Да поглотит их буря

И когда он вернулся с ада в бытие, где было лишь затухшее солнце и мертвое море, человек склонился над ним и сказал: — Твоим именем будет Ситри. И это стало так.

* * *

Ситри было известно: он не существует сам по себе. Он — оружие. Он — инструмент. Ситри не был жесток, но его сотворили жестоким. Ситри не был убийцей, но его сделали убийцей. Ситри был человеком — но только в прошедшем времени. Ситри сказали «Ты существуешь, чтобы убивать богов» — и Ситри поверил, но не потому, что желал того, а потому, что у него никогда не было права выбирать. Это было просто, так или иначе. И у него была цель. Ничто не связывало его с Мондштадтом — то были чужие земли чужих людей, живущих под взглядом бога. Но он изучил имевшуюся у него информацию досконально — в конце концов, он был профессионалом. И реальность легла пред его взглядом, четкая и понятная. Местный Архонт был строгим, но справедливым божеством. Это было тем, о чем говорили монахини и прихожане — что он мог казаться жестоким, но на деле денно и нощно оберегал каждого жителя своих земель. Он редко являлся им во плоти, но каждую ночь хранил их покой, защищая от злых намерений и карая преступников. Крылатая Фемида, он судил каждого из преступивших правила, лицезрея всю жизнь их как на ладони, и каждый получал по чести. Мондштадт был во многом его воплощением — свободный в частностях, но ограниченный правилами, по-своему выверенный и эффективный, уютный, но готовый в любой момент отразить нападение. Фатуи на порог Мондштадта даже не пустили — они пытались проникнуть внутрь как официально, так и тайно, но Ордо Фавониус их вежливо разворачивали и понятно доносили, что не желают вмешательства послов Снежной в их дела. Но все знали: лиши Мондштадт веры, и он осыпется пеплом. И потому Каэнри’ах послала Ситри сюда. И вот он здесь, скользит по чужим для него улицам, выглядя для рыцарей обычным иностранцем, ищущим приключений, и на поясе у него фальшивый Крио Глаз Бога в сумерской оболочке, призванный объяснить у него наличие сил, если то потребуется. Магия Каэнри’ах — инородная, не заимствованная у проклятых богов, идущая изнутри — мерно горела в нем, предательски похожая и столь же предательски отличающаяся от того, что делали носители реальных Глаз Бога. Мимо него спешили люди — обычные жители, искатели приключений, носители Глаз Бога. Здесь кипела своя жизнь, вовсе не похожая на запустение Каэнри’ах, быстрая и шумная настолько, что ему хотелось заткнуть уши. Был момент, о котором не было известно широкой публике: Элигос, Пиро Архонт и защитник Мондштадта, был не только неуловимой тенью, оберегающей город. Высшие чины Ордо Фавониус знали его лично, ведь он регулярно наведывался к ним во всей своей божественности, дабы поддерживать порядок и контролировать действия магистра. Сильнейший из воителей, во времена Войн Архонтов способный составить конкуренцию даже Рекс Ляпису, он имел незатухающую репутацию и уважение среди всех них, и потому всякие его решения никем не оспаривались, становясь непреложными истинами. И, пусть защита Ордо была крепкой и плотной броней, выглядя непробиваемой со стороны, Ситри был тем узким, но смертельно острым клинком, способным прорезаться сквозь щель в пластинах. Он пробирается на тайное собрание, где обсуждаются важнейшие вопросы для региона, оставшись абсолютно незамеченным. Он прячется в тенях, дожидаясь, пока оно подойдет к концу, зная: напади он сейчас, и проигрыш неизбежен. Он остается там до глубокой ночи. Он терпит, пока Элигос не остается один. И — лишь тогда — он бьет, внезапно и резко, ужасно грязно и в спину, но Элигос твердо принимает его удар, точно ожидая его, и в его взгляде пылает что-то страшное. — Так они послали тебя, — произносит он понимающе, и это словно бы должно объяснять хоть что-то, но на деле не объясняет абсолютно ничего. И они скрещивают клинки — танец льда и пламени — и мир ревет вокруг, и осыпается трава, а воздух столь густ, что в глотку не лезет. И — мгновение промедления, где они оба замирают, не в силах оторвать взглядов — и все тонет в хаосе, где Ситри наносит удар за ударом, точный и беспощадный, смертоносный и бесконечно опасный, а Элигос — само пламя в воплощении, сколь жаркий, столь и холодный — защищается, прикрываясь клеймором от дождя ударов двух тонких клинков. Они равны, и это слишком заметно: на каждый его удар приходится блок, на каждый выпад — выпад в ответ. Ситри — мешанина из движений, кажущихся беспорядочными, но являющимися тщательно продуманными, но Элигос ловит каждое из них, точно знает, где он будет в следующий момент, но и сам не может уйти в наступление, задавливаемый превосходством в скорости. Реальность теряется в схватке на смерть, где нет преимуществ и форы, где любая ошибка будет фатальной, но ее все нет, и нет, и нет, и нет, и они оба замирают, сорвано дыша, выискивая прорехи в защите, в мастерстве, в силе, что угодно- — Ты не понимаешь, — немлит Элигос, и воздух вокруг него закручивается в маленькие вихри. Он знает все и абсолютно ничего, сколь мудрый, столь и непонимающий, и они видятся впервые, но он словно бы видит его насквозь, — они желали сотворить из тебя убийцу богов, Ситри. И они создали бога. И в этих словах есть что-то гораздо большее, чем он мог понять. И в этих словах — сама суть, его и его существования как Ситри, жестокого и исполненного одной целью, точно бы неразумного. Ситри — но не его, ведь Ситри был тем, кем его сделали, а не тем, кем он был на самом деле. И это то, что заставило его оступиться — осознание, что ему не за что бороться, что это — не его признание или что-то еще, что они просто заставили его в этом верить и сотворили из дышащего и думающего человека собственный клинок… И — Ситри, мастерский мечник, знает это так же хорошо, как и дважды два — этой ошибки достаточно, чтобы Элигос мог убить его. Но он… Просто не делает. Вместо этого он просто стоит. И это — последняя капля, окончательно повергающая Ситри в бурю сомнений. — Черт, — шипит он под нос, отступая. С его головой что-то не так — она гудит, точно разбуженный улей, и он затрудняется поймать за хвост хоть одну цельную мысль. Каэнри’ах, катастрофа, мертвые земли, Архонты, Мондштадт, устои, правила, искусственное божество… Крио струится из него морозными облаками, и он сам — лед, и в этом нет ничего из того, как стихиями пользуются носители Глаз Бога. Когда-то Ситри перестал быть человеком, но не совсем. А Каэнри’ах не была ему домом — Каэнри’ах лишь использовала его во имя бессмысленной мести. Сражение меж ними обрывается столь же внезапно, как и началось. Вокруг них хлопьями оседает белый пепел, и они в центре, и Элигос просто стоит и ждет, воткнув свой клеймор в землю. — Смерть Архонта не изменит ничего в глобальном масштабе, — почти нежно замечает Элигос, аккуратно стряхивая щебень с макушки, — мы заменимы. Регион, разумеется, будет повергнут в хаос, но рано или поздно Селестия просто найдет нам замену и все вернется на круги своя. Это не способ борьбы, это просто бессмысленная месть нам за то, что мы не остановили Селестию от уничтожения Каэнри’ах. — Но почему вы этого не сделали? — с какой-то горечью вопрошает Ситри; пусть даже Каэнри’ах уничтожила его, чтобы собрать вновь, пусть даже она предала его лишь оттого, что ей так было удобней, мысль о ее смерти отдавалась в его груди болью. И Элигос улыбается, но то не жестокая, а усталая улыбка знающего слишком много и давно смирившегося. — Потому что Архонты ничего не решают на самом деле, — произнес он понимающе, — мы не могли ничего сделать с вердиктом, вынесенным Селестией. Мы выбирали лишь между тем, чтобы жить со скорбью в сердце, и тем, чтобы бессмысленно умереть. И. Ох. Всякие эмоции гаснут в нем, даруя лишь печальное опустошение. Он прячет клинки, зная, что сегодня здесь не прольется ничья кровь, и Элигос благодарно кивает ему, выглядя до странного польщенным. Они стоят в до странного уютной тишине посреди произошедшего апокалипсиса, и они одинаково сочатся своими стихиями, их образы и воплощения, и между ними словно бы в целом не так много разницы. Они похожи, как могли бы быть похожи братья. — Когда-то давно, может, вечность назад, когда моя жизнь еще принадлежала мне, у меня было имя, — словно бы осторожно произнес Ситри, приглаживая встопорщенные волосы, — тогда люди звали меня Кэйей. И Элигос улыбнулся ему, точно тот понял что-то важное, и они пожали руки. Казалось, что он в этот миг по-своему счастлив. — Меня зовут Дилюк.