Ванильное мороженое.

Уже который день я не могу уснуть. Не знаю, насколько это связано с ней, но я даже думать не хочу. И вот, я в очередной раз делаю эти записи, которые как две капли воды похожи на вчерашние. Сейчас, как и тогда, я стою на балконе и прикуриваю Winston XS Silver, держа в свободной руке записную книжку в кожаном переплёте и ручку с чёрной пастой. А на улице холодно, несмотря на середину весны. Никогда не любил весну. Весна ужасно переменчива, грустна, грязна. Весной я снова схожу с ума по ней. Она сама словно весна во плоти. В красивом платье цвета распустившейся розы. Я снова затягиваю никотин и поднимаю голову к небу. К такому чёрному, мрачному, тихому. В больших городах небо всегда было мутным. Изредка пролетали по нему маленькие желто-белые точки – самолёты. Мне приходилось жить в спокойном районе, и не было слышно, как гудят моторы транспорта, как поют свои дружные песни наркоманы и алкаши, как воют дикие неприрученные к людям собаки о своей боли. И мне то было по душе. Одиночество, к которому я привил самого себя не ранило меня, а обнимало, спасая от несчастных случаев и алкоголизма. Хоть я и курю, но каждый день проводить в шумном душном баре за очередным стаканом пива мне не хотелось, и даже думать было мерзко. Мне приятнее стоять одному на балконе сейчас, чем выпивать, а потом отходить от похмелья который день. Я был затворником. Отшельником. Мне был чужд мир, полный озабоченных и весёлых лиц, извращенцев, торговцев наркотой. Я боялся выходить из дома. Светские ненавязчивые разговоры ни о чём вызывали у меня тошноту и боль в голове, а ещё невозможно тянуло убежать подальше, к себе в квартиру. Я жил один. Изредка меня навещали друзья, которых я мог бы назвать ценными знакомыми. С ними я курил вместе, смотрел лёгкое кинцо про влюблённых, занимающихся сексом, иногда даже гулял. Но я чувствовал себя лишним среди них. Мне сложно найти место среди людей. Тогда, в один субботний вечер, когда я гулял со своим узким кругом общения, в мою жизнь ворвалась она. Моя любовь, моё всё. То, что я берёг как зеницу ока. Она была высокой и по своей природе, и за счёт каблуков красного цвета. На ней было лёгкое светло-коричневое пальто, которое прикрывало алое длинное платье, оставляя открытым лишь невозможно длинную юбку. У неё были блондинистые волосы, длинные, чуть вьющиеся к концам. И невозможно голубые широкие глаза, как у куклы. Я застыл, пялясь на неё. Один мой "друг" толкнул меня в плечо, и громко прошептал: – Давай, подойди к ней, познакомься! Я тяжело вздохнул и сделал несколько неуверенных шагов. Она стояла на остановке, мимо которой мы проходили, видимо, она собралась ехать куда-то. Я неловко подошёл к ней, и прошептал чуть дрожащим пьяноватым голосом: – Можно ли мне познакомиться с вами? Мы два года прожили вместе в моей съемной квартире недалеко от парка Сокольники. Тусклыми серыми вечерами мы смотрели фильмы, а когда соседи мешали нам спать на низком жёстком матрасе, мы начинали трахаться. Я всегда старался быть осторожен с ней, а она продолжала твердить "Бери меня крепче!". Я был влюблён в её тело, в её руки, и особенно в её глаза. Даже сейчас, пока я пишу её, передо мной возникает облик её лица с аккуратными чертами, с симметричными щеками и с очами цвета неба посреди летнего дня. Я смотрел в её глаза каждый Божий день, пока не настал тот момент. Я, вернувшись домой с магазина, купив для неё ванильное мороженое, крикнул ей с прихожей: – Забирай пакет, там куча продуктов! Мне тяжело так стоять, хах. Но она не подошла. Ни звука не было слышно. Я сам поставил жёлтые токсичные пакеты с надписью "Billa", затем поспешно снял ботинки с потёртой коричневой кожей, и забежал в главную комнату. Возникла картина, о которой я думаю до сих пор. Она, с ужасно посиневшим лицом с пустым взглядом висела на люстре, что еле держалась под её весом. Красное платье, которое было на ней надето, когда мы только познакомились, было мятым и грязным, но находилось на ней, подчёркивая всю красоту фигуры. Её волосы были спутаны комками. Притуплённые голубые глаза глядели в никуда. Под каблуками я заметил записку с лежащей рядом шариковой ручкой. Я быстро подполз к бумажке и поспешно развернул её, порвав в некоторых местах. "Спокойной ночи, дорогой. Люблю тебя. Надеюсь, ты купил то мороженое?" Всё внутри меня разбилось. Отвратительная тошнота подкатила к горлу, я почувствовал, что меня сейчас вырвет. Я на коленях подполз к унитазу в другой комнате и выблевал туда всё, что ел с утра. Приготовленная ей яичница, заваренный ей кофе. Мне стало немного легче. Я умылся ледяной водой и взглянул на себя в зеркало. Был бледен, как полотно, и напуган, как избитая собака. На дрожащих ногах я прошёл к комнате снова. Но она оставалась висеть там. Картина никуда не пропадала. Со злости я с силой ударил рукой в стену, разбив костяшки, оставив след из крови, который еле отмоешь. И закричал от горя во всю глотку. На моём лице выступили слёзы отчаяния. Пока я не закончил эту запись, я хочу спросить самого себя и вас (но если вы это читаете, то скорее всего, я уже не здесь), разве не суицид – выход? Если бы с вами случилось нечто подобное, что даже думать об этом тошно, то вы бы не свели счёты в жизнью – жалким пороком? Я, дописав эти строчки, зайду домой, выключу свет, сделаю узел на недавно купленной верёвке, и... Прости меня, любимая. Я знал, что ты любишь клубничное мороженое, но его не было, и я взял ванильное.