Коэн Ракурай Генки

      Казуха читает яркую рекламу на стенде:             «Фестиваль Иродори посетил традиционный театр инадзумы — кабуки! В этот раз вас ждет иммерсивная сцена! Почувствовать себя героем пьесы сможет каждый! Участие бесплатно! По всем вопросам обращайтесь к Аменодзаку на площади Пяти Касэн.»       Он колеблется, ветер тревожно шепчет пролетающими мимо листьями клена.

но страх не красит рано опадает клен ему не впервой

      Казуха знаком с инадзумским театром, но смотреть пьесу и принимать в ней участие — абсолютно разные действа. Однако Казуха не знает, когда его дорога вновь повернет в сторону родины, поэтому ему хотелось запечатлеть больше воспоминаний о доме, чтобы в очертании созвездий темной ночью в далеком будущем отыскать родной силуэт.       Аменодзаку улыбчив, хотя на нем потрескавшийся грим; он нервно мнет в руках широкий кленовый лист, пока отводит Казуху ко входу в театр.       — Разве… — начинает Казуха, разглядывая разрисованную мрачным сюжетом дверь, — …пьесы не идут часами, даже днями?       — Обычно д-да… — Аменодзаку заикается, и из его рук падает разорванный лист. Он спешно вытирает ладони о края своего старого хаори. — Но с-сейчас Вы — глав-вный герой. Пьесы индив-индивидуальны, поэтому коротки. Каждому свое. — Мужчина оглядывается по сторонам, закат отражается в его испуганных глазах вспыхивающими огнями-бликами. — Подождите н-немного, п-по-пожалуйста. Вас позовут.       — Благодарю, — Казуха кивает и складывает руки на груди. Предрассудки ему чужды, но есть обыкновенный интерес. И что-то вроде беспокойства.       Через пару минут дверь открывается. Мужчина — грим опрятнее, ярче — проводит его к трем ширмам.       — Дорогой гость, представленные сюжеты в Вашем распоряжении! Дальше наши актеры все подскажут, но выбирайте с умом… ведь не на каждый рассказ откликается сердце. Сюжеты на ширмах будут понятны даже иностранцам, косвенно знакомым с историей островов вечности.       Первая ширма — гнетущие грозы Сэйрая; прорастающие под ними плоды облачной травы; грязные руки в попытках украсть штормовой жемчуг.       Вторая ширма — цветущая безмятежность горы Его; невообразимо длинные корни Священной сакуры; тихая песня фей.       Третья ширма — обманно-спокойные глубокие воды Ватацуми; шепот Лунной бездны; водопады из слез древнего божества.       Казуха всматривается и ни в одной не может найти родства. Его Иназума — сопротивление против несправедливости, желание гулять в лесу Тиндзю, а не брести к могиле одинокой душой, гаснущий семейный очаг, но отчего-то все еще греющий, как белый кот за пазухой. Его Иназума — не одно место, она вся — его: сплоченность перед бедой бога и перед бедой, созданной богом. Он не разделяет ее, как разделены острова водами. Это такие же условности — как добраться с берега на берег. Если бог запрещает и разделяет, должна быть причина. А причина — ясна и известна всем.       Казалось бы, Казуха бесцелен — как и подобает ронину. Но это на первый взгляд. Он ронин не потому, что его хозяин был убит, а потому что погибла его родина.       Теперь же она восстала против реликвий неумолимого грома — восстала из пепла, из выжженной молниями травы. Священная сакура никогда не переставала цвести, как не переставала сиять Иназума. Священной сакуре, может, и не нужно солнце. Однако ее питает вера людей, а их молитвы — солнце над головой и безоблачное небо.       Не понимать своего Архонта — обычное дело, уже даже не богохульство. Казуха устал от вседозволенности богов; но кто их знает и понимает? Однако, сейчас ему стало ясно — расплата огромна.       Иназумский народ познал гнев своей богини, а она — гнев своего народа. Это одна из стадий расплаты.       Казуха — человек. Он имеет право не понимать богов. Умом Казуха осознает, что боги в ответ не обязаны понимать людей, но сердцем…       Дочерняя ответственность лежит точно не на людях, когда как и сами они — дети божества. Нечасто мать — это дом. Вечный дом инадзумцев — скорбь их богини. Она должна справиться. Ради них. Ради себя. Вечное горе не сулит вечного процветания — наоборот. Если их богиня этого не осознала, то как можно величать ее владычицей вечности?       Казуха мог бы стремиться к вечному покою, но он живет одним днем, как мотылек. Он полетел на вечный огонь за своим спутником. Но ни один из них не был фениксом.       Казуха поправляет пояс, воздуха вдруг становится мало.       — Вторую, пожалуйста. ***       — О! Нет-нет! Не ходи по песку.       Казуха оглядывает сад камней: три широких камня, вокруг них — борозды на светлом песке: ни следа, ни неровности. Застывшее время.       Словно карманный мир, комната вмещала в себя их двоих и… будто всю тяжесть Тейвата. Казухе не удавалось расправить плечи. Клонило в сон.       — Это же все владения сегуната, представь? Что-то тронуть — и гнев богини Наруками будет страшен. Ты же знаешь ее, я прав? Хотя… — Скарамучча громко смеется. — Откуда простому смертному ронину… м-да.       Казуха осторожно садится на ближайший ко входу камень и берет чайную пиалу — она пуста. В полумраке тихо и прохладно, как у ручья.       — Сколько таких как ты скитаются по землям Иназумы? А скольким дана такая возможность? Знаешь, один мой друг… не овладел такой милостью. Да и, верно… — Сказитель смотрит в глаза Казухи, и тот видит вспышку Мусо но хитотати как наяву. — Многим знакома утрата. Тебе тоже, я думаю.       — А что касается нашего великого сегуна… — Кабукимоно пугает Казуху: он вскакивает со своего места — плоского камня — и раскидывает песок в разные стороны ногами. — Как и любому богу, до людей ей нет никакого дела!       За стеной кто-то начинает бить в тайко. Тихо и медленно.       Казуха смотрит сквозь Скарамуччу — в те безмятежные времена, которые он прожил, и места, которые безмятежно прошел. У Скарамуччи есть такие свои; ему опостылело одиночество.       — И ведь ты знаешь это, правда? Правда? — Скарамучча наклоняется к Казухе и выхватывает пиалу из его рук, кидая ее в стену.

Акт 1. Сад.

      Казуха поднимается в намерении уйти, беззвучно вздыхает и касается ширмы, за которой должен был быть выход. Но там новая комната, — в ней те же камни, тот же песок. Словно петля. Он точно не выбирал такой сюжет.

лето зимою разум подводит но я не боюсь

      — Верно, страх — это пустая трата времени. Часто он заставляет идти назад. А как тогда добраться до вершины? — Куникудзуси гладит макушку засохшего бонсай. Как бонсай пытается выдать себя за настоящее могучее дерево, так и все здесь — подделка.

моно-но аварэ не доступно тебе ведь человек не бог

      — Что ты знаешь, ронин… — Скарамучча отмахивается от него. Но Казуха не безвольный самурай, а Скарамучча — не его хозяин. Поэтому Казухе и вовсе — все равно.       Только вот он не заметил, как все звуки стихли, потерявшись в лесу мечей и упав в свежий ров.       Путь Казухи столь долог, сколь велико расстояние между двумя звездами, которые мы наивно соединяем пальцем невидимой нитью. Как был болен путь человека перед ним — он не знает, но его путь тоже еще не окончен, иначе бы он с ним не игрался.       На песке давно не осталось и одной ровной линии. Казуха касается другой ширмы, но Сказитель цепляет его запястье ярой хваткой неоконченного перебитого монолога.       Скарамучча стоит за спиной и проводит по плечу Казухи снизу вверх; он постукивает по стеклу анемо глаза бога ногтем и цокает в такт:       — Подарочек от богов… Да… чему обделенные им так завидуют?       Казуха шагает вперед, в темноту. ***

Акт 2. Молниеносные удары.

      Казуха вздрагивает, видя себя в появившемся блеклом свете.       Гул трещоток монотонен и точен. Он отражается от одной зеркальной стены и летит в другую, создавая ловушку.       — Великая Наруками Огосе, окутанная вместо грозовых раскатов пением птиц… А еще ты знаешь ее… клинок, верно?       — А другой клинок… тот, который твоя семья должна была преподнести нашей Ками-саме… Старый род искусных мастеров — и вдруг! такой позор! — Сказитель смеется ровно три секунды. — Как же вы могли так оступиться?       — Однако… посмотри! На! На! — Скарамучча материализует меч и сует его в руки Казухи, упирает в грудь и отскакивает, как от огня.       Казуха не медлит: отбрасывает ножны и устремляет меч на предвестника.       Но тот рассеивается дымом и в следующий миг оказывается за его спиной, смеясь над ухом:       — Вот и сегуну бы это не понравилось!       Казуха переводит взгляд с тупого лезвия на рукоять — там его родовой знак. Еще пару дней назад он бы подумал, что это подделка. Теперь правда известна. Известен также стал «главный злодей».       Казуха оборачивается, но Скарамучча все исчезает и исчезает из-под его усталого взгляда, оказываясь с противоположной стороны.       Казуха останавливается. Звуки стихают.       Сказитель резко поднимает голову ронина за подбородок, касаясь кожи ледяными пальцами, — Казуха не дрожит и не отворачивается, только ком в горле сглотнуть все еще не получается: кабукимоно душит его своим присутствием, наэлектризованным воздухом. Казуха выравнивает дыхание и на секунду прикрывает глаза. Взгляд Куникудзуси так похож на… на глаза Электро Архонта. Он не похож — он такой же!       Поднимается странный вой, — это то ли ток крови внутри, то ли струны сямисэна.       Казуха оступается в желании бежать, клинок в его руке такой легкий, совсем как игрушечный. Ноги слабеют, оглушает так, будто его продуло тысячелетними ветрами или ветры тысячу лет летали сквозь его бедную голову.

но я должен мстить или мщение твое как рось на траве

      Казуха сам себя не слышит. Но его разум чист. Он давно отказался от защиты семейной чести, некоторые вещи предрешены задолго до нашего на них взгляда. А кто должен мстить? И кому? Немилость сегуна ему известна так же хорошо, как узор шрама на собственной ладони.       — Как тебе меч? — Скарамучча все еще здесь. — Если бы такой и породил Мусо иссин, смог бы убить? Хочешь — проверим?       Клинок в руке Казухи начинает искриться молниями, шипеть и жалить электричеством.       Глаз бога Томо молчит. Так и должно быть — Казуха уверен.       Уверен, даже когда раскаленный клинок выскальзывает из его руки и направляется прямо в собственное сердце.       Уверен, даже когда перед ним предстает образ богини Наруками.       Скарамучча и сам замирает в ступоре — сбившийся с работы механизм. Напротив него — зеркало, запачканное краской и прогорклым маслом, желтое, как диск солнца за несущими дождь облаками.       Больше всего на свете он не желает быть похожим на свою создательницу.       И дóлжно было только отвести взгляд от налитых кровью глаз Казухи, как он увидел ее в себе: в хватке клинка, бросающегося молниями, в блеске аметистовых глаз, затуманенных злобой.       Что чувствовала Эи, смотря на Куникудзуси — слабую, но бессмертную куклу, готовую вечно служить богине вечности на благо вечности? Видимо, ей не хватило уверенности, что он выдержит эту самую вечность. Она пожалела его — ведь он был невиновен. Скарамучча не смирился бы со смертью от ее руки, но лучше бы она его тогда убила: он тоже ронин — без хозяйки-матери, без дома, без родины.       Скарамучча отбрасывает меч к ногам Казухи и поворачивается спиной.       — Забирай, если хочешь. Ты испугался? — усмехается он. — Не убил тогда — зачем мне делать это сейчас? Разве я злодей?

коли земля есть отравой напитана участь цветка тлеть

      — Молчать! — Скарамучча дергает плечами. Осталась лишь его сущность, созданная из грома и молний. А сердце — частички душ Эи и Макото — низвержены собственноручно.

ведь ты не враг мне обращайся в сказку театр абсурда

Акт 3. Стойкость.

      Казуха касается ширмы — она с легкостью открывается.       Куникудзуси делает шаг вперед — но тело больше не двигается, закованное в томную правду последних лучей солнца — самых теплых и самых чарующих.       Все было просто до невозможности: отличать выдумки от реальности Казуха научился давно. Чтобы сломать кого-то, нужно сначала собрать себя сломанного, иначе сил… не хватит. Куникудзуси отпускает его только на время пересборки. Которая, впрочем, никогда не дойдет до завершения — как и положено браку.       Добраться до вершин? На это осмелится лишь тот, кто оставит весь груз прошедших дней у подножия и выстроит из опыта вспомогательную лестницу. Ее все время не будет хватать до конца. Тогда в ход пойдет сила воли. Уж этого Эи не пожалела, верно? Правда же?..

мщение путь нелегкий обрати гнев свой пеплом зарастет все мхом

      Скарамучча пинает назад отставленный Казухой меч забытого рода, и комната озаряется на мгновение синим пламенем. После него — голые стены без признаков прочих реальностей.       Как унять небу грозы, если это единственное доказательство величия?       Только смиренные духом знают, что истинная природа вещей, самая первая и самая сильная, — миг их бездумного спокойствия — момента осознания.

конец.