Не-человек

***

      Сяо не нравятся люди: их излишняя хрупкость, слабость и порочность вызывают в нём отвращение, а действия — одни вопросы. Ему не понять, почему они готовы продать друг друга ради какого-то куска золота, не понять, как можно желать кого-то другого настолько сильно, что ты готов запихнуть свой язык ему в глотку. Он вздрагивает — одна мысль об этом вызывает у него рвотный позыв.       Ему вовсе не завидно. Это просто правда очень мерзко.       Так он считал всегда: чужой в мире адептов, лишний в мире людей, Сяо давно потерял надежду на образование каких-либо связей. Ему не нужны друзья, у него нет семьи. Вечно сам по себе, он пройдёт весь свой путь до конца, деля его лишь с одиночеством. Такова его судьба. Его карма.       Незачем пытаться изменить что-то, что предначертано Селестией ещё задолго до твоего рождения, думает он.       А потом… Он встречает Путешественницу: мрачную и молчаливую девушку, ищущую своего брата, чтобы вместе вернуться домой, в свой родной мир, и проникается к ней уважением, несмотря на весь холод, что она проявляла ко всем. Его отчего-то будто бы трогает её искреннее рвение найти единственного близкого человека во чтобы то ни стало… Может, просто в глубине души он хочет, чтобы кто-то так же, не взирая ни на какие препятствия, упорно искал и его?       …Глупости. У него нет времени на столь идиотские, абсолютно бессмысленные желания.       Потом Путешественница, спустя какое-то время, отвечает взаимностью на его уважение. А после знакомит с Эмбер. И с того момента с ним творится что-то неладное; что-то странное и пугающее… Что-то, чего он не испытывал никогда прежде.       У Эмбер улыбка-солнце и даже ярче; румяные щёки, сверкающий взгляд в глазах, при свете так напоминающих янтарь — Сяо чувствует, будто он медленно в нём застывает, но при этом отказывается сопротивляться. Он отмахивается — это мелочь, это неважно, это всё лишь временно. А потом вновь жадно разглядывает каждую черту, каждую мелочь, чтобы никогда не забыть; чтобы выжечь на внутренней стороне век яркий образ и, закрыв глаза, видеть словно бы её настоящую. Очень скоро она уедет, отправится в дальние края вместе с Путешественницей, после — вернётся в Мондштадт, забудет о нём и они никогда больше не пересекутся. Возможно, забудет о нём она даже раньше — может, сразу, как только покинет Ли Юэ…       Сяо считает, что это хорошо. Его сердце, однако, почему-то выказывает ярый протест.       Эмбер заливисто смеётся на какую-то фразу Паймон, в уголках губ у неё выступает много маленьких ямочек, щёки горят нежно-красным. Красиво. Если бы Сяо умел рисовать, то давно бы написал её портрет…       Хмурясь, он изнутри кусает нижнюю губу, впивается ногтями в ладони — что ещё за бред приходит ему в голову, засоряя его и без того нечистые мысли? Он трясёт головой в попытках вернуть себе сознание. Отводит глаза от Эмбер, подавляя желание вновь на неё посмотреть, и натыкается на удивительно понимающий взгляд Путешественницы.       От него Сяо почему-то тошнит.       Внезапно, на него наваливается дикая усталость: болтовня Паймон его утомляет и режет уши, а от проницательного взора прославившейся на весь Тейват героини хочется исчезнуть больше, чем когда-либо.       В любом случае ему нельзя проводить много времени со смертными.       — Мне пора, — голосом более хриплым, нежели обычно, негромко произносит он. — Вы лишь смертные, пусть и выносливее простых людей, но я всё ещё представляю для вас угрозу.       Эмбер вопросительно склоняет голову на бок.       — Что ты имеешь в виду?       Она глядит прямо на него. Кожа Сяо внезапно зудит.       — Эм-м, кажется мы забыли сказать Эмбер самое главное! — неловко вскрикивает Паймон, размахивая крошечными руками, после чего выжидающе смотрит на Путешественницу, однако не встречает реакции: та всё так же пристально наблюдает за Сяо. — Э, Люми-и-ин? — она машет ладонью перед её лицом, взволнованно дёргая ножками. Сяо вздрагивает.       Он и забыл, что у Путешественницы было имя, хотя определённо точно его слышал — она представлялась в их первую встречу, но воспоминание об этом словно бы стёрли. Он хмурится, озадаченный, уставший и потерянный, и в итоге просто решает телепортироваться без лишних слов — Сяо уверен, Паймон всё объяснит Эмбер. Ему же просто нужно время, уединение и привычная тишина.

***

      На следующий день Эмбер находит его сама на крыше постоялого двора Ваншу.       — Сяо! — чересчур радостно окликает его она и подбегает, становясь близко. Слишком близко, кажется ему. Он прикрывает глаза, сжимает ладонь в кулак и глубоко выдыхает.       Главная его черта — самообладание. Нельзя его терять.       — Что надо, подруга Путешественницы? — чересчур грубо даже для себя отвечает он — рука чешется оттого, насколько сильно ему хочется себя за это ударить. Но он держится. Чем раньше Эмбер поймёт, что он не лучший кандидат в друзья, тем лучше. Им обоим.       В груди почему-то болит, однако Сяо не обращает внимания. Боль привычна. А то, что вызывает в нём Эмбер — нет.       Улыбка на её лице ни разу не вздрагивает, свет в глазах ничуть не меркнет. Она не выглядит обиженной или разочарованной.       Неужели..?       Сяо стискивает зубы.       — Паймон всё мне рассказала, но…       — В таком случае тебе лучше уйти.       Он звучит как можно холоднее; такого мороза нет даже в Снежной или на Драконьем хребте.       Во взгляде Эмбер наконец мелькает раздражение, но лишь на долю секунды. Сяо тяжело вздыхает. Ему хочется выкрикнуть: «Не подавляй злость, идиотка, не ищи мне оправданий и не пытайся понять!», но знает, что это всё только усугубит, и потому угрюмо молчит.       — Я сейчас уйду, — отвечает она ровно. — Но послушай сначала, что я собиралась сказать.       Он ничего не говорит. Смотрит на дневной пейзаж, в мыслях подмечая, что сегодня было бы неплохо выйти на охоту, проверить окрестности на наличие монстров, выветрить все эти раздражающие мысли битвами — кучей битв, чтобы одна за другой, пока его тело обессиленно не рухнет на землю.       Его резко дёргают за руки, чужие ладони настойчиво сжимают его. Сяо словно бьют током. Чужое тепло обжигает — такое некогда знакомое, но давно позабытое, до боли приятное чувство…       Реакция мгновенная — вырваться, отстраниться, стискивая зубы, игнорировать чужой болезненный взгляд.       Его кожа горит в местах, которых касалась Эмбер.       — Уходи.       Слишком резко, слишком звонко — бесчисленная груда неизведанных эмоций потрясает его разум и сердце, и он не может ничего с собой поделать.       «Может, это и к лучшему», — проносится у него в голове, но все мысли сметает, как только он переводит на неё взгляд.       Эмбер выглядит так, словно сейчас расплачется, однако в её влажных, обиженно-злых глазах, лишь сильнее разгораясь с каждой секундой, продолжает полыхать пламя.       Явно хотя что-то сказать, она открывает рот, но, так и не издав ни звука, Эмбер, поджав губы, разворачивается и уходит торопливым, агрессивным шагом.       Сяо, прислонившись к стенке, обессиленно оседает на пол, прижимая ладонь ко лбу. Не болит. Странно, но рядом с Эмбер вообще никогда ничего не болит. Не болит, но разрывается от мыслей, от желаний, от…       Чувств?..       Осознание бьёт по голове как обухом.       Сяо пытается выровнять дыхание, успокоится, но мысли возвращаются к произошедшим событиям, теряясь в воспоминаниях о том прикосновении.       Его давно не касались; он не позволял себя трогать никому, после того, как погибли его единственные… Близкие. Единственные, кого он мог назвать семьёй. Якш, кроме него, не осталось, с остальными адептами он знаком едва ли (и, честно говоря, мало хочет с ними сближаться), а смертные не могут находиться с ним долго, но не только из-за адептальной энергии — дрожа от одного его взгляда и видя в нём не более, чем беспощадную машину для убийств, и, вместе с тем, божественное создание, они всегда поклонялись ему, словно богу.       Испокон веков они не видели в нём живое существо. Для них он — легенда, герой историй, описанных в книгах, существо, чуть ниже по статусу, чем Рекс Ляпис. Не-человек.       Сяо вспоминает огненный взгляд Эмбер, её тёплые руки и солнечную улыбку, и вымученно стонет.       Все эти годы он прекрасно справлялся с отсутствием тактильности, но теперь, вновь узнав, каково это — когда тебя дотрагиваются чужие пальцы, когда твоё тело впитывает в себя чужое тепло, он яро ощущает, как ему на самом деле всего этого не хватало и как, чёрт возьми, он на самом деле желает большего: он хочет не просто получать, но и дарить, осязать каждую клетку тела, каждую деталь и каждый изгиб, как обычно с удовольствием осязают шёлк, не желая отрывать рук от нежной ткани ни на секунду; хочет испить и ощутить её на языке, как обычно с превеликим наслаждением испивают лучшие вина. Хочет залезть ей под кожу и навечно там осесть, оставить свой след, словно отметив собой изнутри. Хочет коснуться губ и узнать, на самом ли деле то, что люди называют «поцелуями» так хорошо и приятно?       Сяо сжимает свою майку, впиваясь ногтями в кожу прямо там, где сердце: может, вырвать его к чёрту? Жить станет проще.       Перед глазами мелькают влажные от слёз глаза и разочарованно-обиженный, с примесью злости, взгляд.       Твою мать.       Неровно выдохнув, он убирает руку и решает повременить с такими радикальными решениями.       Моракс бы не оценил, верно?

***

      Эмбер теряет себя, замечает он со временем. Искр в глазах сияет всё меньше и настоящий янтарь вскоре становится похожим на подделку. Она улыбается вяло; лицо её бледное, уставшее и едва ли живое, плечи — всегда напряжены. Весь тот огонь, та злость, что управляли ею первое время после того «разговора» будто испарились и на замену им пришло опустошение.       Сяо ощущает, как у него сворачивает желудок. Вина шипастыми лозами обвивает шею, перекрывая доступ к кислороду. Почему?       Почему её так волнует его отношение? Почему она так беспокоится? Они ведь еле знакомы. Всего-то месяц, может чуть больше.       Люмин буравит его тяжёлым взглядом, но всё ещё молчит. Паймон неловко мечется между ними обоими, не в силах вымолвить ни слова. В панике, она хватается за голову и жмурится, крича:       — Только не деритесь, пожалуйста!       Взор Люмин мрачнеет, ледянеет, но сама она всё ещё сохраняет тишину. Наконец, устало выдохнув, Сяо отвечает:       — Мы не будем драться.       — Правда?!       Он морщится, когда голос Паймон вновь обретает писклявость. Оба, что он, что вечная спутница новой восходящей звезды, выжидающе смотрят на Путешественницу — та, медля с ответом несколько секунд, будто задумываясь, в итоге, прикрыв глаза, как если бы пыталась успокоится, нехотя кивает.       — Ф-у-ух! Я уж думала вы друг друга тут поубиваете! — вытирая лоб рукавом платья, облегчённо выдыхает фея.       — Глупости. Я бы не стал использовать и половины сил против смертного, — недовольно хмыкает Сяо и вновь ловит на себе чужой раздражённый взгляд.       — Тут что-то произошло?       Он заметно напрягается, когда слышит растерявший звонкость и бодрость голос Эмбер.       Чувство вины снова душит, сдавливает грудь, ломает рёбра до характерного хруста, но Сяо пытается подавить всё прежде, чем это «всё» подавит его.       Атмосфера становится ещё напряжённее.       — Э-э, н-нет, ничего! — верещит Паймон, дрыгая ногами; она что-то болтает и болтает, пытаясь оправдаться, но Сяо всё равно. Единственное, что его волнует, это Эмбер и её удивительно мёртвый вид.       Люмин вновь выглядит так, будто собирается призвать меч.       — Понятно, — слабо отвечает Эмбер. Её натянутая улыбка подрагивает — Сяо хочет коснуться её уголков губ кончиками пальцев и аккуратно их приподнять, или, может, дотронуться до них губами, но лишь сжимает кулаки.       «Нельзя», — твердит себе, ногтями почти разрывая кожу.       Нельзя, нельзя, нельзя.       Всё, что касается чувств, особенно по отношению к смертным — табу. Вбитый ему в голову с первого дня принцип.       Люмин смеряет его укоризненным взглядом, а после указывает Паймон на выход. Та, на удивление, слушается беспрекословно, и они вместе покидают комнату. Может, ей не хотелось здесь находится из-за царящей напряжённости? Не могла же и Паймон…       Или всё же..?       — Кхм, — Эмбер прочищает горло, перебирая руки и даже не глядя на него. — Наверное, мне тоже стоит уйти? — в голосе её печальном и неуверенном всё ещё словно теплится надежда. Она всё же отрывает взор от пола и смотрит на него побитым щенком.       Сяо кажется, что ещё немного и он сам с собой покончит.       Путешественница ведь в самом деле пыталась сказать ему что-то одними глазами? Что-то вроде: «Упустишь шанс на нормальный разговор — и я надеру твой зад». Или, может, осуждающее: «Так не поступают с теми, к кому питают чувства».       Он вздыхает.       — Нет, э… Подожди. Пожалуйста, — его щёки заливаются краской, стоит ему произнести последнее слово, но всё ещё пытается сохранить уверенный и равнодушный вид.       Он никогда до этого не просил и не умолял. Почти никогда.       Эмбер кажется удивлённой, но во взгляде её ещё сильнее, ещё ярче мерцают искорки надежды и любопытства. Всё ещё не так, как раньше, но явно лучше, чем было.       — Я… Должен извиниться, — он осторожно обхватывает её запястье пальцами, вопросительно заглядывая ей в глаза, чтобы уточнить: можно ли? Она чуть заторможенно, но уверенно кивает. — За то, что вёл себя так недостойно и ранил тебя… Смерт… Человека, который мне… — он делает сбитые вдох и выдох, слегка прикрыв глаза, а после, вернув контроль своему голосу, продолжает: — Нравится.       Пальцы, обвивающие её запястье, подрагивают.       Изумление на лице Эмбер разрывает его сердце. В самом ли деле она считала, что он её ненавидит? То, как она спокойно принимала грубое отношение к себе, как нечто должное… Часто ли она с этим сталкивалась? Думала ли, что любить её и относиться к ней уважительно — невозможно?       Сейчас он очень ясно понимает, каким идиотом был и каким точно уже не будет. Больше нет.       — Эмбер, я не ненавижу тебя. Клянусь всеми своими титулами. Я… Был очень запутан, потому что никогда не чувствовал подобного, — он вновь вздыхает. — Я не герой, каким меня делают рассказы. Защищая смертных лишь потому, что таков был приказ Моракса, я чувствовал к ним лишь отвращение… Тебе опасно находиться со мной, а моя личность даже никак не может всё это хоть как-либо скрасить…       — Глупости, — перебивает она резко, и Сяо вздрагивает. — Ты считаешь себя хуже, чем ты есть на самом деле! Конечно, ты тот ещё придурок, — она фыркает насмешливо, но не злобно. Ей стало лучше? Он озадаченно разглядывает её лицо — всё ещё замученное, но уже будто бы разглаженное и несколько умиротворённое, оно стало явно оживлённее. — Однако тот Сяо, которого я видела во время сражений… Тот Сяо, что без каких-либо сомнений ставил себя на кон ради людей… И тот Сяо, который настолько заботится обо мне, что даже решил объясниться за свои грубые действия и честно поговорить о своих чувствах, — на этой фразе её выражение лица смягчается, лёгкая усмешка превращается в удивительно ласковую улыбку. — Совсем не похож на того незнакомца, о котором ты говоришь.       — Мы не долго знакомы, — растерянно отвечает он.       — Ну а я не такая уж дура и немного умею читать людей, — тихий смешок срывается с её губ, а у Сяо на сердце и в животе словно расцветают цветы: на шипастых лозах распускаются нежные бутоны. Его уже ничего не душит, в груди тепло и даже будто бы… Радостно?       Просто из-за чьего-то смешка? Как жалко и как… Поразительно по-человечески.       Он и позабыл, насколько это приятное, сладкое чувство — радость. Особенно радость, вызванная кем-то.       — Так что прежде чем ты снова начнёшь пытаться убедить меня в своей «ужасности», — Эмбер хмыкает, пальцами имитируя кавычки при произношении последнего слова. — Лучше докажи, что я… Тебе нравлюсь, — румянец внезапно касается её щёк и вся та неслыханная лиюэйцами дерзость в сторону якши вдруг улетучивается.       Сяо впервые за долгие тысячилетия улыбается, ощущая, как груз на его душе и плечах не исчезает, но становится в разы легче. Переносимее. Эмбер замирает, рассматривая его, как в последний раз, словно запоминая каждую мелочь, выжигая этот момент в своей черепной коробке; глаза её, вновь яркие огни, вполне способны осветить тьму его души, теперь он понимает.       — Хорошо, — аккуратно, едва касаясь губами, он целует её костяшки пальцев. — Как ты хочешь, чтобы я это сделал?       Лицо Эмбер сливается с её одеждой. Она усиленно мотает головой.       — Э-этого достаточно!       — Правда? — улыбка его становится дразнящей. Он наклоняется к её уху, чтобы прошептать: — А я думал тебе нужны более веские доказательства?       Она поджимает губы и смущённо бормочет:       — Это можно… Как-нибудь потом…       — Как скажешь, — не желая давить, тихо отвечает он, дотрагиваясь до её длинных прядей. Здорово было бы вплести в них цветки циньсинь или поймать пару бабочек, чтобы украсить ими её шелковистые волосы… Как бы красиво это смотрелось. Он прикрывает глаза, зовёт тихо: — Эмбер.       Она отрывается от разглядывания, несомненно, очень интересных древних писаний и книг на полках, и смотрит любопытно.       Как же, оказывается, он скучал по ней прежней.       — Я исправлюсь и стану лучше, обещаю. Пожалуйста, дождись меня, — голос у него всё же проникается печалью — за причинённую боль, за то, сколько времени им ещё придётся ждать, пока закончатся долгие блуждания по миру, пока он вылечит всю свою боль кучей горьких таблеток и примет свои шрамы.       Эмбер отвечает яркой и добродушной, такой типичной ей улыбкой, и все сомнения Сяо сразу же стираются. Она понимает его без лишних объяснений и вовсе не гневается.       Кто б мог подумать, что он способен ощутить цветение весны на душе из-за какого-то одного человека?       — Конечно. У нас с тобой всё время мира.       Сяо наконец ощущает, как находит своё место.