Магия эльфов

      На следующий день после того, как Энха и Иржи вернулись в столицу, в библиотеку пришло только три человека, из них двое – за эротическим чтивом. Они подрались за последний экземпляр «Похождений Ярилко Мочика», Энха с удовольствием поглазела на бесплатное представление и вписала книгу в формуляр победителя. Затем заскочила Злобка – не за книгами, а в гости. Энха развела самовар, заварила чай и принесла слегка зачерствевшие пирожки с яблочным повидлом, которые перед выходными приносил Иржи. Девушки посидели, поболтали обо всём, а когда Злобка ушла, Энха, уже начавшая убирать посуду, услышала с улицы крики и улюлюканье. Она подскочила к окну и сквозь мутноватое стекло рассмотрела, как двое третьекурсников шпуляют огнём в Дече, который катается по земле, пытаясь сбить с себя пламя. Энха уже собралась было бежать к нему, но Дече наконец потушил на себе огонь и дал драпака. Третьекурсники улюлюкали ему вслед.       Энха убрала посуду Злобки и принесла чистую чашку и мёд. Вскоре пришёл и Дече – уже в целых и чистых штанах и котте, хотя и принёс с собой запах паленой шерсти. Энха налила ему чаю и пододвинула блюдо с пирожками. Он вытащил из-за пояса пару помятых леденцов, завёрнутых в кусочек провощенной бумаги.       – Кто? – глянул из-под своих густых бровей Дече.       – Вилем и Йосеф из Речицы, – сообщила она.       Какое-то время они пили чай, рассасывали леденцы и молча думали, чем бы отомстить. Первое, что приходило на ум – это по-библиотечному выкрасть у них несколько книг, а потом выставить счёт за невозврат. Однако душа требовала чего-то более заковыристого. Второй мыслью было ответить той же монетой и поджечь их комнаты, однако, во-первых, пострадают ни в чём не повинные соседи, а во-вторых, Вилем и Йосеф могут связать поджог с нападением на Дече и заподозрить месть. На третье в голову пришло отомстить по-окольски и подкинуть им нечисть. Только где в столице найти подходящую нечисть, чтобы была и не опасной, но в то же время и не безобидной?       – Все штаны и сапоги, – тихо предложил Дече, когда чая в кружках стало наполовину меньше, – на крышу.       Но Вилем и Йосеф жили в разных комнатах, и чтобы это осуществить, нужно было проникнуть к ним ночью, когда они спят без штанов и сапог, более того, в темноте разобраться, где их штаны и сапоги, а где их соседей…       Нет, идея вкусная, но на данный момент маловыполнимая. Однако мысль зацепилась за штаны, за то, что Вилем и Йосеф друзья и часто ходят вместе…       Энха дососала леденец, взяла листок бумаги, обмакнула перо в чернильницу, набросала короткое письмо и дала почитать Дече.       – На стене коридора, – уточнил он.       Энха кивнула.       Ждать пришлось ночи, когда все студенты улягутся спать. За это время они сожгли в самоваре записку и старательно переворошили угли, выпили по две чашки чая, съели леденцы и пирожки и прочитали эльфийское сказание о странствиях Амаунет, а когда на городской стене протрубили третью стражу, решили, что пора. Энха переоделась из шаровар и женской котты в штаны и короткую мужскую котту, косу спрятала под тёмный клафт, и они с Дече выскользнули из библиотеки.       Было темно и тихо, только в простенках шуршали мыши или, возможно, мелкая нечисть. На кафедре нежитиеведения заговорщики позаимствовали баночку красной краски и кисточку и отправились к студенческой коллегии, которая располагалась вплотную к стене университета и сейчас спала: не было слышно ни звука, все окна были завешаны толстыми шторами, не дававшими холоду от окон проникать в комнаты, нигде не было ни огонька. Энха и Дече поднялись на второй этаж университета, тёмным холодным коридором прокрались к выходу на крышу, там по карнизу перебрались на чердак – чистый, благодаря трудам Дече, и оттуда – на каменную лестницу, ведущую вниз в коллегию. Некоторое время постояли на крошечной площадке у чердака, прислушиваясь, однако кроме мышиного шороха ничего слышно не было. Стояла почти кромешная тьма, можно было разобрать только очертания предметов. Заговорщики бесшумно спустились по лестнице на первый этаж, там тоже долго стояли, прислушиваясь ко всем шорохам, затем прошли по коридору, и Дече тронул Энху за плечо, указав на одну из дверей. Энха кивнула, и Дече посадил её себе на плечи. Она откупорила баночку с красной краской и принялась почти на ощупь выводить на стене около двери крупными буквами:       «Йосеф, любовь моя! Пусть все это знают – я люблю тебя всей своей мужской любовью и жизни без тебя не представляю! Будь моей супругой, я не смогу без тебя жить! Твой возлюбленный Вилем».       Назавтра об этой надписи гудел весь университет, Энхе о ней донесла Татуня, осуждающе качая головой и говоря, что от Вилема такого не ожидала, и от них сейчас все шарахаются. Забежала и Злобка, рассказала, что Вилем и Йосеф в самом деле часто ходят вместе, но вот ничего такого за ними не замечала, и её гложет мысль, что это подстава. Мнишек, которого Энха встретила в коридоре после занятий, со своим вечным потусторонним видом рассказал, что Горимир – сосед Вилема по комнате – подтверждает, что тот ночью вставал и выходил; правда, Вилем клянётся всеми богами, что в отхожее место. Но Горимир уже заявил, что дальше делить с ним комнату не намерен, и потребовал у коменданта расселить их. А так как Горимир – это не абы кто, а целый герцог, то его требование было удовлетворено незамедлительно, и ему была предоставлена отдельная комната. Сосед Йосефа тоже попытался избавиться от Йосефа, но простолюдина слушать никто не стал, да и сам Йосеф упёрся всеми рогами и кричал, что в одной комнате с Вилемом жить не будет даже под угрозой смертной казни. Тогда сосед Йосефа просто договорился с первокурсником, который жил один, и переселился к нему.       Отлично. Теперь, если они с Дече решат всё же утащить у Вилема или Йосефа все штаны с сапогами, они точно не перепутают их со штанами и сапогами их соседей!       Вечер следующего дня наконец-то выдался спокойным, и Энха, убрав в библиотеке, поднялась в свою комнату. Там она достала из потайного кармашка заплечного мешка лазурит с руной элевель, которую пыталась наполнить магией весь последний месяц, и долго в колеблющемся свете свечи смотрела на неё.       На барельефах в храме были изображены разные боги. Некоторые из них создавали амулеты, и магия в их руках нарисована разная. Говорит ли это о том, что поток магии можно как-то менять?       Но как? Ведь маги захват магии никак не меняют. Они только рунами преобразовывают её в то, что нужно.       Энха взяла лазурит в ладони так, как его держал Усир и пустила в него поток магии. Он поплыл, в ней и вокруг неё – мягкий, лёгкий, приятный. Она попыталась представить, что он стал холоднее или теплее, хотя как может быть тёплой или холодной магия? Попробовала расширить его. Потом замедлить. Поменять направление. Ничего…       Если и теперь ничего не получится, значит, она в самом деле бездарь. И путь ей только один – назад в Околье. Давить вместе с Вито нечисть, нежить и гоблинов, быть, как и десять лет до этого, приманкой для них и рано или поздно сложить голову. Если повезёт – напороться на гоблинское копьё, если нет – попасться в лапы ушлёпку или чусю, который будет отрывать от неё, живой, кусок за куском и упиваться её болью и отчаянием. И так ничем и не суметь помочь Вито и Околью. Потому что она пересмотрела уже почти все книги по нечисти, нежити и низшим расам, что были в библиотеке. Все они более или менее повторяли друг друга и не содержали практически ничего нового. Вито всё равно знает и умеет больше, чем учат студентов.       И навсегда потерять Иржи…       Вспомнилось, как она училась чувствовать магический фон накопителей. Она тогда, чтобы почувствовать фон, напрягалась, и только случайность показала ей, что нужно наоборот расслабляться. Сейчас, пытаясь преобразовать магию, она тоже напрягалась…       Часы на башне пробили второй час ночи.       Она села на кровать, попробовала расслабиться и подумать о чём-нибудь лёгком. Поток магии продолжал течь, мысли отвлеклись на то, как она в детстве бегала с подругами на луг за цветами, как он пах травой, и светило тёплое летнее солнце…       Поток магии шевельнулся и как будто наполнился. До этого он словно был пустым, или почти пустым, а теперь вдруг наполнился и потёк не как поток ветра, а как медленная равнинная река.       Энха задышала глубоко, боясь спугнуть ощущение и пытаясь запомнить его. И боясь дальше что-то с ним делать. И впервые чувствуя – совершенно явственно чувствуя – как магия идёт в руну, не просто идёт, а правильно идёт. Поток постоянно срывался, стоило Энхе напрячься – ощущение наполненности пропадало, приходилось снова вызывать нужные ощущения, чтобы его вернуть…       В городе часы на ратуше пробили третий час ночи.       Энха осторожно свернула поток магии и долго не могла заставить себя раскрыть ладони, боясь, что снова ничего не получилось. Затем всё же с глухо колотящимся сердцем приподняла правую ладонь.       Лазурит светился.       Желтоватым светом, слабо, едва заметно… Но теперь совершенно точно светился.       Сердце ухнуло так, что стало нечем дышать, в глазах потемнело. Энха схватилась рукой за изножье кровати, чтобы не упасть, и зажмурилась, боясь, что это просто ей настолько сильно хочется, чтобы он засветился, что ей просто начинает мерещиться. Сделала несколько судорожных вдохов-выдохов и открыла глаза, отчаянно боясь, что ей показалось, и готовая зареветь от отчаяния. Но лазурит продолжал светиться. Слабо. Но он светился.       Энха подрагивающими пальцами взяла его, подержала, потом нащупала «Сказки эльфов Поозерья», открыла на первой попавшейся странице, положила на неё руну и убрала пальцы. Лазурит погас. Она снова тронула его – он засветился, и в его слабом желтоватом свете стало возможно разобрать пяток слов вокруг.       Энха рухнула на кровать, обхватила голову руками и разревелась.       Она смогла. Свет слабый, и неизвестно, сколько он продержится и сможет ли она сделать его сильнее. Но она смогла…       Значит, можно пробовать дальше!..       Три следующих дня прошли в экспериментах с собственным потоком магии. Энха научилась делать поток более наполненным или более пустым, а кроме этого иногда получалось сделать его более мягким или более твёрдым. И руна элевель наполнялась, когда поток становился наполненным и твёрдым. Хотя Энхе всё равно казалось, что можно лучше, что поток можно ещё как-то видоизменить, чтобы элевель наполнялась ещё и быстрее, но пока и это было прорывом. Руна элевель после каждого наполнения сияла всё ярче, через три дня в её свете можно было свободно читать в темноте. Наверно, можно было и ещё ярче, но Энха не стала проверять, есть ли предел у свечения, решив, что слишком яркий источник света ей тоже ни к чему.       Вечером третьего дня она, скрывая ликование и пытаясь казаться спокойной, выложила перед пани Збигневой лазурит с руной элевель. Старушка-библиотекарша взяла его в руку, тот ярко засветился.       – Вот так да, – совсем не по-графски охнула она, наклоняясь к руне и рассматривая её со всех сторон. Затем прислушалась к своим ощущениям.       – Странно, – после долгого прощупывания с удивлением призналась она. – Я не могу понять, что именно ты создала, Ханичка. Я магии в камне не… Нет, я чувствую, но как-то… Знаешь, Ханичка, давно… Я молодая ещё была, и завёлся на одном старом кладбище ещё имперских времён лич. Я его загнала в полуразрушенную усыпальницу и там упокоила. И пока упокаивала, – старушка хихикнула, – полуразрушенная усыпальница превратилась в усыпальницу разрушенную. Одна колонна упала и разбила саркофаг. Я подумала, что оставлять кости, пусть и древние, так валяться – это не по-человечески; выкопала могилу и похоронила. Так когда я выгребала кости из саркофага, среди них был артефакт… Покойник, Ханичка, был не то ключником, не то подкоморием – в общем, не последним человеком в империи – и ему в саркофаг вместо свечи положили артефакт-светлячок… Что это был светлячок, Ханичка, – предупредила она, – я могу только предполагать, потому что со времён империи Само прошло без малого четыреста лет, и ни один артефакт столько не продержится. Выдохнется. Вот и тот артефакт был выдохшимся, в нём осталась только остаточная, самая мелкодисперсная магия, и определить, чем он раньше был, не представлялось возможным… Это я всё к тому, Ханичка, что тот выдохшийся артефакт был по ощущениям похожим на твой этот, – она посмотрела на руну у себя в руках. – Только не светился.       Энха, путаясь от волнения в словах, рассказала, и как наполняла руну магией, и про эльфийские барельефы, и как обнаружила, что поток магии можно менять. Пани Збигнева слушала, не скрывая удивления.       – Надо же, – покачала она головой. – Век живи, век учись. Мне всю жизнь, Ханичка, внушали, что подавать магию потоком нельзя, что так артефакт не получится, я и верила. А оказывается, не всё то, что считается чушью, на самом деле чушь.       Она помолчала. Энха тоже молчала и смотрела на светящуюся элевель у неё в руках. В голове роился ворох мыслей и идей, что делать дальше и чем продолжать. Тахмие – огонь? Аэварре – холод? А если связку, например, ту, что была на жезле у Изис? Или руны для заживления ран?..       – Знаешь, – наконец заговорила пани Збигнева, – дальше я, наверно, тебе не советчик, Ханичка. Потому что эта область артефакторики, куда ступила ты, мне совершенно неведома. Дальше тебе самой решать, куда и как двигаться.       Что делать дальше, Энха думала до утра, а утром решила повторить всё то, что она проделала с элевель, но только с другой руной, чтобы убедиться, что это не случайность. Выбор остановила на ялле – руне теплоты – и вырезала её на лазурите, честно украденном из хранилищ лабораторий. В первый день наполнить её магией не получилось – хоть Энха и видоизменяла свой поток по-всякому, как умела. Во второй день тоже ничего не вышло, правда, под вечер Энха всё же уловила, что камешек тепловатый. На третий день она таки сумела изменить поток своей магии так, чтобы она не только пошла в руну, но и зацепилась за неё. Энха чувствовала, как лазурит теплеет прямо в руках. Правда, всё равно оставалось ощущение какой-то корявости, когда всё вроде и правильно, но можно лучше, но пока она не знала, как лучше. Уже то, что получалось хоть как-то, было успехом.       Ялле удалось наполнить теплом за четыре дня – то есть в сумме часов за пять, правда, немалая часть этого времени ушла не на само наполнение, а на эксперименты с потоком. Энха подарила получившуюся грелку Дече, решив, что ему в его холодной сторожке источник тепла лишним не будет, и задумалась, что дальше. Махъя-дороэль-тау, как на жезле у Изис для сокрытия от нечисти? Или целительский амулет, как у Анахиты?       Энха достала с одного из дальних стеллажей сборник сказаний про Анахиту и полистала его. Анахита создавала амулеты, исцеляющие раны, едва ли не в каждом сказании, а то и несколько раз за сказание. Энха просмотрела один эпизод с созданием артефакта, второй, третий, сомневаясь чем дальше, тем больше. Потому что для изготовления каждого из них она просила у липы кусок дерева.       И пошла Анахита, у липы священной той ветку живую сорвала,       Доставала она свой резец остроточенный, иммере-тау начертала.       Вырезала она животворные руны и магией их напитала,       Луч из сердца послала и их оживила, и Инпу с поклоном отдала…       Энха знала, что артефакты можно было создать только на камне, и то не на всяком. Подходили лишь лазурит, содалит и некоторые разновидности граната. Однако в Мораве месторождений содалита и граната не было, поэтому использовался в основном лазурит, который добывали в Околье и кутногорских рудниках. Все остальные камни или не держали магию, или держали её плохо. Другие же материалы не годились вовсе, потому что зачастую разрушались от первого же импульса магии.       А Анахита использовала дерево…       Энха была дочерью резчика и резать по дереву умела; на то, чтобы вырезать и отшлифовать кусочек липовой ветки, ушла всего пара часов. Она придала ей ту же форму, что и лазуриту и аккуратно вырезала на ней две руны, используемые в сказании Анахитой – иммере и тау. И робея, попыталась вливать магию в этот кусочек дерева.       Дерево не раскрошилось ни сразу, ни на следующий день, ни через два дня. Потемнело, приняло немного словно бы поджаренный вид, но было крепко. Поток магии шёл иначе, чем в камень, и ощущения были другие. Только вот даже через два дня деревяшка магией не напиталась, и ощущения правильности при всех вариантах потока не появилось.       Подсказка пришла из неожиданного источника.       В один из вечеров к ним пришёл Иржи, а Энха, занятая наполнением деревяшки магией, не успела сбежать. И с чая тоже не получилось уйти, потому что Иржи просто взял её за руку, усадил в кресло и сунул ей в руки свою чашку с чаем, налив себе другую. Пришлось сидеть, молча злиться на его «Хануся» и «милая моя» и напряжённо ждать каждой следующей остроты. Когда он наконец ушёл, Энха почувствовала, что у неё даже пальцы сводит от напряжения. Пани Збигнева, заметив это, покачала головой и, хихикнув, посоветовала почитать что-нибудь лёгкое.       Энха пошла за «Похождениями Ярилко Мочика». Она долго сидела на кровати, не открывая книги, чувствуя, что напряжение в пальцах отступает, но зато душу затапливает горечь. Расслабится она сейчас с этим «Ярилко», представит, что это не Ярилко красоток ласкает, а Иржи – её… Только всё равно это ложь. Очередная попытка спрятаться за мечтами от действительности.       Она открыла на первой попавшейся странице, ближе к началу. Прочитала, как Ярилко снимает с очередной красотки сначала котту, затем шаровары, рубаху… и поняла, что не берёт её. Подумала, может, выпить вина, но и пить не хотелось. Энха по инерции дочитала эту сцену, затем начала читать о том, как он пошёл берегом Донавы, напевая пошлые песенки, и остановился на ночлег на краю болота, где его начали донимать комары. Там он победил сначала одного гуля, потом другого, а потом решил, что ночью он хочет спать, а не бить гулей с комарами, а потому принялся создавать амулет от «комаров, гулей и мужского бессилия». Энха невольно похихикала над набором функций и тонким свинцовым карандашом приписала рядом: «А также для роста капусты», и принялась читать, как он этот амулет создавал.       А создавал он его из деревяшки – кленовой, три строчки сетуя на то, что в этих краях не растут липы. И уже одно упоминание лип заставило Энху насторожиться, потому что липа была деревом Анахиты, и именно её она использовала для создания целительских амулетов. Ярилко Мочик, мечтая об аппетитных формах подавальщицы из какого-то постоялого двора, вырезал на деревяшке связку необходимых рун, затем «разделил свою магию на два потока, обвил их вокруг друг друга, как руки любовника обнимают любимую, и вошёл этой спиралью в амулет, как любовник входит в лоно любимой». Ну и дальше принялся мечтать, в какой последовательности будет снимать с красотки одежду.       Энха посомневалась, но взяла в руки деревяшку с иммере-тау, закрыла глаза и пустила в неё поток магии – обычный, ненаполненный. Тот пошёл, не цепляясь за руны. Она попробовала разделить его на два рукава. Не сразу, но к её удивлению поток раздвоился, а потом чуть ли не сам свился в спираль – от этих ощущений рукам стало вдруг тепло-тепло. А вот дальше дело застопорилось, потому что спиральный поток вроде как и цеплялся за руны, но не сильнее, чем обычный.       Вторую подсказку дали на следующий день второкурсники, пришедшие за дополнительной литературой по артефакторике. Пока Энха вносила книги в их формуляры, один из них вслух зачитывал приятелю выдержки из конспекта и упомянул, в числе всего прочего, о спиральном способе подачи магии.       – Чем ты слушал на лекции, – буркнул второй. – Спиральная подача – это из эльфийских сказочек. Они прятали свои знания от людей, вот и насочиняли всякой чуши.       «Эльфы прятали знания от людей, вот и насочиняли всякой чуши…» Где она это уже слышала или читала?..       Энха выдала им книги, а так как больше желающих пополнить свои знания не было, прошлась вдоль стеллажей, читая корешки книг, связанных с артефакторикой. Вынула одну, другую, полистала. Отвлеклась на пятикурсника, который требовал книгу, находящуюся в единственном экземпляре, на руки. Доводы Энхи, что книга на руки не выдаётся, на него не действовали, он продолжал напирать, указывая на то, что она тут никто, а он – почти королевский маг. Энха кликнула пани Збигневу. У той с самого утра болела нога и она была не в духе, а потому указала зарвавшемуся студенту на дверь, добавив магический импульс в нужном направлении. Когда конфликт был разрешён, Энха снова прошлась по стеллажам и наконец нашла то, что искала – толстый фолиант, изданный лет сто назад. К вечеру удалось найти в нём и нужное место.       Автор на семи страницах распинался о способах напитывания магией артефактов. Точнее, способ был всего один – окатить камень как можно большим количеством магии несколько раз, пока он не перестанет вбирать магию, и потом впечатать связку рун в то, что получилось. В конце раздела автор упомянул, что среди начинающих магов бытует заблуждение, что существуют альтернативные способы подачи магии, как то поточный, спиральный или лучевой, однако эти способы на самом деле пришли из эльфийских сказок и не несут в себе истины. «Ибо эльфы, – заявлял автор, – не желали делиться с людьми даже крохами своих огромных знаний, а потому в своих сказках писали много всякой чуши, чтобы сбить с толку молодых и неопытных человеческих магов и застлать им глаза красивой ложью и отвести от истинного знания. Ибо какая правда может заключаться в том, чтобы соизмерять импульсы магии с биением сердца…»       С биением сердца?..       Энха взяла в руки деревяшку с иммере-тау, разделила магию на два потока, свила в спираль и попробовала как-нибудь приспособить её к биению сердца. И очень поняла, что она не способна так часто подавать импульс. Попробовала подавать его через равные количества сердцебиений – сначала через шесть, потом, приловчившись, сократила до пяти. Спираль магии запульсировала в продольном направлении и… пошла в руны. Коряво, криво – но пошла. И зацепилась.       Энха прервала подачу магии и порядком смущённо захихикала. Как там в книге делал амулет Ярилко Мочик? «…И вошёл этой спиралью в амулет, как любовник входит в лоно любимой».       Можно было догадаться, что любовник входит в лоно любимой не одним… потоком, а вперёд-назад!..       Магия в деревяшку с вырезанными на ней рунами иммере и тау пошла, это можно было считать прорывом, только вот шла она тяжело и неловко, словно царапающе. Словно бы руны были вырезаны неправильно.       Она перестала подавать магию и рассмотрела руны. Даже сбегала за справочником, чтобы убедиться, что не ошиблась. Однако они были вырезаны абсолютно правильно.       В чём же дело?       Очередную подсказку дал один из рисунков в «Сказаниях эльфов Поозерья» – один из тех, которые неизвестный художник рисовал до неё. Тот, на котором был изображён Инпу с головой леховиши и с амулетом Анахиты на груди.       Такие амулеты, вырезаемые из дерева, и сейчас были в ходу у жителей Околья и соседней с ним Магьяры. Они вырезались из дерева и были обычной деревянной висюлькой. Такой же по традиции носила и Энха – его ещё в детстве вырезал ей отец. Она вытащила из-под котты свой амулет, давно потемневший от времени, и рассмотрела.       Прорезная резьба, иммере-тау, заключённые в круг. Один кусочек был сколот, но Энха всё равно попробовала подать в него магию и прислушалась к своим ощущениям.       Магия, поданная спиралью, пошла лучше, чем в ту деревяшку, которую вырезала Энха по аналогии с лазуритными артефактами. С одной стороны пришло даже ощущение правильности, а вот с другой – что это бесполезно.       Сколько лет назад он вырезан? Восемь, наверно. Дерево-то уже неживое.       На то, чтобы вырезать и отшлифовать амулет, подобный своему, только из свежей липы, ушёл весь вечер и часть утра, однако результат оправдал себя – магия, свёрнутая в спираль и подаваемая продольными импульсами на каждое пятое сердцебиение, пошла в руны. Поток постоянно срывался, стоило Энхе лишь чуть-чуть потерять концентрацию, но кое-как наполнение продвигалось. Дерево потемнело, приобрело золотистый оттенок, магия в него шла, за него цеплялась… однако не чувствовалась. Разве что через два дня амулет стал подсвечивать бледно-зелёным.       Это, конечно, хорошо, это говорит о том, что какая-то магия в нём задерживается, но ей-то нужен амулет от ран, а не второй светлячок!..       В таких тыканьях вслепую и прошёл почти весь грудень – серый, туманный, с постоянными дождями, перемежающимися мокрым снегом. Иржи не заходил, а Энха не рисковала спрашивать у пани Збигневы, почему. Может, уехал, может, занят, а может, надоело. Только от мысли о том, что он нашёл более интересное занятие, чем хождение к ним, становилось пусто на душе.       У Вилема – того, который подпалил Дече штаны – удалось стащить конспект по уничтожению нечисти. Перед тем, как его сжечь в камине, Энха полистала его. И убедилась, что там есть только то, что написано в книгах. Ничего нового. И только магические способы и ни одного физического.       Может, Энха чего-то не понимала, но ей казалось, что в лекциях нужно читать то, чего нет в книгах, или то, что есть, но оно разбросано по разным редким книгам и что тяжело найти. Но у Вилема конспект просто повторял один из учебников. А к тому же полагаться только на магические способы… Энха уже десять лет работала с Вито и знала, что полагаться только на магические методы – это глупо. Может наступить магическое истощение. Может травмироваться рука. Может оказаться, что классический способ по каким-то причинам применить нельзя. Один раз им в узкой расселине встретился ушлёпок, а Энха шла впереди Вито. Ушлёпков бьют огнём, но брось в него Вито огненное заклинание, он бы задел и Энху – места, чтобы уйти в сторону, не было. И он вынужден был применить другое заклинание. А в конспекте Вилема – только огонь в разных вариациях.       Конспект был сожжён в камине, пепел и угли тщательно перемешаны, а сверху подброшена пара дровишек.       Йосефа – дружка Вилема – они с Дече уже подумывали было простить, вернее, посчитать первую месть с письмом на стене достаточной, однако он как-то раз поймал Энху в коридоре университета и попытался зажать в углу. Энха охотно позволила ему полезть к ней целоваться и вцепилась зубами в его губы – из великого милосердия не со всей силы, чтобы не откусить. Лезть своими лапами к ней под котту ему как-то быстро расхотелось, а удар коленом между ног и вовсе отбил желание с ней связываться, по крайней мере, прямо сейчас. Вечером Энха и Дече два часа под груденьскую капель пилили дрова на хозяйственном дворе и молча думали, как ответить. Идея была, красивая и грязная, но такая, что Йосеф наверняка свяжет её со своими приставаниями к Энхе, а этого допускать не стоило. Поэтому эту идею приберегли на потом, равно как и идею поймать сугута и сунуть к нему в комнату. Зато вспомнили, что под студенческой коллегией есть подклет. На следующий день, пока шли занятия, Энха и Дече наведались туда. Там было темно, полно старой ломаной и никуда не годной мебели, а каменный потолок местами шёл трещинами – всё же коллегия строилась лет этак двести назад, а ремонтировались только стены да потолки в комнатах, в подклет же никто не заглядывал. Заговорщики сориентировались, где комната и кровать Йосефа, и ровно под ней вынули из потолка подклета камни. Чтобы это не выглядело подозрительным, по несколько штук камней было вынуто и в других местах. Затем Дече аккуратно надломил старые доски под кроватью Йосефа, и заговорщики покинули подвал.       Месть свершилась этим же вечером. Йосеф, придя в комнату, по привычке со всего размаха плюхнулся на кровать… чтобы услышать жуткий треск, и с истошным воплем вместе с кроватью провалиться в тёмную бездну, полную старого хлама. Дураков, видно, боги берегут, и Йосеф обошёлся без переломов, отделавшись только ссадинами и стёртой в кровь мордой. А кроме этого в дырку вместе с Йосефом, как потом оказалось, провалился и один из его учебников, который Дече отнёс Энхе. Мелочь, а приятно.       А целительский амулет не получался. С каждой попыткой наполнить его магией он начинал светиться всё сильнее, потом свечение немного притухало, но не пропадало совсем. А вот магии Энха в нём не чуяла, хотя раз светится, значит, что-то в нём есть. Она даже снесла деревяшку пани Збигневе, но и та подтвердила, что не ощущает в нём магии – никакой, даже остаточной мелкодисперсной. И свечения тоже не видит.       Может, у неё опять магическое истощение и бред на фоне этого?       Зато в «Похождениях Ярилко Мочика» ей попался эпизод, где он сражался с гоблинами. После того, как этот самый Ярилко подсказал ей способ создания артефактов – пусть пока этот способ и не привёл к результату – Энха стала относиться к нему серьёзнее, а потому взялась перечитывать, стараясь пропускать любовные эпизоды. Не всегда, конечно, это получалось…       Гоблинов Ярилко встретил в лесу, куда бежал от разъярённого мужа обласканной им очередной красотки. Их было два десятка, они наступали на него со всех сторон, и Ярилко взялся варить ядовитое зелье. В воду он кинул одну меру хвои, одну – хрена, дал повариться, а затем вбросил две щепотки высушенного и растёртого в порошок мяса мроя. И сразу после этого гоблины начали чихать и задыхаться, и героический Ярилко тут же перебил их едва ли не голыми руками.       Энха скептически посмотрела на рецепт. Хвоя, хрен, высушенное мясо мроя – с чего бы гоблинам от полученного зелья чихать?       А может, всё же попробовать? А вдруг?..       Мера хвои была набрана в лесочке рядом со столицей, мера хрена куплена на рынке, две щепотки высушенного и растолчённого мяса мроя нашлись в аптеке. Вечером она перебралась на хозяйственный двор к Дече, они разложили костерок и повесили над ним котелок. Вскипятили воды, закинули в неё хвою и хрен, дали повариться, и Энха бросила две щепотки высушенного мяса мроя.       Чего она ждала, она сама не знала, да и, собственно, как проверить, действует ли зелье, если в столице нет ни одного гоблина, тоже не представляла. Но эффект получился впечатляющий. Запах хвои и хрена, впитавший в себя кисло-горчичный запах мроя, стал настолько сильным, что она почувствовала, что задыхается. Они с Дече отбежали за поварню, продышались. Зелье продолжало булькать на огне, а ветер нёс его прямо на студенческую коллегию.       – Студенты – это же не гоблины? – неуверенно спросила Энха.       Дече всерьёз задумался.       Гоблины или не гоблины – но студенты вскоре начали выбегать из коллегии на улицу, прикрывая покрасневшие лица руками и одеждой и вытирая слезящиеся глаза. Энха и Дече поспешно перевалили зелье в кувшин, тщательно укупорили, замотали в тряпки и сунули в сноп сена в птичнике, а котелок вымыли и поставили в поварне. Когда разъярённые студенты, прочёсывавшие территорию университета в поисках источника запаха – не вонючего, но на редкость удушающего – наткнулись на них, они невинно сидели у костерка, жарили над огнём хлеб и попивали яблочный сидр.       Когда студенты умчались дальше, Энха подлила себе сидра, они с Дече чокнулись глиняными кружками и молча выпили за неожиданный козырь в руках. Грядущая жизнь представлялась в самых радужных тонах. Подействует этот запах на гоблинов или нет – неизвестно, но на студентов действует. Поэтому если кто-то опять вздумает пакостить…       Только Вито надо написать…       Деревянный амулет с иммере-тау несколько дней после каждого напитывания некоторое время светился ярко, потом яркость немного спадала. Деревяшка приобретала всё более золотисто-коричневый оттенок и словно бы другую структуру – на ощупь она чем дальше, тем меньше казалась деревом. Древесные волокна меняли форму, теряя вытянутость и переставая быть похожими на дерево. А потом в один из дней, когда Энха в очередной раз взялась напитывать его магией, зеленоватое свечение вдруг пропало, а Энха явственно ощутила – всё, магия в него больше не идёт. Совсем.       Она повертела в руках получившееся нечто. Две переплетённые руны иммере и тау, заключённые в круг; материал уже совершенно не походил на дерево ни на вид, ни на ощупь, больше напоминая камень непонятной природы. Тот самый камень, из которого эльфы вытачивали многие свои вещи – посуду, статуэтки, и которые очень ценились у коллекционеров.       Вот так да! Неужели таинственный камень эльфов – это и не камень вовсе, а дерево, которое долго напитывали магией? Это же… Это же… Это же сделать в год три-четыре таких «недоамулета», продать коллекционерам, и можно жить и нужды не знать!       Энха положила недоамулет в верхний ящик тумбочки.       То, что она смогла подделать эльфийскую древность, грело душу. То, что за эту подделку можно выручить порядка пяти золотых денариев, невероятно радовало. Но то, что магии в нём не чувствовалось вообще, и целительский амулет не получился, огорчало.       Что делать дальше?