Спаси меня, моя любовь...
17 апреля 2022 г., 16:35
С каплями в глазах ты подходишь ко мне. Мои руки тянутся с объятиями к тебе. Пробивая стены, убили всю боль на виду у всех, А мы в кино, и нам дали роли.
Биты в какой-то сумасшедшей песне прекращают заполнять головы старшекурсников, выветривая из них все мысли, переживания. Градус выпитого алкоголя медленно берет их под контроль. Какофония десятков приторных ароматов пьянит и вскруживает головы, забивая рецепторы к чертям. В центре зала образовался импровизированный круг. Все взгляды направлены на него, как и прямые лучи софитов, ослепляющих, обнажающих, привлекающих внимание к находящимся в центре зала. Высокий омега растягивает пухлые губы, блестящие ярким тинтом, в издевательской усмешке. Горд. Доволен собой. Удовлетворен. А внутри, где-то на задворках души бьется подстреленной птицей трепетное чувство, которое он презрительно игнорирует. Не сейчас. Не время. Его взгляд, горящий от выпитого вина и нарастающего внутри азарта, из-под опущенных век с высока прожигает альфу, власть над которым он только что обрел. Его сердце в омежьих руках медленно сжимается, рваными толчками выпуская алую кровь вместе с хриплыми криками неизвестного никому, потаенного чувства. А рядом с ним стоит еще одна хрупкая омега, чей медовый цвет больших невинных глаз сокрыт за ширмой стеклянных слез. Руки дрожат, сильно сжимая края нежного персикового цвета рубашки, что так идеально подчеркивает оттенок бархатной солнечной кожи. Его сердце тоже в руках Минхека кричит и вопит от того количества обжигающей правды, впитавшейся в него стремительным потоком. Не знало. Не ожидало. Наивно верило в фантомные, хорошо сыгранные чувства. Не зря они студенты Университета актерского мастерства. А хорошо вжившийся в свою роль альфа — один из лучших студентов. Не зря. Тэхен стоит, потупив стеклянный взгляд в пол, будто там сейчас откроется портал, и он сможет исчезнуть из этого зала, из внимания всех этих перешептывающихся между собой студентов. Одного конкретного. Его пытливый, прожигающий до хрупких костей взгляд вспарывает кожу, окуная в новые ледяные волны боли горящее сердце. Омега не желает больше ощущать его каждой клеточкой своей кожи, как и ужасно полюбившийся аромат темного шоколада. Он отчетливо выбивается в рецепторы через десятки приторных, сладких запахов вокруг. Его горчащие нотки оседают на языке, шипят пузырьками на кровоточащих полосах, испещряющих сердце, опасным ядом растекаются внутривенно. Это настоящий мазохизм, но Ким незаметно вдыхает поглубже. Чтобы на подольше. Чтобы закупорить в хрустальный флакончик. Оставить на полочке тлеющей души, как напоминание о своей глупой, удушающей, наивной и болезненной, первой, по-настоящему глубокой и искренней любви. Чтоб больше никогда не допускать таких игр с судьбой. Из них выход только один — вперед ногами. Так же не поднимая взгляд, он разворачивается и направляется к выходу из этого душного зала. Ногти впиваются в ладони, когда по щеке все-таки предательски стекает хрустальная слеза. За спиной слышится победная усмешка и оглушающие аплодисменты превосходства. Под них омега исчезает за дверью. Растворяется для одних черных глаз. Альфа внутри беснуется, грызет острыми клыками кости Чонгука, разрывая мягкие ткани. Воет раненым зверем, так, чтобы услышал, вернулся, взглянул, обнял, простил. Легкие в дьявольские силки угодили и не сопротивляются даже. Их хозяин впервые опускает руки. — Нравится?! — этот мерзкий ласковый голос, так фальшиво скрывающий издевательские нотки, пробуждает в Чоне сильную злость, граничащую с жестокостью. Кулаки сжимаются, что суставы длинных пальцев жалобно трещат. Они так хотят сомкнуться на этой тонкой шее. В висках отдает пульсация вздувшихся вен. — Неужели, тебя это задело? Я думал: ты вздохнешь с облегчением, когда избавишься от этой проблемной язвы, — притворно удивленно. Чонгук как может сдерживается, насквозь протыкая нечеловеческим взглядом худощавое тело напротив себя. Ни за что не даст получит удовольствие от его истошных криков отчаяния, раздирающих горло. Взгляд сквозит злостью, холодностью. На дне зрачков тлеет отчаяние, боль. Там умирает счастье. — Ты не имел право этого делать, — сквозь зубы шипит Чон, тыча в него пальцем. Он не собирается выяснять что-либо с ним. По крайней мере не на глазах у половины курса. Избавит их от этого бесплатного представления. — Поговорим позже. — Думаешь, вернется? — как же хочется альфе стереть эту усмешку со смазливого личика омеги. Очень. Очень. Очень. Сильно. Чонгук молчит. И это молчание бесит Минхека. Он ожидал большего. Он ждал, желал эмоций, криков, ругани. Но по факту: ничего. Ни чертов Ким Техен, ни чертов Чонгук не угодили ему. Остались холодными, сдержанными. Омега никак не может понять — почему? Неужели им не больно? Неужели, все равно? Где же те феерии будоражащих чувств, которые так яро демонстрируют актеры драматического театра? Вот только он не различает этой мимолетной грани между сценой и жизнью. Альфа стремительно покидает злополучный дом. Его предчувствие не подвело. Как всегда. Вот только он уже во второй раз решил его проигнорировать. Оно било в глотку, мешало дышать, тянуло где-то в груди. Там, где, у людей принято считать, находится душа. Нужно было остаться в уютной квартирке, куда он дорогу должен забыть. Поставить на повтор тот момент, где Тэхен ласково улыбался ему, гипнотизируя своим открытым, доверчивым, невероятно искрящимся взглядом. Когда Чонгук так крепко прижимал его мягкое тело к своему боку, медленно сходя с ума от дурманящего, опьяняющего запаха красного вина, зарывался носом в шелковистые темные пряди. Момент, где в тиши весенних вечеров слышался нежный, мелодичный шёпот, что рассказывал застенчиво и робко о светлых, искренних и так необходимых для одного альфы чувствах. Бесконечные слова о любви вальсировали вокруг них в прогретом после долгой зимы воздухе вместе с маленькими пылинками. Он был так счастлив. На душе было так спокойно. В ней наконец-то наступило время штиля. Чонгук бредет по оживленным пустым улицам, не замечая ни прохожих, ни проезжающих машин, ни теплых порывов майского ветра, треплющих его отросшие угольного цвета пряди. Они лезут ему в глаза, раздражают кончик носа и щекочут острые скулы. Мысль о стрижке даже не возникает в голове. Но мысли о Тэхене вновь вскруживают голову. На коже, будто синем пламенем, разожглись фантомные, нежные и ласковые, прикосновения тонких пальчиков, что так любили перебирать их, путать и пропускать через себя. В моменты слабости омега зарывался носом и втягивал их аромат, а в порыве страсти так томно сжимал и оттягивал. Осознание того, что этого может никогда не повториться, вновь сердце полосует ледяным металлом. Своя квартира не приносит никакого ощущения дома. Даже запах заставляет недовольно сморщить нос. Здесь альфа в последнее время появлялся крайне редко. Все свое свободное и несвободное время проводил в маленькой, уютной квартирке омеги, где все: воздух, мягкие подушки, пушистые пледы — было пропитано головокружительным, одурманивающим разум и сердце ароматом красного полусладкого вина. Аромат довольно специфический для омеги: в основном это какие-нибудь ягоды или цветы. Атмосфера кажется чуждой альфе: здесь не виднеется присутствие тепла, так привычного сердцу. Тэхен здесь бывал так редко, что ничего не изменилось с момента начала их отношений. Печалит и тяготит от этого только сильней. Чонгук старался по максимуму войти в жизнь омеги: университет, работа, дом, увлечения и хобби, душа и сердце. Хотел насладиться сполна теплом, которое излучает он.Так стал зависим от медовых глаз, светящихся светом ненаигранных чувств, которые каждым взглядом заставляли где-то внутри шевелится не так как обыденно один жизненно необходимый орган. Альфа проходит по всей квартире, заглядывая в каждую комнату, а черные глаза все равно что-то продолжают искать. Наконец-то он находит то, что так отчаянно искали глаза, и так забвенно требовало сердце. Небольшая коробочка, обтянутая глубоко винного цвета приятной на ощупь тканью. Нет, нет, не бархатом. Слишком обычно для упаковки подарка для необычного омеги. Пальцы мелко подрагивают, а глаза загораются теплыми огнями. Коробочка открывается, а в ней в свете закатного, пурпурного солнца нежно блестит тонкая цепочка из розового золота. Кулон на ней выполнен из белого золота в виде хрупкой ромашки. Сюрприз, так и не дождавшийся своего часа. Длинные пальцы, огрубевшие от занятия боксом, подцепляют тонкий переплет звеньев, поднимая вверх. Кулон медленно раскачивается на весу, представляя взору новые переливы в последних лучах сегодняшнего солнца.***
— Какие цветы тебе нравятся? — один из типичных вопросов, который слышит каждый уважающий себя омега. Чон стоит, прислонившись плечом к шкафу в школьном коридоре. Его глаза рьяно бегают по хрупкому телу перед собой, которое с каждым днем все больше и больше привлекает. Душа пока сокрыта за семью печатями от него. Омега с недовольным прищуром выразительных медовых глаз смотрит на него, скрестив руки на груди. Губы скривились в недовольстве, а Гук только думает: как бы не сцеловать его прямо сейчас в нежном, жадном поцелуе. Аромат красного полусладкого дурманит жестче чем сам напиток, даже самых больших оборотов. — Тебе не нужна эта информация, — Тэхен все пытается через интонацию и жесты показать громиле напротив него, что ему не нравится разговор и присутствие рядом с собой. Альфа настырный, до ужаса упрямый и настойчивый. Сколько он бегает хвостиком за ним Ким не помнит. Вроде, с начала семестра. А это около двух месяцев. Тэхену порядком надоело. — Мне хочется, — Чонгук подходит ближе. Улыбка становится коварнее, а в глазах мелькает проблеск чего-то опасного. — чтобы на нашем свидании все было идеально, — Тэхену кружит голову глубокий шепот и тяжелый, заволакивающий в теплые волны феромон альфы. — начиная от цветов заканчивая рестораном, в котором мы проведем незабываемый вечер. Будь уверен, он будет незабываемым. Что же Тэхен сделал? Когда совершил ошибку, что судьба привела к нему Чон Чонгука? Откуда в альфе такой стойкий интерес к нему? — Ты слишком самоуверен в своей обольстительности, Чон Чонгук, — он сильнейшие прикладывает усилия, чтоб сказать это твердо и уверенно, незаметно встряхнув головой. Прогнать наваждение из-за противоречивого горько-сладкого аромата темного шоколада — все, что ему нужно. А Чон кулаки до скрипа и неприятно саднящих костяшек, на которых тонкая кожа с синяками от регулярных драк натягивается, сжимает. Не дает им самовольничать, поддаться желанию запустить пальцы в мягкие на вид, и Чонгук уверен: на ощупь тоже, шелковистые пряди цвета горячего шоколада. — Я не собираюсь с тобой сближаться, уж тем более ходить на свидания. — Тэхен разворачивается, намереваясь прекратить этот бессмысленный разговор, но у его собеседника другие планы. Чонгук хватает не грубо, но сильно омегу за локоть, притягивая к себе вплотную. Опасно. Опасно для сердца, что начинает стучать отбойным молотком. Опасно для мозга, который превращается в бесполезное, неудавшееся желе, не способное ни на что. Опасно для альфы, что сидит за ребрами, обнажая клыки и довольно, возбуждено махает хвостом: он пьян этим запахом, выбор сделав, не спросив у глупого человека. Явно сошел с ума. Но разве это плохо, когда причина столь прекрасна и очаровательна. Она явно стоит того, чтобы записать себя в ряды умалишенных. Чон опускает голову и носом тянет легкие нотки вина, наполняя ими легкие до краев, бронхи до самой глотки. Это настолько безумно и в то же время правильно, что он не обращает внимания на с десяток взглядов любопытных очевидцев, направленных на них. Он чувствует, как омега перед ним дрожит, тяжело дышит, забирая во внутрь большие порции спасительного кислорода. Поэтому его феромоны выпускаются с новой силой. Более тяжелые, насыщенные. Позвоночник прошибает высоковольтным разрядом от осознания того, что этот омега вдыхает его запах, так бесстыдно заменяющий кислород. Тэхен нервно бегает глазами, пытаясь найти спасения от этого наваждения. Легко держать себя стойко на расстоянии, когда ты ощущаешь лишь часть той бешеной, сильной ауры уверенного альфы, но когда ты ощущаешь спиной жар чертовски горячего тела и все спектры темного шоколада, каждую сладость и горчинку, каждый перелив ноток в нем — это становится адской пыткой, которую выстоять чертовски сложно. — Я чувствую, как бьется твое сердце, — теплый шепот разносится над ухом, а нос альфы зарывается в темные пряди волос. Да, Чон был прав, они невероятно мягкие. — Нет смысла отговариваться. Знаю, что не безразличен. Все слишком очевидно рассказывают твои глаза. — Гук дышит часто, тяжело, будто долгое время бежал. Чувствует, что омеге неловко. Чувствует смущение. Но нет ни страха, ни недовольства. — Неужели не примешь меня? Я открыт перед тобой. Откройся же ты. — слишком близко. Слишком откровенно. Слишком. Тэхен не может ничего сказать. Его мышцы парализовало. Мозг разъело. Лишь сердце стучит. Ненормальное. Глупое. Наивное. — Ты бредишь. Твой разум затуманен, — «Тобой» — хочется крикнуть Чонгуку, чтоб весь мир услышал об этом. Ким пытается высвободиться, но тщетно. Глупо было надеяться. Их оглушает звонок, ознаменовавший начало урока. Ученики, заинтересовано косящиеся на них, стали медленно расходиться, перешептываясь. Эти двое ненормальных на устах у всей старшей школы. — Мне пора, — Тэхен шепчет, но слышится это твердо и уверенно. — Ты не ответил на мой вопрос, — Гук еще плотнее прижимается к омеге, все еще жадно вдыхая дурманящий запах. Он зависим от него. До ломоты в костях. До тянущего спазма в мышцах. — Ромашки…***
Спросите вы: больно ли ему? Он вам незамедлительно прокричит: чертовски. Слезы душат, не давая даже полностья вдохнуть спасительного кислорода, чтобы наконец-то выпустить этот шоколад из них, отравляющий организм, начиная с сердца. Оно слишком ощутимо сжимается, ноет, вопит. Ему слишком больно, невыносимо. Удивительно. Как от пары слов жизнь перестает казаться такой замечательной и правильной. Розовые очки жестоко разбиты, и он идет по тонким осколкам, не обращая внимание на адскую боль и реку крови. Ему все равно. Ведь где-то там, средь этих самых корявых кусочков цветного стекла разбросаны рваные ошметки его доверия, сердца и счастья. Ими выстлана извилистая дорожка к камню, на котором алыми буквами написана эпитафия его оскверненному, утопленому во лжи, но все не прекращающему травить организм своей непоколебимостью чувству, что люди кличут любовью. Сырая яма ждет, а оно и не смотрит в ее сторону, продолжая заполнять искалеченное сердце. Игра на чувствах — одна из самых жестоких игр современности. Если не всего существования рода людского. Любовь. Кто-то поет ей праздные дифирамбы, восхваляя и прославляя это прекрасное чувство. Тратит всю жизнь, никчемно скитаясь по миру в поисках ее. Одной единственной. Чтоб крепко. Чтоб до конца, до последнего вздоха, до последнего хрипа, вырвавшегося из безжизненного тела. Чудаки, что верили в красоту и непорочность любви, никогда не смотрели на мир открытыми глазами. Они считали маленькие щелочки, сквозь пальцы пропускающие свет, пределом своих возможностей. Своего кругозора. Легкость, счастье, необъятное тепло, спокойствие — они считали — высшим дарованием небес, называя это любовью. Умирая, оставляли свою веру другим — таким же глупцам с щелочками вместо глаз. Были и те, просвещенные умом, что понимали истинную суть этого чувства. Они, зачастую, сами испытывали на собственной шкуре все «прелести» любви. Ее горящие кнуты рассекали их спины, вспарывая кожу уродливыми полосами, факелы выжигали дыры в груди, где некогда теплилось трепетное сердце, пеплом его покрывая души, убивая веру в людей. Их жизнь была такой же никчемной, как и жизнь верующих в обратное. Она уходила на зализывание ран, сшивания на живую оборванных лохмотьев кожи, где когда-то сердце трепетное билось. Тэхен не понимал философию на тему любви, влюбленности на лекциях. Для него, выросшего на романах и бабушкиных сказках о истинности, всегда это чувство казалось чем-то поистине восхитительным, окрыляющим, вдохновляющим, заставляющим сердце парить, а душу покидать тело. “Как наивно» — хрипит внутренний голос, уставший от бесконтрольного плача и крика. Тэхен лишь сейчас понимает все грани любви. Он узрел ее различные маски, которые она способна примерять. Счастлив ли он от этого? Какое бестолковое знание. Слезы не прекращают обжигать щеки на протяжении всей ночи. Когда сердце плачет, истекает от боли алой кровью, работая через силу; когда душа рвется по маленьким ниточкам на части — не существует времени, дня, ночи. Лишь под утро сон одолевает измученного юношу, унося в беззаботные дали. Там нет переживаний, печалей, проблем. Там живет лишь счастье, радость и любовь. Та, которая искренняя. Он не знает сколько был в небытие. Время сегодня не имело значение. Он абсолютно свободен. Семестр подошел к концу: впереди долгожданная неделя каникул. Может, оно и к лучшему. Когда мягкие пряди накрывает теплая ладонь, Ким вздрагивает крупно, в тот же миг испуганно распахивая глаза. Они начинают судорожно бегать по комнате, превозмогая боль от яркого дневного света. Но стоит до сознания дойти ненавязчивым ноткам лимона, тело расслабляется, а легкие вместо судорожного всхлипа выпускают облегченный выдох. — Ты напугал меня, — принимая сидячие положение, Ким морщится от поразившей его насквозь головной боли. Взгляд встречается с взволнованным друга, и Тэхену печально осознавать, что постоянно светящиеся от улыбки лицо омрачено по его вине. — Извини, но я и так прождал полдня, чтоб прийти к тебе, — Чимин забирается на кровать, крепко обнимая друга. Ему невыносимо смотреть на красные опухшие глаза, в которых стынут новые горячие слезы. От него всего веет болью, разочарованием и обидой. — Тэхен, пожалуйста, — Пак не договаривает. Это и не нужно: Тэхен сам все потрясающе понимает. Не глупый. Чимин нежно поглаживает друга по спине, пересчитывая маленькими пальчиками едва заметные позвонки, пока тот утыкается носом в изгиб между шеей и плечом, вдыхая резковатый, но в то же время, на контрасте нежный запах сочного лимона. Тэхен не может успокоиться. Сон оставил его, как и спокойствие в забытьи. Воспоминания вновь оживают в голове, подбрасывая словно на повторе картинки счастливых моментов; долгих, нежных, чувственных признаний разгоняющих по телу привлекательный жар, что произносились на ушко так близко, что губы касались бархатной кожи. Чтоб только для двоих. Чтоб никому более. — Тэхен, — как когда-то его шепот, нежный голос звучит рядом с виском омеги, что содрогается в безмолвных рыданиях. — я понимаю: тебе больно, — чертовски. — Но я не хочу, чтобы ты себя убивал из-за этого. У тебя все еще впереди. Успокойся, пожалуйста, — Ким начинает глубоко дышать, прислушиваясь к словам Пака. Они у него в голове крутились, но были не материальны, а теперь, когда стали озвучены, их смысл кажется правильнее всего, как никогда до этого. — Я не позволю тебе страдать из-за него. Позволю лишь сегодня выплакаться, отпустить хотя бы малую часть всего того, что мешается у тебя в душе. Но только день. Не больше. Я буду рядом, помогу тебе. Ты не один.***
Чонгук жаждал этот день больше, чем что-либо в своей жизни. Он считал минуты, глазами испепелял часовую стрелку, по пальцам дни собирал. Чтоб сегодня, спустя неделю, безумно долгую неделю, глазами жадными выглядывать в толпе до болезненного спазма в сердце хрупкую фигуру своего омеги. Альфа внутри жалобно скулит, просит, разнося вой до самых глубин души Чона, увидеть, услышать, коснуться омеги, что осиновым колом в сердце находиться вот уж неделю. И умереть не дает, рану затыкая острым наконечником, и боль приносит невообразимую, заставляя орган судорожно сжиматься, выпуская все больше тоненьких струек алого цвета. До рецепторов пробивается шлейф полусладкого красного: у Чона легкие спазмом сводит, до того жадно заглатывая нотки. Его тело в каменное изваяние превращается, стоит омеге, его невероятному омеге, пройти мимо. Кожа зуд ощущать начинает, ведь взгляда на себе таких теплых медовых глаз не почувствовала. Альфе выть хочется, на четвереньках приползти к нему в ноги, целуя горячо и пылко колени, икры, косточки на тонких лодыжках, умолять по-детски доверчиво о невозможном прощении, не боясь спуститься в глазах окружающих на самое дно и ниже, унизиться, потерять репутацию и уважение типичных мужланов, что в современном обществе особо высоко ценилось. Ему все равно. Ничего не имеет смысла, кроме: «Чон Чонгук, я люблю тебя больше, чем писатель свою музу», что на повторе шепотом, словно кипящей патокой, в сознании разливалось. Он срывается с места быстрым шагом нагоняя омегу, что душу его изорванную, сам того не подозревая, в руках нежных держит. Пальцы покалывают, стоит им ощутить дрожь хрупкого тела и приятную мягкость ткани летящей рубашки, не скрывающей изящных ключиц. Чонгук, словно в прострации пребывая, затягивает Кима в свободный кабинет, захлопывая за спиной дверь. Тэхен ресницами пушистыми хлопает, во все глаза смотря на такого же помятого альфу. Сколько бы раз он не строил в голове сценарий их разговора, в осуществлении которого не сомневался ни на секунду, в жизни все оказалось куда сложнее. Сложнее смотреть в эти черные, захватывающие в свои бездны глаза, где горят огни спасительных костров. Сложнее вдыхать этот любимый до тупой ненависти аромат темного шоколада, что ядом вместе с кислородом в венах разноситься по всему организму. Сердце предательски белый флаг обнажает, хрипя о помощи, прося об объятиях, что настолько живительны, насколько и смертельны. Но он не должен допустить хоть малейшей трещины в своей персональной крепости, построенной за какие-то жалкие сто сорок четыре часа. “Ты же актер, Тэхен. Должен справиться. Просто сыграй свою роль. Будь профессионалом» — внутренний голос истерично дрожит, но Ким лишь мысленно кивает. Должен. Он должен справиться. Даже если глупое сердце все тянется и тянется к нему. Чонгук не может и слово вымолвить. Он жадно, собственнически прожигает взглядом каждый миллиметр искусно красивого лица, что металлом раскаленным клеймом выгравировано на веках с обратной стороны. Он задыхается от опьяняющего, застилающего разум аромата вина, что дурманит похлеще любого спиртного. Где-то внутри что-то обрывается, видимо одна из артерий, ведь Чон, глубоко заглянув в медовые глаза, не увидел ровным счетом ничего. Пусто. В них нет эмоций, чувств, мыслей, будто перед ним не его всегда такой открытый Тэхен, а восковая фигура умельца, сумевшего так подлинно передать все неидеальности идеальных черт. — Прошу, — голос дрожит похлеще, чем водная гладь при ощутимом порыве ветра. Он должен собраться. — выслушай меня. Мне слишком многое тебе нужно рассказать, — Чон в умоляющем жесте обхватывает теплые ладони омеги, заглядывая до того открыто, беззащитно, обезоружено. Даже не понимая, насколько ощутимый удар наносит по хлипким каменным стенам техеновой крепости. Нельзя так смотреть. — Нет, Чонгук, — голос кажется Техену дотошно наигранным, скользящим фальшью, но по лицу альфы он понимает, что ему этого не заметно. Для Чонгука он холоднее клинка в сердце, разрушительнее цунами. - Я не хочу. Не хочу слушать твои оправдания. Не хочу вникать в них и понимать их. Я не хочу. Гуку кажется, что кол осиновый, до этого доблестно закрывавший его сквозную рану в сердце, рассыпался пеплом, смешиваясь с тягучими потоками, вниз срывающимися. Надежда услышать заветные слова о прощении тонет в этом потоке, захлебываясь алым. — Тэхен, — голос ломается, звучит жалко, убого, но Гуку не стыдно. Он ломается в очередной раз. Хребет пополам, но ему не жаль. Словно утопающий, на долю секунды под толщей воды увидев смертельно красивую пучину, хватается за омегу, как за спасительный круг. Он его единственное спасение, лекарство от всех болезней и выход из всех проблем. Его безопасное место. — Я не смогу. Прошу, не отпускай. Я медленно погибаю без тебя. — он продолжает судорожно сжимать хрупкое тело в удушающих объятиях, не получая даже крупицу взаимности, понимая, что это его конец. Тэхен погибает, впитывая в себя хрипы чужого отчаяния. Его глаза закрыты плотно, лишь бы не видеть смертоносное разрушение, как чужая гордость и самолюбие стеклянной пылью осыпаются к их ногам. Больно. Жестоко. Несправедливо. — Спаси меня. — Перестань, ты сильный. Справишься. Ким мазохист. Он глубоко вдыхает феромоны не своего альфы, подавляя слезы, в ответ на чужие готовые сорваться с длинных ресниц. Запрещено. Он складывает ладони на крепкие, покатые плечи, нежно их сжимая. Так как любил. Так как любит. Но через мгновение с нажимом отталкивает альфу, чьи руки, будто тряпичной куклы, отпускают его, повиснув вдоль тела. Смотреть в глаза — фатальная ошибка. Шторм боли, отчаяния, безнадежности заволакивает всю черную радужку. Где-то там, в пучине вод, мелькает маленький парусник, на борту которого написано слово любовь. Тэхен уходит, навсегда забирая счастье Чонгука в руках своих.
Примечания:
Насчет продолжения не знаю. Возможно оно есть. Если захотите: я подумаю на счёт этого♡
