близко-близко, сердце к сердцу

– Чжан Цилин! Чжан Цили-ин! Он пытался бежать по едва заметному следу вперёд, выдёргивая ноги из снега, словно молодой олень, но силы давно были на исходе. Но даже если бы ему пришлось упасть в запале и умереть, словно скаковая лошадь под нерадивым всадником, он бы всё равно продолжал двигаться, продолжал искать и звать. Снежные горы накрыла мгла, а вслед за ней поднялась вьюга. Острые, колючие снежинки били в лицо, забивали нос и липли к защитным очкам, мешая видеть. Сугробы становились всё выше, и теперь, сколько бы ни старался, не удавалось продвинуться хотя бы на шаг вперёд. Поэтому, стоя теперь почти по пояс, он попытался позвать ещё раз. Вдруг услышит. Вдруг передумает, и вернётся. «Я думал о моей связи с этим миром. Мне на ум пришёл только ты». Ноги и руки мёрзли всё сильнее, глубже вязли в снегу, словно в песке. Кожа лица давно перестала ощущаться, превратившись в ледяную маску. Да и сам он скоро навсегда останется здесь, не успевший догнать, не узнавший, почему тот ушёл. Оставил их теперь, когда всё кончилось. …ведь кончилось, да? Или нет? Или всё это случилось так давно, что, даже приходя во сне, искажено так, словно от того дня остались только падение, разочарование, боль и бесконечная вина за то, что их маленькая сделка не была совершена полностью. «Я отдам десять лет своей жизни в обмен на твою невинность» – но разве в нём осталась невинность теперь, когда… Стойте. Это всё неправильно. Всё, что его сейчас окружает: снежные горы, ледяной снег с привкусом горечи и слёз, далёкий неразличимый силуэт… Стоило зацепиться за мысль, словно она была спасательным тросом, как земля под ногами вдруг расступилась, и он полетел вниз, вновь возвращаясь в тот проклятый день. Гора, пурга, тридцать метров обрыва, потому что тот ушёл, оставив позади, чтобы что? Защитить? Или не дать узнать ответ? Но даже если он падал, то его всегда ловили. Даже на грани смерти он знал, что падать не страшно, ведь… Но теперь это было больно. Каждая косточка в его теле была теперь переломана, и он, застрявший там, на дне обрыва, чувствовал, как из его агонизирующего тела капля за каплей из-под лопнувшей кожи вытекает жизнь. В этот раз, тот не вернулся, чтобы удержать и спасти. Потому что он, не выполнивший свою часть их обмена, это заслужил. – …Се… Просыпаться тоже было больно. Глаза жгло, горло, забитое чем-то противным и мешающим дышать, адски болело. Руки там, где он сжал кулаки и впился ногтями в свою плоть, ныли. Было холодно. И казалось, что его тело всё ещё находится там, на дне расщелины, переломанное и замерзающее, и… – У СЕ! Лицо Сяогэ – нахмуренные в отчаянии брови, тонкие губы, выкрикивающие имя, жёсткие линии – привело в чувство лучше, чем ведёрко воды со льдом. У Се резко сел, едва не столкнувшись с ним лбом – если бы не рефлексы, им обоим стало бы действительно, по-настоящему, больно. Огляделся, заземляя себя: интимная полутьма их общей спальни, голые напряжённые плечи Сяогэ, свет звёзд за незашторенным окном, мягкость огромной кровати, тяжесть бёдер Сяогэ на нём сверху… – Ты метался, – пояснил мужчина, заметив взгляд и слезая с коленей У Се. – Чуть не свалился с кровати. Что ты ты видел? – …я упал, – хриплым голосом ответил У Се и потянул Сяогэ, укладывая на себя сверху. Тепло, тяжесть, запах тела, возможность ухватиться всеми конечностями и больше не отпускать – теперь всё было правильно. – В тот день? – тихо спросил Сяогэ, обдав дыханием голую беззащитную шею. – Поэтому звал меня? У Се угукнул, утыкаясь носом в тёмные волосы и глубоко вдыхая. Всё давно закончилось. Остались только чувства, и пряность сожалений – может, если бы изначально знали, кто главный враг, то… – Я не поймал тебя? – продолжил спрашивать Сяогэ, словно они поменялись местами. – Там, во сне? – Я это заслужил, – полушутливо хмыкнул У Се, желая развеять атмосферу… но понял, что это было сказано зря. Сяогэ, ещё мгновение назад ластящийся, словно пришедший с утешением кот, вдруг под его руками закаменел. – У Се, – предупреждающим тоном произнёс он. А потом, не изменяя себе, ощутимо укусил в шею, выражая своё недовольство. Ах, да. Они не раз это обсуждали. Но всё же, ведомый фантомной болью и горечью из сна, У Се сказал: – Мне жаль. Не за сказанные слова. За то, что больше не было той невинности, за которую Сяогэ ушёл вместо него. Вместо того, чтобы стребовать долг всей Цзюмэнь – за неверие, за предательство, за причинённую в проклятом санатории Голмуд боль. Пусть не помнил явно, но в нём остались отголоски нерационального беспокойства и даже опасения всех медицинских принадлежностей и людей в белых халатах. Каким бы бесстрастным Сяогэ не был, но всё же каждый чёртов раз, когда кто-то из них троих попадал в больницу, был испытанием и щекотанием нервов – У Се видел это в его позах, жестах и глазах. – Ты отдал десять лет своей жизни за мою невинность. – Ты тоже многим пожертвовал ради меня. Они посмотрели друг на друга: долго, выжидающе, пытаясь донести то, что нельзя было выразить словами. То, что в качестве слов казалось простым звуком. У Се проиграл. И пусть ему казалось, что он всё ещё сделал недостаточно, он не мог спорить с непоколебимой уверенностью Сяогэ в том, что они давно отплатили друг другу сполна. – …Панцзы говорил, когда вернётся? – спросил У Се, ёрзая под телом возлюбленного. Тот, вмиг прочувствовав намерение, чуть приподнялся на локтях, чтобы легче было стащить остатки ночной одежды с них обоих, а затем переполз в пространство между разведённых коленей У Се. – Завтра утром. Он будет недоволен, если мы его не встретим. – Мы встретим! – У Се поднял руки и на пробу провёл ладонями по сильным бледным плечам Сяогэ, с силой потерев левое, чтобы татуировка быстрее проступила на коже. – Ты всё равно рано встаёшь, даже если мы всю ночь трахаемся как кролики, вот и разбудишь меня завтра. Днём все втроём отоспимся – Панцзы будет уставший с дороги. Сяогэ вздохнул, а затем наклонился, чтобы поцеловать – сразу глубоко и влажно, затыкая болтливый рот с шаловливым язычком. Сколько бы У Се не думал о том, как сильно изменился, многое в нём осталось прежним. И невинность в том числе – даже если У Се активно принимал участие в ласках, извивался, тёрся, а его руки блуждали по всему телу, растирая и хватаясь за всякие места, стоило лишь оторваться от его наливающихся цветом губ и отпрянуть назад, пристально оглядывая с ног до головы, как мужчина тут же начинал краснеть и сжиматься. – …хватит дразнить! – пискнул, откашлялся, и только открыл рот, чтобы сказать что-то наверняка важное на его взгляд, но Сяогэ, не желая затягивать, снова поцеловал его так, как нравилось им обоим. Провёл руками по его ногам вверх, лаская пальцами кожу, несильно толкнулся бёдрами, чтобы У Се в поцелуе хныкнул – такой чувствительный, каждый раз как в первый. Сяогэ оторвался от опухших губ, опустился поцелуями ниже по челюсти к шее, чтобы лизнуть оставленную ранее метку укуса. Иногда так сложно правильно выражать свои эмоции. – Трахнешь меня, или просто подрочим? – У Се, запутавшись одной рукой в тёмных волосах, другой спустился по сильному, уже горячему телу вниз, где они были прижаты друг к другу, и чуть толкнул Сяогэ от себя, чтобы собрать пальцами капельки предэякулята с его члена. – Только решай быстрее, нам ещё Панцзы утром встречать. – Говоришь так, будто не ты спишь дольше всех, – хмыкает Сяогэ ему в ухо, затем зажимает зубами хрящ. У Се вытаскивает зажатую меж ними влажную руку и отвешивает ему звонкий раздражённый шлепок. – Я и ложусь позже всех! В любом случае, будь хорошим мальчиком и достань… Сяогэ кусает его за кадык, заставляя захлебнуться стоном. Ему бы и хотелось немного подразнить возлюбленного, сказав, что если тот будет много болтать, то он вовсе передумает заниматься с ним сексом, и оставит У Се таким: распалённым, жаждущим и неудовлетворённым. Оставит вспотевшего, раскрасневшегося, с раздвинутыми ногами, стоящим членом и влажными глазами… Но тогда их постельные игрища могут затянуться ещё на час, и они точно не встретят Панцзы как полагается. Поэтому Сяогэ вытаскивает смазку и льёт её на пальцы. На самом деле, сегодня не ему решать, чем они займутся – не тогда, когда это начал У Се и его кошмар, от которого тому хочется поскорее забыться, перекрыть приятными ощущениями здесь и сейчас. Получить доказательства, что всё хорошо. Сяогэ поймал его, вернулся и остался вопреки тому, что У Се себе навыдумывал. Сяогэ смотрит на него – покрытого шрамами, но всё такого же желанного – на пробу шевелит своими длинными пальцами, замечая, как к ним приковывается голодный, жаркий взгляд; чувствует, как двигается поясница, словно уже принимая их в себя, и решает. У Се подготавливать быстро и приятно – он легко и безболезненно растягивается, словно всегда ждёт, когда в него будет что-то вставлено, будь то пальцы или член. Но следует быть осторожнее, даже если они хотят побыстрее – он внутри слишком чувствительный, и может кончить даже так, без дополнительной стимуляции. Сяогэ иногда кажется, что можно просто растянуть У Се на пальцах, не двигать ими и смотреть, как мужчина всхлипывает, насаживается, трахает сам себя – и возлюбленный кончит. По заднице прилетает ещё один звонкий шлепок. – Хватит думать, – задыхаясь, ворчит У Се. – Я даже могу видеть, в каких позах и как ты меня в своей голове разложил, но будь так любезен вставить в меня член в реальности, а не в своих мокрых старческих фантазиях! Я тут тоже не молодею! Сяогэ правда хочется подразниться, и если бы они начали не в середине ночи, и в других обстоятельствах, он бы точно это сделал. Вместо этого, он вытаскивает из возлюбленного свои пальцы, растирает смазку по своему члену и медленно толкается внутрь – во влажную и жаркую тесноту, глубже и глубже. У Се, запрокидывая голову, стонет и хнычет, прося большего. Его уголки глаз покрасневшие и мокрые от слёз – он часто не может сдержать эмоций, будучи снизу. Сяогэ иногда это кажется странным, но не в плохом смысле. У Се, наслаждающийся каждым их мигом вместе, бывает громким, несдержанным, безумно красивым и желанным. – Сяогэ, глубже, пожалуйста! Тупые ногти царапают кожу спины, оставляя след, но не причиняя боли, и Сяогэ начинает двигаться быстрее. Не медлит с тем, чтобы брать возлюбленного долго, держа на самом краю и не давая кончить – нет, сразу прицельно толкается туда, куда нужно. У Се тут же стонет и скрещивает ноги на его пояснице, просит быть ближе, ещё ближе, так, чтобы полностью слиться друг с другом. Просит поцелуи, но не может сомкнуть губ и просто держит рот открытым, чтобы язык Сяогэ хозяйничал в нём так, как вздумается. Их тела давно настроены друг на друга, и не нужно много времени, чтобы кончить. У Се нравится делать это первым, и чтобы Сяогэ, гонясь за собственным удовольствием, толкался в него прямо сквозь оргазмические спазмы, а затем горячо разливался глубоко внутри, и оставался так на какое-то время – близко-близко, сердце к сердцу. – Я люблю тебя, – говорит он, чувствуя одновременное желание вот прям сейчас, не выныривая из сладкой неги, провалиться в сон; ну, или же закурить. Хотя, пожалуй, если бы он достал сигарету из заначки прямо сейчас, то к утру все его новые тайники были бы снова безжалостно вскрыты и опустошены. Сяогэ нежно и целомудренно целует его, прижимаясь губами к губам, а затем, к ленивому неудовольствию У Се, вытаскивает из него член. Быстро убирает беспорядок влажными салфетками, всегда в достатке хранящимися около кровати, затем опускается рядом на сухое место, тянет почти задремавшего У Се на себя и укрывает обоих одеялом. – Я отдал всего лишь десятилетие за твою невинность, – подумав, произносит он, взвешивая каждое слово. – А ты бросил все свои годы ради того, чтобы я мог просто спокойно жить дальше с улыбкой на лице. У Се замирает. Это… Он не думал об этом в таком ключе. Сяогэ, редкостно разговорчивый, продолжил: – Не смей сожалеть. Иначе мне придётся сожалеть тоже. – Пожалуй, это будет не лучшее наше решение. Если мы оба снова будем сожалеть обо всём, что было, то Панцзы с нас шкуру спустит, – полушутливо отвечает У Се, и берёт возлюбленного за правое, сломанное в тот роковой день запястье. Нежно оглаживает, поднимает к лицу и прижимается с поцелуями. Сяогэ очень серьёзно кивает, и в его глазах давно уже нет того взгляда, который видел У Се в их первую встречу. Сяогэ больше не смотрит на небо, словно то вот-вот упадёт. Он смотрит на У Се, всегда готовый поймать.