, уклоняясь от его вопроса.       Он снял куртку и позволил ей упасть на пол лужицей, несомненно, забытой, как только она соскользнула с его запястий.       — В Дырявом Котле. Шеймус выиграл первый раунд, а потом Маклагген. Ты же знаешь, какой он засранец, должен был всех переплюнуть. Он начал нести всякую чушь о том, что умеет обращаться с выпивкой лучше всех нас. Один раунд превратился в два… — Рон разразился смехом. — Потерял немного счет времени. Ты понимаешь, как это бывает.       Она глубоко вздохнула и кивнула.       — Понятно.       Рон наклонил голову.       — Ты хорошо выглядишь. Хотя для Министерства немного перебор, а?       Он демонстративно указал на свою грудь, его брови взметнулись вверх и вниз.       Гермиона прикусила внутреннюю сторону щеки. Она не сорвется. Она не будет кричать. Она не станет показывать пальцем или обвинять, даже если все было написано на стене.       — Сегодня пятница, — сказала она.       Он медленно кивнул.       — Верно.       Как будто разговариваешь с кирпичной стеной.       — Пятница восьмое, Рон.       Рон потер межбровье и вздохнул.       — Ты говоришь загадками, Миона.       Он действительно не знал. Было ли это хуже или лучше?       Комок в горле говорил о том, что это плохо, независимо от ситуации.       — Наша годовщина, — часы пробили. — Была нашей годовщиной.       Его глаза расширились, губы приоткрылись.       — О, черт. — в два шага он преодолел пространство между ними. Рон рухнул на подушку рядом с ней и взял ее правую руку в свою. Его ладони были слегка влажными, когда он сжимал ее пальцы. — Я такой мерзавец.       Он улыбнулся одним уголком рта и… Боги, она не заплачет. Она отказывалась. Если она заплачет, Рон обнимет ее, а если он обнимет ее, она проглотит все слова, которые ей нужно будет сказать, и они окажутся там, где были раньше, застряв в этой ужасной ситуации, когда ни один из них не был по-настоящему счастлив, но ни один не хотел причинять боль другому, прекращая отношения, вместо этого задерживаясь в этом безопасном пространстве, лимбе. Если бы она не переборола себя, то однажды Рон поддался бы давлению своей матери и сделал бы предложение, а она согласилась, потому что почему бы и нет? Но причина не была достаточно веской, как и тот факт, что они оба были живы, в то время как другие нет. Они не вели войну и не побеждали, чтобы быть в безопасности.       — Прости, — повторил Рон. — Мы сходим куда-нибудь завтра, хорошо? Я заглажу свою вину, обещаю.       Однажды, когда Рон наконец-то подрастет, он сделает кого-то очень счастливым. Но этим кем-то будет не она.       — Рон. — У нее щипало глаза, а в носу покалывало. Нет, нет, нет. Она не могла заплакать.       Он покачал головой, широко раскрыв глаза, влажные и вдруг такие ясные, поразительно трезвые. Он сжал ее руку, его хватка была отчаянной, цепкой.       — Миона.       — Пожалуйста, не заставляй меня говорить это.               Ее нижняя губа дрожала, пальцы ног сгибались и разгибались, напряжение заставляло ее тело делать глупые вещи, чтобы не дать волю слезам, которые грозили пролиться.       Его челюсть выдвинулась вперед, зубы заскрипели, и она вздрогнула. Бедные зубы. Такая глупая вещь, на которой нужно было сосредоточиться. Их отношения, то, что от них еще оставалось, испускали последний вздох, а она думала о его зубах.       — Я все испортил, не так ли? — пробормотал он.       Да, это так. Но в каком-то смысле и она тоже. Пытаясь сохранить спокойствие и избежать ссор, она также избегала борьбы за это, за них. И теперь было слишком трудно, слишком поздно.       Она покачала головой.       — Ты мой лучший друг. Я люблю тебя.       Он был ее лучшим другом, и она действительно любила его. Потерять его было последним, чего она хотела, и именно поэтому это было так необходимо — закончить то, что они никогда не должны были начинать, отношения, в которых они никогда не были по-настоящему совместимы, до того, как они стали настолько горькими, что то, что действительно имело значение, уже невозможно было спасти.       Рон наклонил голову и уставился в потолок, быстро и напряженно моргая. -Этого недостаточно, так ведь?       Она сжала его руку.       Это было не так.

***

      Шесть недель.       Достаточно долго, чтобы пыль осела, верно?       Конечно, ее раны были еще немного болезненными, но в конце концов они должны были вернуться к нормальной жизни, не так ли? Или, какой бы ни была их новая норма? Если пройдет слишком много времени, это будет неловко, более неловко, чем это неизбежно должно быть, особенно если они будут превращать свою возможную встречу во что-то слишком грандиозное, пугающее.       Единственный способ преодолеть неловкость — это пройти через нее.       Было уже около шести, значит, магазин только что закрылся. Насыпав в кулак Летучий порох, Гермиона произнесла, тщательно выговаривая слова, -Ужастики Умников Уизли.       Это был тот ещё языковой приём, особенно для такого точного и привередливого способа передвижения, настолько сложного, что она даже споткнулась по прибытии.       Руки подхватили ее, прежде чем она рухнула на пол. -Спокойно. Я знаю, что я красив, но не нужно падать в обморок, Грейнджер. Или, может быть, мне лучше сказать «незнакомка»?       Если бы голос не был очевиден, то запах пороха и сахара, который был на грани жженого, стал решающим фактором.       — Фред, — его имя прозвучало с неловким придыханием, ее лицо пылало не только из-за того, что она чуть не упала. Она шагнула назад, вынуждая его отпустить ее, но не раньше, чем его руки скользнули по ее рукам и ненадолго сжали пальцы. Она прочистила горло. — Спасибо.       Фред поднял руку и потянул за мочку левого уха.       — Один в один.       Даже если бы Джордж не потерял ухо, она бы смогла их различить. Всегда различала, и всегда будет. Это действовало им на нервы, их способность обмануть кого угодно, включая мать, но только не ее. Когда на нее давили, она придумывала какую-нибудь ерунду о том, что другие не обращают достаточно внимания на мельчайшие различия, но это была не совсем ложь. Были небольшие различия в их внешности, которые она заметила за эти годы, такие мелочи, как-то, что у Джорджа была лишняя веснушка возле левого глаза, а у Фреда — возле нижней губы.       Однако она не говорила, что именно Фред, всегда Фред и только Фред, одной лишь улыбкой, одним лишь взглядом мог заставить ее желудок совершить глупое и невозможное движение — перевернуться вверх ногами и подняться к груди, одновременно угрожая вывалиться из задницы на пол.       Джордж мог ухмыляться над ней, он часто это делал, но в его глазах не было чего-то особенного, он не заставлял ее краснеть или дрожать от какой-то нелепой смеси нервов и смущения, и не заставлял ее напряженно следить за тем, как ее конечности располагаются в пространстве.       Фред прочистил горло, подняв брови. Боги, как долго она была в отключке?       — Извини. Я немного… — Она сделала абстрактный жест вокруг своей головы. — Летучий порох всегда вызывает у меня рассеянность.       Фред наклонил голову, его карие глаза изучали ее слишком внимательно. Он всегда так смотрел на нее, всегда был немного излишне проницательным. Он говорил, что для того, чтобы быть хорошим шутником, необходимо знать свое окружение и свою цель.       — Что привело тебя сегодня? — спросил он, засовывая руки в карманы своих фиолетовых брюк в полоску, которые сидели на нем просто идеально.       Точно, причина, по которой она здесь.       — Вообще-то, я пришла повидаться с Роном.       Фред качнулся назад на пятках, губы искривились в редкой хмурой гримасе. -Ты разминулась с ним. Он ушел на…       Он вздрогнул.       — На…? — спросила она.       Фред прочистил горло, высунул язык, чтобы смочить нижнюю губу, привлекая ее внимание к этой особенной веснушке.       — У него свидание.       Конечно, у него свидание. Прошло шесть недель. Может быть, ближе к концу их отношений между ними все было формально, секс был редким и нерегулярным, но шесть недель — это дольше, чем когда-либо, так что все было понятно.       Только… когда в последний раз он уходил с работы пораньше, чтобы забрать ее на свидание? Никогда?       Нет, нет, это было жестоко с ее стороны. Это хорошо, что Рон начал новую жизнь. Кто бы ни была эта новая девушка, она заслуживала этого.       — Правильно. Кто-нибудь из знакомых?       Все лицо Фреда порозовело, он нахмурил брови и скривил губы.       — Гермиона.       Это был такой странный вопрос?       — Не обижайся. Мне просто любопытно. — Она пожала плечами. Может быть, это будет кто-то хороший, кто-то стабильный и зрелый, кто поможет Рону начать новую главу в его жизни, где он не будет срывать планы или поздно приходить домой, пропахнув пабом. Кто-то, кто заставил бы его стать лучшим партнёром, потому что это точно была не она, а…       — Это Лаванда, — пробормотал Фред.       Призрачное хихиканье и сиплый Вон-Вон заставили ее желудок скрутиться.       Вот и все. Если Рон и собирался повзрослеть, то это произойдет не скоро, не с Лавандой на руках.       — Конечно, это Лаванда. — Не то, чтобы она хотела вернуть Рона, нет, конечно, нет и доброго пути, но это всегда была Лаванда. — Я должна идти.       — Что? Нет. — Фред подошел ближе и скрестил руки. —Ты уже несколько недель не заходила в магазин.       Правда…       — Ну, я думала, мне нужно побыть наедине, а потом поняла, что не хочу неловкости, и решила зайти поздороваться, но…       Его глаза сузились. -Мой брат, возможно, немного засранец и у него определенно навоз вместо мозгов, но он не единственный Уизли, который здесь работает, понимаешь?       — Тебе следует быть добрее к Джорджу. Он не такой уж плохой, — пошутила она.       Его губы даже не дрогнули.       — Если малыш Ронникинс был слишком глуп, чтобы понять, как ему повезло, это не значит, что мы все должны страдать из-за этого. Ты была не просто девушкой моего брата. Мы друзья, не так ли? Это не изменилось?       Ее мозг зацепился за намек на то, что Рону повезло с ней, но тут ее обдало холодным душем стыда.       — Конечно, да.       Друзья.       Она дружила с Джинни, уважала Билла, однажды позорно влюбилась в Чарли, терпела Перси, восхищаясь его трудовой этикой, а Джордж был ей как брат со всеми его шалостями и добродушными подколами. Фред никогда не вписывался ни в одну из этих категорий, ее чувства к нему были настолько запутанными, что она обычно полностью выбрасывала их из головы. Пыталась полностью отказаться от них.       Впервые с тех пор, как она споткнулась о камин, Фред усмехнулся, его шоколадные глаза вспыхнули тем загадочным светом, который отличал его от близнецов. -Рад это слышать. Значит, ты не будешь такой занудой?       — Не буду.       Фред хмыкнул, подняв руку, чтобы задумчиво погладить свой подбородок.       — Если это обещание, мы должны его выполнить.       Он протянул правую руку, пальцы игриво шевельнулись. Гермиона посмотрела на него, внимательно изучая. Она знала, что не стоит доверять даже простому рукопожатию такого озорника, как Фред Уизли. У него всегда был какой-нибудь трюк в рукаве.       — Давай. Я не кусаюсь, — подмигнул Фред. Боги, у него это хорошо получалось — подмигивать. — Где эта гриффиндорская храбрость?       Конечно, он должен был поставить под сомнение ее мужество.       Скосив глаза, она вложила свою руку в его. Ее ладонь покалывало, кожа зудела, но в этом не было ничего нового, когда она прикасалась к нему, ничего такого, из-за чего стоило бы беспокоиться больше, чем она обычно делала. -Я обещаю, что не буду избегать магазина.       Фред кивнул, но не сразу отпустил ее. Его большой палец погладил тыльную сторону ее руки один, два, три раза, и от этого трения кожи о кожу у нее по позвоночнику пробежала дрожь. Наконец он отпустил ее с улыбкой, в его глазах плясали веселые искорки.       — Хорошо. — Он хлопнул в ладоши. -Теперь, когда мы все уладили, почему бы тебе не заглянуть к нам в гости? Ты пропустила по крайней мере три новых продукта, разве тебе не известно? Да еще продукцию «Чудо-ведьмы».       — Какая жалость, — поддразнила она.       Фред поднял руку к груди в насмешливом возмущении.       — Ты делаешь мне больно. Я хочу, чтобы ты знала, что эти продукты, это блестящие… нет, гениальные инновации, которые мой удивительно красивый, если не сказать однобокий брат Джордж и я так искусно, так профессионально создали — и смело испытали сначала на себе — имеют множество применений, часть из которых даже ты можешь не только одобрить, но и получить удовольствие.       Она никогда бы этого не сказала, но ее любопытство было возбуждено. Когда дело касалось Фреда, ее интерес всегда был обострен.       — Мои извинения за то, что оскорбила твой уязвимый ум, Уизли.       Он усмехнулся.       — Как один из владельцев этого прекрасного заведения, где аллитерация используется как нельзя лучше, я это одобряю. Но ты задела мои чувства, и теперь я настаиваю, чтобы ты загладила свою вину.       — Чем?       — Видишь ли, я собирался попросить тебя остаться только для того, чтобы ознакомиться с новинками, но теперь я настаиваю, чтобы ты задержалась, чтобы выпить.       Ну…       — Думаю, я не откажусь от чашки чая.       — Не откажусь от чашки чая, — повторил Фред, снова беря ее за руку, только на этот раз сплетя их пальцы вместе, и потянул ее вглубь магазина к лестнице, ведущей в квартиру, которую они делили с Джорджем. — Ты действительно хочешь чая, Гермиона?       Между ощущением его пальцев, слегка теплых, но благословенно сухих, переплетенных с ее пальцами, и этим вопросом, заданным не по делу, они прошли половину пути вверх по лестнице, прежде чем она нашла слова.       — Может быть?       Фред рассмеялся, и, несмотря на то, что смех исходил из его груди, она могла бы поклясться, что он отразился в пальцах ее ног.       — Может быть, сказала она. Жизнь слишком коротка, чтобы не просить о том, чего мы действительно хотим, не правда ли?       Он часто упоминал об этом, о быстротечности жизни, с тех пор как его чуть не раздавило насмерть во время битвы. Он всегда обставлял это как легкую шутку, разыгрывал это как повод взять жизнь за рога или, в случае чего, устроить еще больше бед. Но эти улыбки никогда не достигали его глаз — глаз, которые выглядели слегка затравленными, но всегда очень решительными, словно это было напоминание самому себе не растрачивать попусту отпущенное ему время.       — И чего же ты хочешь, Фред? — спросила она, когда они вышли на лестничную площадку и остановились прямо перед дверью в квартиру.       — О, я? Я хочу много чего. — Его взгляд скользнул вниз, туда, где он держал ее руку. По какой-то причине у нее перехватило дыхание. — Но сейчас я думаю, что мне бы понравилось, если бы самая умная ведьма нашего времени высказала свое мнение о Всевозможных волшебных вредилках Уизли, ага?       Было ли глупо с ее стороны разочаровываться? Да. И, боги, за что? Что она хотела от него услышать? Что она хотела, чтобы он сделал? Ничего, что имело бы хоть какой-то смысл. Она не имела права думать о таких вещах, особенно о Фреде Уизли.       Вот он, просит её посмотреть его последние предложения по розыгрышам, и разве она не порвала отношения с Роном, отчасти из-за его незрелости? Так что нет, лучше пресечь эти мысли на корню.       По ее кивку Фред толкнул дверь и жестом указал на открытый дверной проем.       — После тебя.       Для квартиры, которую занимали двое мужчин, двое мужчин Уизли, ее не переставало удивлять, насколько опрятным было это место. Конечно, кое-что валялось на кофейном столике, стопка бумаг тут и там на полке, но у кого нет такой стопки? По крайней мере, на полу не валялись ни носки, ни шорты, ни полусъеденные корки пиццы и бутылки пива с маслом.       — А где Джордж? — спросила она, усаживаясь на диван после того, как проверила рукой подушку. На всякий случай.       Фред исчез за углом на кухне.       — Ушел. Свидание с Алисией.       У всех, что ли были свидания, кроме нее? И Фреда, конечно.       Невесело хмыкнув, Гермиона осмотрела стол. Коробка с Рвотными пастилками лежала на краю, несколько фиолетовых и оранжевых конфет были разбросаны по всему периметру, а в центре стола было что-то похожее на разобранное Кричащее Йо-йо. Ничего нового, насколько она могла видеть, так что Фред, должно быть, приносил продукты. Хотя, если их нужно хранить на кухне… ей это не очень нравилось.       Вот только вместо того, чтобы вернуться с новой и, возможно, улучшенной версией Забастовочных завтраков, Фред нес бутылку вина в одной руке и два бокала в другой. И не просто вино.       — Это мое любимое, — воскликнула она.       Фред поднял бутылку и с издевательским удивлением взглянул на этикетку.       — Ха, ты только посмотри на это. Какое совпадение.       Она закатила глаза.              — Фред.       По щелчку его палочки бутылка откупорилась, левитировала и опрокинулась, наполнив оба бокала, не пролив ни капли. Фред пожал плечами, не сводя глаз с бутылки, пока он расставлял все по местам. Он протянул ей бокал и наконец встретился с ней взглядом. — Я знаю, что иногда бываю внимательным.       Конечно, но это было другое. Это не было поводом для розыгрыша. Даже Рон не помнил ее любимого вина, кроме того, что оно было красным и она предпочитала его из бутылки, а не из коробки.       — Спасибо. Она сделала глоток и поставила бокал на подставку рядом с рвотными пастилками. — Так где же эти новые продукты, на которые я должна посмотреть?       — Всему свое время, — сказал он, переместившись так, чтобы опереться на быльце дивана. Его ноги были направлены в ее сторону, а сам он был настолько длинным, что даже сидя на подушке, их колени почти соприкасались. — Прошло… около месяца с тех пор, как мы разговаривали? То, что ты пытаешься сбежать отсюда, может вызвать у парня комплекс. — Фред наклонился, голос понизился до шепота. — Я ведь не воняю, правда?       Нет, он пах пряно, металлически, как порох, и сладко, как домашние конфеты, и этого сочетания было достаточно, чтобы заставить ее тяжело сглотнуть.       — Ты пахнешь просто замечательно, Фред.       В ее голосе снова появилась эта придыхательная нотка, которая заставляла ее звучать так, как будто она работала на линии телефонного секса.       — Я замечательно пахну. — Его губы дернулись, когда он потрогал кончик своего носа. — Мой нос работает, да.       Она закатила глаза.       — Твой запах… он приятный.       — Приятный, — повторил он, глядя на нее.       — В каком-то смысле. — Она кивнула, почему-то не в силах отвести взгляд.       Левый уголок его рта медленно искривился, ухмылка стала кривой, что придавало ему в целом озорной вид.       — Громкое заявление. Гермиона Грейнджер говорит, что мой запах не оскорбителен. Я предупрежу Пророк.       — Прекрати. — Никакие попытки прикусить внутреннюю сторону щеки не могли сдержать смех, бурлящий внутри нее. -Я не это имела в виду.       Фред покачал головой, его собственный смех утих, а улыбка стала тоскливой. Шесть недель — это долго. Слишком долго.       Он снова посмотрел на нее, и в его глазах появилось забавное предчувствие, словно она выпила сливочного пива, а потом съела несколько Летучих шипучек. Она потянулась за своим бокалом и сделала большой глоток.       — Полагаю, мне нужно было немного дистанцироваться. Или, может быть, я думала, это нужно ему? Нам обоим? Я не знаю, неважно.       — Ты хочешь поговорить об этом?       Она фыркнула.       — Ты действительно хочешь это услышать?       Не то чтобы она хотела сказать что-то особенно пренебрежительное, но все же сомнительно, что Фред хотел слушать ее рассказ о разрыве с его младшим братом. Даже если она не обвиняла Рона, было бы неправильно ставить Фреда в такое положение.       — Рон не узнает ничего хорошего, если это укусит его за задницу.       Она слабо рассмеялась.       — Он твой брат, Фред.       Мягкое напоминание о том, что ему не нужно принимать ее сторону. Стороны не должно быть, но если бы она была, он мог бы принять сторону своего брата. Это будет больно, но с ней все будет в порядке.       — Он мой брат, ты права, и я люблю его. Но он также придурок, и я имею право это подтвердить. — Он сделал паузу. — Не говори маме, что я это сказал, но между нами…       — Ваша мама сейчас не очень-то со мной разговаривает.       Фред поморщился и провел пальцами по волосам.       — Точно.       Для Молли были стороны, и она ясно дала понять свою.       Гермиона сделала еще один глоток вина, и теперь ее бокал был полон лишь наполовину.       — Ты знаешь, в чем проблема Рона? — спросил Фред.       — В чем?       Выстрел. Она закрыла рот рукой, расширив глаза. Она не хотела этого говорить.       Фред усмехнулся и потянулся за ее бокалом, отставив его в сторону. Он поймал ее руку и сжал пальцы, как будто это было самым естественным в мире — прикасаться к ней, хотя на самом деле это было ново. Ново и непонятно, но так приятно, что она не могла заставить себя усомниться в этом. Не вслух.       — Рону нужно повзрослеть, — сказал Фред.       Ее взгляд переместился с их соединенных пальцев на стол, заваленный кусочками незавершенных розыгрышей, конфетами, вызывающими рвоту, и баночкой Тот-Кто-Умеет-В-Кишках-Застревать. Под их ногами был магазин шуток, магазин шуток Фреда. Она прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Повзрослеть. Он хоть понял, что сказал?       — Рон не знает, чего хочет, — продолжал Фред, создавая большим пальцем на ее коже бессмысленные узоры. — А то, что у него есть он принимает как должное.       Морщина между его бровями и опущенные уголки рта говорили о разочаровании на таком уровне, на котором она никогда его не видела.       — Жизнь слишком коротка для этого, — прошептал он. — Слишком коротка, чтобы принимать тех, кого и что мы любим, как должное.       Фред никогда так не делал. На самом деле, он бросался во все, что делал, всем сердцем. Зачем делать что-то наполовину, если можно сделать это целиком? Он всегда так шутил.       Внезапно рвотные пастилки на столе и кричащее йо-йо стали не такими уж смешными. Это были розыгрыши, они должны были быть смешными, но они также были доказательством — весь магазин под их ногами был доказательством того, что Фред точно знал, чего он хочет, и он шел к этому.       У нее закружилась голова, и это не имело никакого отношения к вину.       — Рон практически ребенок. Тебе нужен…       Кто ей нужен? Она смочила губы, во рту пересохло.       — Кто-то, кто не будет воспринимать меня как должное?       Губы Фреда дрогнули, его взгляд все еще был прикован к их рукам.       — Как минимум. Тебе нужен кто-то, кто знает, как ему чертовски повезло. Тот, кто знает, чего хочет он, знает, чего хочешь ты, и знает, как тебе это дать. Кто-то, кто знает, когда нужно быть спонтанным, и когда нужно проявить немного терпения. Его взгляд остановился на ней, глаза были темными, темнее, чем обычно. — Бьюсь об заклад, Рон торопился, не так ли?       Ее лицо порозовело, щеки вспыхнули от тепла. Он действительно спрашивал, не…        — Фред.       Он хмыкнул, покачав головой.       — Дрочила, — пробормотал он себе под нос.       Квартира превратилась в ад, или, может быть, дело было в ней, в этом разговоре, в этой сюрреалистической и совершенно неуместной теме, в этом плутании вокруг признания того, что Рон не всегда доставлял ей удовольствие, и что Фреду почему-то не все равно.       Его пальцы вцепились в ее, а язык высунулся между губами и прошелся по нижней губе. Мышцы на его челюсти дернулись.       — Я бы не торопился и уж точно не стал бы принимать тебя как должное.       Ее сердце билось так сильно, так громко, что она, должно быть, ослышалась. Он не мог сказать… не мог? Это была гипотеза или…? Она покачала головой.       — Фред…       — Нет. Пожалуйста. Я хочу… нет, мне нужно это сказать. И если тебе это не нравится, мы можем притвориться, что я этого не говорил, но это не изменит того факта, что мне нужно высказаться, да? Так что вот так. Он тяжело сглотнул, его кадык заклокотал в горле. — Ты… Боги, Гермиона. — Он выдохнул, качая головой, с расширенными глазами. — Ты сводишь меня с ума, ты знаешь это? Я имею в виду, что хочу тебя, если это не очевидно. Я схожу по тебе с ума, уже слишком долго. Но, вопреки тому, что говорит Перси, я не дерьмовый брат, поэтому я держал рот на замке, стоял в стороне и наблюдал, как Рон принимает тебя как должное, и я ненавидел каждую секунду этого. Потому что ты заслуживаешь гораздо большего, и если ты позволишь мне…       Фред отстранился, глаза широко раскрылись и смотрели на нее с отчаянием.       Единственное, что удерживало ее от паники, — это рука, державшая ее. Зубы впились в нижнюю губу. Боги, что это было… как она здесь оказалась? Как она могла разговаривать с Фредом? Возможно, не было двух более непрактичных людей, и все же что-то в этом было неизбежным, странная тяга под грудью, стеснение в груди, которое она всегда игнорировала. Непрактичность и неизбежность… логическая часть ее мозга хотела сказать, что это противоречит друг другу, но разве не это и есть магия? Непрактичная, неизбежная и невероятная. И такая реальная.       — Если я позволю тебе? — спросила она.       Фред опустил подбородок, губы разжались, и он снова сглотнул. Когда он поднял глаза, они были наполнены знакомым взглядом решимости, от которого, будучи направленным на нее, перехватывало дыхание.       Свободной рукой он потянулся вверх и оттянул ее губу между зубов. Он держал свою руку там, обхватив ее челюсть, большим пальцем поглаживая нижнюю губу. — Если ты позволишь мне, я буду обращаться с тобой так, как ты этого заслуживаешь, — Его брови изогнулись, губы подрагивали. — И ты всегда будешь на первом месте, каламбурно       Это было смешно, она должна была бы рассмеяться, но в горле стоял комок, мешающий сказать хоть что-то, не говоря уже о том, что это было бы правильно.       — Фред.       Он кивнул.       —Это всегда хороший знак, когда ты можешь заставить девушку произнести твое имя. И при этом правильное имя. Хотя, в моей голове ты произнесла его громче. Прокричала его, на самом деле. Но потенциал для совершенствования — это хорошо. Это помогает парням быть скромнее.       Пытаться не улыбаться было бесполезно. Она рассмеялась и покачала головой.       — Я…я тебе нравлюсь? Я тебе нравлюсь?       Просто, чтобы было понятно.       Медленно, Фред покачал головой, заставив ее желудок сделать эту дурацкую невозможную джигу.       — Нет. То есть, нравишься! Да, но «нравлюсь» — это еще мягко сказано.       — Я тебе… действительно нравлюсь?       Он кивнул. — Да, действительно. — Фред прочистил горло и отпустил ее лицо. — Но я пойму, если ты этого не захочешь, или если это слишком рано, или слишком странно, или если ты все еще зациклена на моем брате-мудаке.       — Я…       Он покачал головой и прижал палец к ее губам. — Как я уже сказал, я не буду торопиться, и я имею в виду не только это. Он улыбнулся. — Ты знаешь, чего я хочу. И если, по счастливой случайности, ты захочешь того же, что и я, что ж, — он глубоко вздохнул, — ты знаешь, где меня найти.       — Но…       — Не надо торопиться, — настаивал Фред. Его улыбка стала немного кривой. — В отличие от Рональда, от меня не так просто избавиться, так что будь уверена, ладно? Он повернул голову и посмотрел на часы над камином. — Ты только посмотри. Уже довольно поздно.       — Фред…       Подняв ее с дивана, Фред потянул ее в сторону их личного камина и завел внутрь. Он взял в одну руку горсть пороха, а другой погладил ее по скуле. Его ухмылка была почти маниакальной, а глаза нервно метались по лицу.       — Будь уверена.       Мир закружился, и внезапно она оказалась в своей квартире, слегка закашлялась, так как комната продолжала вращаться, а она споткнулась об очаг.       Неужели это только что… Неужели это только что произошло? Неужели Фред действительно признался, что… хочет ее, только для того, чтобы… засунуть ее в камин и отправить домой? И все потому, что он думал, что она может его не хотеть? Мерлинова борода, она была разочарована, безмерно разочарована, и это еще мягко сказано.       Мысль о том, что она может его не хотеть, была смехотворной и очень грустной. Да, еще полчаса назад она, возможно, и не считала их парой, но это не отменяло того факта, что у нее перехватило дыхание и свело живот, и она очень сильно хотела его во всех смыслах, как никогда никого не хотела. Ее кожа горела, щеки раскраснелись, а между бедер разлилось тепло.       Он сказал ей подумать, чтобы убедиться. Гермиона была уверена, но размышления не повредят, не так ли? Никогда. Если вдруг она отговорит себя от этого, что ж, значит, этому не суждено было случиться, верно?       Самое меньшее, что она могла сделать, это заснуть. Да, спать… если она сможет успокоить свое бешено колотящееся сердце. Возможно, ванна поможет. Она будет долго отмокать, а утром все переосмыслит. И если она будет чувствовать себя так же, то пойдет прямо в квартиру Фреда и…       Она перейдет этот мост, как только дойдет до него.       Сначала — ванна. Она добралась до ванной и включила свет, моргая от яркости и…       Голубой.       Ее волосы были голубыми, электрическими, кобальтовыми локонами, уложенными на макушке. Она моргнула, зажмурив глаза, а затем открыла их — нет, ее отражение не изменилось. Голубые волосы, и все благодаря одному виновнику.       Рыча под нос, она вернулась к камину, бросила горсть пороха и выкрикнула название их личной каминной решетки, прежде чем смогла себя уговорить.       Она запнулась о каменную арку и запыхтела.       — Фред.       Его рыжая голова вынырнула из кухни, безмятежно улыбаясь, но его глаза… ох уж эти глаза. Наполовину испуганный, наполовину жаждущий, Фред смотрел на нее так…       Как будто она была именно тем, что он хотел, голубые волосы и все такое.       Он вытер руки о брюки и шагнул дальше в гостиную, остановившись в нескольких футах от нее.       — Что-нибудь забыла?       — Мои волосы голубые, — сказала она.       Он скривил губы, явно сдерживая ухмылку.       — Тебе идет.       — Мои волосы голубые, — повторила она тупо, потому что то, что ей предстояло сказать дальше, ужасало, а повторять очевидное было безопасно. — Я не совсем понимаю, почему мои волосы голубые, но я точно знаю, что хочу тебя поцеловать.       Фред опустил подбородок. За то короткое время, что прошло с момента ее ухода, его собственные волосы превратились из милой растрепанности в абсолютный беспорядок, как будто он только и делал, что проводил пальцем по своим рыжим прядям в течение всех пяти минут ее отсутствия.       Подняв голову, Фред бросил на нее горячий взгляд, под которым скрывалась кривая ухмылка.       — Удобно, что я хочу, чтобы меня поцеловали, не находишь?       Ничто в них не было удобным — ни их пара, ни время, но вот они здесь, стоят на краю пропасти чего-то слишком серьезного, чтобы это можно было игнорировать.       Колени дрожали, то ли от путешествия по каминной сети, то ли от его дурацкой улыбки, она сократила расстояние между ними, пока носки ее туфель не уперлись в его. И стоило ему только улыбнуться ей, как она надулась.       — Ты слишком высокий, Фред.       Он положил руки ей на бедра и слегка сжал.       — Уже командуешь мной, да?       Она сглотнула и пожала плечами.       — Разве это проблема?       Фред покачал головой.       — Мне нравится, когда ты становишься властной. Хотя, — его улыбка стала скрытной, ямочка на щеке и потемнение в глазах обещали что-то недоброе, — я и сам бываю немного требовательным, если ты уловила мою мысль.       Отчаянный, полный нужды звук на полпути между хныканьем и стоном забрался когтями в ее горло.       — Если ты не поцелуешь меня прямо сейчас, я…       Его губы коснулись ее рта, проглотив угрозу, и это было хорошо, потому что она не знала, как ее закончить.       Мята, Фред на вкус был как мята и ее любимое вино, а его пороховой запах был сильнее вблизи, как будто он остался на его воротнике, а может быть, в его волосах после какой-то неудачной шутки. Но было трудно сосредоточиться на том, какой опасности он мог подвергнуть себя ради смеха, когда он целовал ее так, словно говорил серьезно, его губы были упругими, его зубы дразнили ее нижнюю губу, его язык, который она видела на его губах слишком много раз, чтобы сосчитать, скользил по швам ее рта, прося разрешения, которое она с радостью давала.       Их уста разошлись, ровно настолько, чтобы можно было глотнуть воздуха. Она тихо прошептала: — Спальня. Сейчас, — на что он усмехнулся и согласился, руки на ее бедрах скользнули вниз, по ее заду к тому месту, где изгиб ее задницы встречался с бедрами. Он приподнял ее, и она обхватила ногами его стройные бедра, крепко прижимаясь к нему.       Он зажег свет и бросил ее на кровать, усмехнувшись, когда она подпрыгнула. В отместку она потянулась к низу блузки и стащила ее через голову. Фред дважды моргнул, в горле пересохло.       — Черт, Гермиона, — прохрипел он, медленно покачивая головой. — Ты…       Не говори «идеальная». Гермиона не была идеальной, и она ненавидела это слово, потому что оно звучало так банально, как будто могло стереть ее шрамы, большинство из которых были заработаны тяжелым трудом.       — Красивая, — сказал он. Его глаза были темными, улыбка мягкой, как будто ему нравилось то, что он видел, нравилась она, и не только она. Он усмехнулся, проведя пальцем по гребешку сапфирового бюстгальтера. — Синий цвет тебе очень идет, знаешь?       Она сморщила нос и потянулась к подолу его рубашки. — Сними это.       Фред отступил назад и проворчал.       — Не так быстро. Я отчетливо помню, как говорил тебе, что не собираюсь торопиться, или ты думала, что я шучу? — Он пожал плечами. — Я могу шутить о многом, но об этом. Никогда.       От разочарования она запыхтела.       — Пожалуйста.       Он наклонил голову в сторону.       — Как и обещал, я не буду торопиться с тобой.       И он так и сделал.       Проворными, уверенными движениями Фред расстегнул пуговицу на ее джинсах, стянул ткань с бедер и ног, а затем лифчик и трусики. Совершенно раздетая, Гермиона скривилась, когда Фред только и делал, что смотрел на нее.       — Фред.       Он дважды моргнул, покачал головой, его щеки порозовели. Он усмехнулся ей, оскалившись.       — Извини. Подумал, что мне на мгновение привиделось.       Она закатила глаза, но не потрудилась сдержать улыбку.       — Потрогай меня.       — Терпение — это добродетель, разве ты не слышала?       Точно. И Фред Уизли был таким добродетельным.             — Сейчас терпение переоценено.             — Но прелюдия… — Фред ухмыльнулся, — точно нет.       Он примостился рядом с ней на кровати, провел рукой по изгибу ее бедра, талии, и от его прикосновения по коже побежали мурашки. Его большой палец провел по коже ее ребер, под грудью, и наконец наткнулся на сосок. Он слегка ущипнул ее, затем сильнее, дьявольски ухмыляясь, когда она извивалась, выгибая спину и поднимая бедра.       Она никогда в жизни так не возбуждалась.       — Фред.       Он облизал губы, зубы погрузились в нижнюю губу.       — Я уже говорил, что мне нравится, как ты произносишь мое имя? Потому что мне это чертовски нравится.       Она бы продолжала говорить его, если бы он и дальше прикасался к ней.       Слишком отчаянная, чтобы заботиться о том, как она выглядит, Гермиона раздвинула ноги и схватила руку Фреда, протащив ее вниз по животу, остановившись на завитках между бедер, которые, к счастью, не были голубыми.       — Пожалуйста.       Губы Фреда дрогнули, медные ресницы затрепетали, когда он раздвинул ее складки, собирая влагу на кончиках пальцев, прежде чем обвести ее клитор. Он наблюдал за ней, изучая ее реакцию, регистрируя то, что заставляло ее задыхаться и хныкать, стонать и пыхтеть. Был ли он талантлив от природы, быстро учился или хорошо тренировался, она понятия не имела, да и не хотела знать, но Фред сумел довести ее до самого края… только для того, чтобы отступить.       Снова. И снова. И снова.       Каждый раз, когда она хныкала, он замедлял темп, пока ее голова не ударялась о подушку, а голубые волосы не рассыпались.       — Фред.       Он наклонил голову, языком и зубами играя с ее грудью, немного грубовато, как раз так, как ей нравилось, потому что, ради Годрика, она не была сделана из стекла. Он слегка ущипнул ее, усмехаясь, когда она вскрикнула.       — Немного отсроченного наслаждения делает награду… — он обвел ее клитор быстрее, сильнее, пальцы летали, пока нить, удерживающая ее вместе, не оборвалась, зрение потемнело, когда она окончательно распалась, — еще слаще.       Ее пульс не замедлился, и пот на ее коже еще не успел остыть, когда Фред поцеловал дорожку между ее грудей, переместился на матрас и скользнул дальше по кровати, его рот опустился ниже, пока его голова не оказалась между бедер, а широкие плечи раздвинули ее ноги.       Его левая рука потянулась вверх, захватив ее запястье, он поднес ее ладонь к своему затылку и… Ох. — Ее пальцы запутались в его волосах, когда он прильнул ртом к ее клитору и принялся усердно посасывать, его язык — этот искусный язык, быстро двигался вперед и назад. Два его пальца погрузились в нее и сделали нечто совершенно гениальное, изогнувшись так, что в мгновение ока ее пятки уперлись в его спину, пальцы ног выгнулись, спина прогнулась, когда давление в ее сердцевине стало слишком сильным, заставив ее разлететься на миллион удовлетворенных кусочков.       Фред прикоснулся поцелуем к внутренней стороне ее бедра и ухмыльнулся, его губы едва заметно дрогнули.       — Все в порядке?       Возможно, именно потому, что его волосы растрепались от ее пальцев, щеки раскраснелись, а рот стал вишнево-красным и влажным от ее возбуждения, она совершенно не обиделась на дерзкую нотку в его голосе. На самом деле, Фред мог гордиться собой сколько угодно, он заслуживал этого — ведь он заставил ее кончить дважды, а на нем все еще были брюки.       — Мне будет лучше, если ты разденешься, — сказала она, задыхаясь.       — Дерзко. — Фред подмигнул, но согласился, стащил с себя рубашку и бросил ее через всю комнату в корзину для белья.       Настала ее очередь смотреть на то, как его грудь сужается к подтянутой талии, его мускулы очерчены, но не слишком громоздки — телосложение как у игрока. Его бледная кожа была покрыта веснушками и копной волос медного цвета, которые росли гуще под его пупком. У нее перехватило дыхание.       — Брюки тоже.       Они исчезли в мгновение ока, и трусы тоже. И он был… Мерлин.       Фред усмехнулся, медленно поглаживая рукой член, пока он давал ей время на то, чтобы рассмотреть все. То ли он наконец-то потерял терпение, то ли смутился от того, что на него глазеют, его щеки слегка порозовели. Фред наконец-то переполз на кровать и встал на колени между ее бедер.       — Да? — Его взгляд задержался на ней, глаза ярко блестели за тяжелыми ресницами.       Она кивнула.       В этот раз Фред не стал дразниться. Щелкнув бедрами, он погрузился в нее, стиснув челюсти.       — Черт возьми.       Ощущение единения было ошеломляющим, и это меркло по сравнению с тем, когда он начал двигаться, постоянно надавливая, глубоко, сильно и точно, гребень под головкой его члена оказывал идеальное давление на что-то внутри нее.       — Фред. — Она задыхалась, сердце забилось в горле, как будто могло сделать что-то невероятное и вырваться изо рта. Она сделала единственную логичную вещь, возможную в таких нелогичных обстоятельствах — схватила его за шею и притянула к себе.       Он усмехнулся ей в рот, и что-то в этом, в его очевидной радости, в сочетании с давлением его члена и усиленным трением его лобковой кости о ее клитор, заставило ее перевернуться, а удовольствие заставило ее судорожно сглотнуть. Минуту спустя, когда бедра Фреда задрожали, она улыбнулась в ответ, прижавшись губами к его губам.       Фред перекатился на бок и тут же притянул ее к себе, голова прижалась к его груди. Ей потребовалось несколько мгновений, чтобы перевести дыхание и замедлить пульс, то же самое сделал и Фред, его сердце колотилось под ее ухом.       — Фред? — прошептала она. Может быть, это было глупо, но она не хотела нарушать тишину. Прошла целая вечность с тех пор, как ей было так блаженно тепло и хорошо.       Он хмыкнул.       — Гермиона?       Возможно, он что-то задумал; то, как он произнес ее имя, было довольно приятным.       — Как давно мои волосы голубого цвета?       Он захихикал, в груди заурчало.       — С тех пор, как мы пожали друг другу руки.       Она знала, что у него есть что-то в рукаве.       — Как трудно будет от них избавиться? От цвета, я имею в виду. Не от моих волос.       — Не так сложно, как было бы избавиться от меня. Надеюсь, ты понимаешь, что теперь застряла со мной.       Гермиона усмехнулась.       Бывали судьбы и похуже, чем застрять с Фредом Уизли.