дети ели кислый виноград, а у отцов на зубах оскомина

Они явно не самые желанные гости в доме господина Ягами. У Соитиро уставшее лицо, на нём появляются свежие морщины, его седина становится жидкой. Его глаза затапливает ужасом перед призраками прошлого. Он дает ему пощечину и Лайт, покачнувшись, принимает ее как земля под могилой принимает мертвого и колени и как открытое окно принимает свежий воздух. Внимание отца ему в новинку, поэтому он не уворачивается. — Зачем вы здесь? — Лайт Ягами – убийца, его любовник имеет ровно столько власти, чтобы никто кроме них троих об этом не знал. Глаза Соитиро видят яснее, чем годы назад. Ему стягивает грудь и он отступает назад. — У Риюзаки дело в Токио. Он хотел познакомиться с моей семьей, — Лайт, как всегда, лощеный, блестящий, гладковыбритый, его парфюм заполняет пространство, клеймо идеального сына никогда не слезет с него ошметками, оно приросло к нему навечно, он смотрит на отца бесстрастно, натянутая улыбка его обличает. Он будто доверяет секрет: — Не задействуя камеры. Он думает: была бы воля Лайта, он бы сюда никогда не возвращался. Или возвращался бы каждый день. Он бы убил и убил еще раз, показательная истерия над могилой, он бы спал с трупом, как Периандр и Ирод со своими мертвыми женами, а потом предал его огню, когда запахи разложения и трупного яда стали сильнее, чем его новый одеколон и телесные соки. Он приходил бы в родительский дом с бездарной актрисой Амане, говорил о ненужной свадьбе, их семья бы ее полюбила, как он сам никогда бы не смог. Лайт водил бы всех за нос годами. Может быть, Соитиро никогда бы не узнал. Это могло бы быть их реальностью. По крайней мере, с ним осталось бы утешение. Он не скорбел бы по тому, что еще не мертво. Соитиро думает, L знал всё то же самое ещё тогда. В его груди просыпается сочувствие, он любил слепо, как отец любит первенца. L любит, как петля любит висельника. Он думает, что L мог бы стать ему сыном в тот момент, когда Лайт Ягами последний раз вдохнул воздух перед смертельной инъекцией и его глаза застекленели, голова безвольно упала на грудь. Этого не случилось Эти люди сливались воедино плоть к плоти и кость к кости, они были так близко даже на расстоянии нескольких метров, что это казалось диким, оком всех бурь, тюрьмой и кандалами, они пожирали друг друга, как вороны-падальщики. Он предпочел бы не знать, кто они друг другу. Какое из фальшивых имен не было бы названо. То, что Лайт отдал себя мужчине, оказалось не самым худшим его качеством — это навевало ужас. И всё же ему было жаль. — Здравствуй, Эру, — говорит Соитиро по-отцовски ласково, будто L ему сын больше, чем Лайт. Он даже не знает его имени. Ему кажется, что так будет правильно. — Здравствуйте, Ягами-сан, — говорит L вежливо и безразлично, но Соитиро работал с ним, спорил, ненавидел за и вместо. Он знает, как звучит его неозвученный вопрос. — Я бы попросил вас называть меня так, как вы привыкли в штабе расследования. Он выглядит так же, как и раньше. Темные круги под глазами. Дефицит веса. Деформация осанки. Мятый воротник, будто он спал в машине. Может быть, это сделали руки Лайта во время недавней драки. На его шее след от зубов. Соитиро почти готов увидеть на них наручники. Он моргает. Этого не случается. Случается другое. Это существо, его собственный сын, его кровь, смотрит на L с такой нежностью, будто прямо сейчас разодрал бы ему кожу до сухожилий, вырвал бы сердце и мозг, разобрал по костям, сжег и проглотил пепел, чтобы он навсегда остался с ним и чтобы от него ничего не осталось. Соитиро никогда смотрел так на его мать. Он никогда не видел своего сына таким, он думает, что ты такое, Ягами Лайт, почему чужой человек носит лицо моего сына. Лайт резко отворачивается, как только L прибивает его пронзительным взглядом к холодной стене, распинает секреты и ложь, чёрный зрачок погребает радужку. Это ласковый взгляд. Так он смотрел на него всегда. Они выглядят, как симулякр первой любви, которой никогда не существовало. Они выглядят, как «я знаю, кто ты», беспрерывное дознание, дикие игры. Любовь ли это? Соитиро не знал. Шепот его сына всегда опасен, как приглушенный шелест змеиного хвоста, сигнал перед нападением. — Чего ты боишься, пап? Соитиро отшатывается, как от сильного удара по лицу. Он думает, это монстр, это чудовище, это мой сын, мой первенец, я помню, как брал его на руки впервые, я помню первый выпавший молочный зуб, первая срезанная прядь волос хранится в прикроватной тумбочке. Он не хочет слышать, как этот человек называет его отцом. L равнодушно сбрасывает кеды мертвым грузом, полы джинс прикрывают его голые ступни, и он, не оглядываясь, поднимается по лестнице. Она знакома ему с каждого ракурса, весь их дом. Ступеньки скрипят под его ногами. Лайт невольно смотрит ему вслед. Соитиро передергивает. Он не знает, как на это реагировать, кого из них ненавидеть. — Тебя, — признается он. — Я тебя тоже. Лайт с ним честен, поэтому не смотрит ему в глаза. Соитиро никогда не знал своего сына лучше, чем сейчас, и это знание тяготит и удушает, он думает, лучше бы я умер в ходе расследования. Акт отцовско-сыновней любви в исполнении. Молчание растворяется в воздухе. — Соичи, ты не говорил, что у нас гости, — Сатико сталкивается с L на верхних ступеньках, она разглядывает его с интересом. — Я бы приготовила больше. Соитиро думает, что бы сделала его жена, если бы узнала, что этот сутулый небрежный мальчик, детектив с мировым именем, знает о ней всё, каждый вздох и движение. Что он сам позволил это. Что бы она сделала, если бы узнала, что её сын – убийца с мировым именем, человек перед ней имеет столько власти, чтобы оставить его при себе. Он помнит, как касался её живота около двадцати лет назад, как в его глазах вспыхивал восторг, когда ребенок толкался. Они знали, что его будут звать Лайт, как вспышка теплого света, как свет и радость. Они были счастливы. Сатико замечает Лайта и L становится ей безынтересен. — Сынок, — говорит она и немедленно спускается вниз. — Почему ты не звонил? Это твой друг? Она бросается к сыну, врезается ему в грудь, обнимает, как утопающая воду, чтобы держаться на плаву, а что ей ещё остается, он осторожно кладет ладони ей на спину. От неё пахнет лавандой и амброй, новым стиральным порошком, рисовыми булочками, эта маленькая хрупкая женщина, она ниже его на пару голов, его мать. Она ничего не знает. Лайт гладит её по голове и не может сказать ничего. Она плачет. Лайт никогда не плакал. Соитиро думает, зачем он пришел, он только свыкся с мыслью, будто у него нет сына, его мать перестала ждать звонка, что он творит, он опозорил их семью, разрушил их дом и вернулся на его руины. Какое он имеет право. Какое право на это имеет смотреть его тюремщик, его глаза препарируют их семейную сцену, как насекомое, они беззвучно смеются. Может для этого он и привел его в этот дом. Посмотреть, кто создал Ягами Лайта, убийцу, Пандору, чудовище, обернутое в плоть. Могли ли это быть яйцеклетка Сатико и сперма Ягами Соитиро, их кровь и плоть. Жестокость L никогда не была добродетелью. Лайт так и не разулся, его одежда выглядит дорого, почему преступнику позволено разгуливать по улицам так. Соитиро не хочет думать о том, почему у их дома стоит лимузин. Он вырывается из рук матери с извиняющейся улыбкой. — Я поднимусь в свою комнату. Хочу вспомнить, как там всё. Соитиро позволил бы L отправить его сына на казнь, это была бы его вина, его воспитание, его крест на всю жизнь. Петля лопнула на его шее. Это непростительно. Жизнь взаймы. Он позволяет себе задержаться у едва прикрытой двери, когда Сатико просит позвать их к ужину. Он слышит голос Лайта, неприятно резкий, полный отвращения, он рассекает воздух, как нож. Его пальцы тянут черные волосы к земле, он хочет выдрать их с корнем. — Я мог бы стать богом. Зачем ты привез меня сюда? Я тебя ненавижу. Я бы уничтожил тебя прямо сейчас, я знаю твое имя, мне это ничего не стоит, Эл Лоулайт. — Ты больной на голову. — L говорит спокойно, его лицо расслаблено, он выглядит одновременно, как затишье перед бурей и она сама. Соитиро думает о том, как это вообще возможно — Делай, что хочешь. Лайт тянет его на себя, улыбается и целует как покойника. — В этот день ты должен был умереть, — говорит он ласково. — Ты никогда не знал, но знаешь теперь. Когда его сын смотрит на L, умирает бог, гаснут звезды и рождается смерть. Он вгрызается ему в горло. Они разговаривают на неизвестных ему языках. Ему это чуждо. Это его не касается.