Завтра наступит весна

      Они идут домой поздним вечером по тёмному зимнему лесу пешком.       Домой ― потому что так сказал Цинхуа, брякнул между делом и забыл через секунду, наверное, и Мобэй теперь недоумённо пробует на вкус ― домой. Он всегда говорил ― во дворец. Его фамильное поместье, ледяной замок ― символ его величия, центр его владений, его резиденция, но… Дом? Странное слово, мягкое, даже слишком. Как Шан Цинхуа. Поэтому, наверное, он умеет говорить подобное так легко ― идём домой.       Пешком ― потому что Цинхуа жалуется, что телепортация его укачивает. А можно было бы ― один скачок, и на месте, но тогда Цинхуа будет обвинять Мобэя в бессердечности и Мобэю станет стыдно. Сперва он злится. Потом смиряется. И, в конце концов, расслабляется ― спешить им всё равно некуда, а болтовня Цинхуа под боком успокаивает. Пока его слушаешь вполуха, время бежит незаметно.       Так они проходят большую часть пути, пока Мобэй вдруг не теряет Цинхуа из виду. Он только что тащился следом, что-то трещал, и Мобэй ощущал его присутствие буквально спиной, шестым демоническим ― или что там такое щекотное сидит под рёбрами? ― чувством, но всё равно постоянно оборачивался, проверял ― на месте? А тут вдруг оглянулся, а его нет. И в округе нигде, ни следа, ни звука. Тёмный лес вокруг ― слишком тёмный. И тихий ― слишком. Он разве… всегда таким был?       От солнечного сплетения по всему телу растекается липкое, холодное ― это Царство Демонов, здесь каждый враг, даже ― особенно! ― тот, кто при свете дня подобострастно улыбается в лицо. Едва ли кто-то, кто рыскает сейчас в поисках лёгкой добычи, рискнёт хоть пальцем коснуться личного слуги Короля Севера ― всем известно, что за этого человека Мобэй порвёт в клочья любого. Но если Цинхуа отстал или свернул с дороги, в темноте его могли и не признать, не заметив Мобэя, принять за заблудившегося и забредшего сюда случайно простого человека. А если враг слишком смелый, вернее ― безрассудный, ему может прийти в голову и использовать Цинхуа в качестве приманки или шантажировать Мобэя его жизнью. Мобэй стёр бы всех самонадеянных глупцов с лица земли одним щелчком пальцев, но рисковать Цинхуа никак нельзя, его нужно найти как можно скорее. Мобэй разворачивается и идёт назад, внимательно разглядывает следы на снегу, принюхивается и прислушивается, а в душу с каждым шагом всё сильнее заползает мерзкий, кусачий страх. Цепким взглядом он издалека выхватывает место, в котором оборвалась вторая вереница шагов, замедляется, движется аккуратно, крадучись, ледяными глазами рыщет в темноте.       И вдруг что-то несильно ударяет его в спину.       Мобэй разворачивается, готовый к атаке, все его чувства напряжены до предела, он весь ― заиндевевшая струна, острая, но хрупкая. Пальцы холодеют на концах, готовые выпустить ледяные иглы в противника. Вокруг всё такая же беспросветная ночь, но Мобэй прекрасно видит в темноте ― от него не ускользает мелькнувшая между деревьями тень. И в следующее мгновение что-то холодное, маленькое и мокрое прилетает ему прямо лицо.       Это… комок снега?..       Мобэй настолько не ожидает столь смехотворной атаки, что даже не уворачивается. Раздаётся заливистый смех, у Мобэя одновременно и отлегает от сердца, развязывается тугой комок нервов, и поднимается злость ― больше на себя. Цинхуа выходит из тени, не переставая хихикать.       ― Прости, мой Король! Я думал, ты увернёшься.       Пальцы теплеют, расслабляются.       Цинхуа вдруг шлёпается плашмя в снег. Снег обнимает его со всех сторон, снег сыпется на него сверху, сдутый с укутанных снегом ветвей, а через них проглядывает купол неба, и мелкие звёзды на нём ― как снежинки, холодные, красивые. Его затылку холодно, пояснице тоже холодно, и ладоням, которыми он снежки лепил, холодно. А сердцу тепло ― ну надо же! И он валяется в снегу под тёмным звёздным небом, возит руками и ногами туда-сюда. Раньше он так не делал, потому что был пуглив и загружен кучей поручений, ещё не привык к лютым морозам Севера и дрожал под морозным взглядом своего Короля. Сейчас ему кажется, что холода здесь стали милосерднее, возможно они уже и вовсе отступают ― интересно, а в этих краях бывает весна? Сейчас он влюблён, у него дурашливое настроение.       ― Ангел, ― объявляет он, поднимаясь на ноги и указывая на нечто несуразное, оставленное им на снегу. Мобэй смотрит на него с любопытством.       ― Что такое ангел? ― спрашивает он.       Цинхуа хлопает себя ладонью по лбу. И правда, откуда его Королю знать о существах из западной культуры!       ― Ну, это… кто-то вроде… небожителя, вот! ― пытается объяснить он. ― Только с крыльями. Видишь, вот крылья, а это хитон…       ― Что такое…       ― Ханьфу! Почти…       Мобэй смотрит на отпечаток в сугробе и думает от том, что единственный ангел здесь ― это Цинхуа.       Лес почему-то опять светлый и шумный ― Цинхуа в одиночку делает его таким. Если бы Мобэй был склонен к сантиментам, он бы подумал, что его жизнь ― это тёмный зимний лес, в котором он блуждает один, пока кто-то рядом не осветит ему дорогу и не наполнит воздух вокруг звонким смехом. Но Мобэй так не умеет ― и ему кажется, что просто в этом самом лесу вдруг снег заблестел ярче и густая тьма отступила вглубь чащи. А ещё он смотрит на довольного, стряхивающего с себя снег Цинхуа и думает о том, что тот насквозь промок и теперь наверняка замёрзнет, пока они доберутся до дворца. Поэтому он снимает с себя свой тёплый плащ и небрежно кидает его в руки Цинхуа. Тот ловит, хлопает на Мобэя глазами.       ― Мой Король, тебе жарко? Мне понести накидку? Хорошо!       Мобэй недовольно хмурится ― непонятливый! ― забирает у Цинхуа плащ, встряхивает и закидывает ему на плечи, дёргает за завязки, чтобы не упал, сам мотает узел и поправляет мех.       ― Не мёрзни. Пойдём.       Цинхуа охает, но Мобэй уже развернулся и зашагал прочь, и ему не остаётся ничего, кроме как поспешить следом ― Мобэй слышит, как под его торопливыми шажками хрустит снег.       Не проходит и десяти минут, и Цинхуа за спиной начинает тяжело пыхтеть. Мобэй терпит не долго, останавливается и оборачивается, смотрит вопросительно.       ― Тяжёлый! ― жалобно тянет Цинхуа и виновато улыбается. Плащ волочится за ним по снегу, а сам он едва переставляет увязающие по щиколотку в сугробах ноги. Его почти не видно за объёмным меховым воротником, только глаза снаружи и красный кончик носа.       Мобэй глядит на него, такого слабого и несчастного, как маленькая снежинка, которая растает, едва коснётся ладони. Снежинки, правда, холодные. А Цинхуа тёплый. Как весенний листочек, наверное, ― Мобэй не знает, он никогда не касался нежной мякоти. Ведь в этих краях не бывает весны ― хотя сейчас почему-то кажется, что в воздухе веет теплотой и снега вот-вот стают. Может быть, уже завтра.       Он шагает к Цинхуа, не даёт ему даже пикнуть ― подхватывает на руки. Укутывает получше в плащ и прижимает покрепче к груди, чтобы точно больше никуда не сбежал. Так они быстрее доберутся до тепла. До дома.