Хрусталь

      Она была безжизненна. Будучи блёклой версией себя прошлой, Алина жила под гнётом удушающе обвивших её хрустальных оков.       Она всё помнила.       Пламя. Свистящие над головою пули. Навеки впившийся острыми когтями в её память красный цвет. И он, такой родной и любимый, полумёртвый представший пред нею.       Ни одного фрагмента того судьбоносного дня она так и не смогла искоренить из самых глубин своего сознания. Каждый из них неподъемным грузом лежал на её сердце, не позволяя окутавшему её хрусталю разбиться. Не позволяя ей вновь сделать глоток воздуха, только бы почувствовать себя живой.       Алина боялась засыпать. Сны были проводником, облачающим её вновь в свадебное платье, собирающим всех в одном месте и несущим смерть в своих руках. Сны возвращали её туда, откуда она так отчаянно пыталась сбежать, туда, где сил на борьбу больше не осталось. Но самое страшное — во снах ей являлся он.       Руневский. Её Саша, которого ей всё же не довелось вырвать из рук смерти. И он, её Руневский, звал её к себе, протягивая окровавленную ладонь. Он смотрел на неё — свою прекрасную невесту — неотрывно, прожигая взглядом жалкие остатки её души. И Алина каждый раз поддавалась, позволяла замершему, небьющемуся сердцу вести её навстречу своей судьбе. Она шла к нему, раскинув руки в стороны, только бы обнять его крепко, мёртвой хваткой вцепиться в него и никогда не отпускать, ведь так безумно хотелось остаться здесь, в своём сновидении. И неважно, что сердце у Руневского больше не бьется, что руки его холодны, как лёд, что он и слова вымолвить не может. Всё это было пылью, хрустальной крошкой, осыпавшейся подле них. Ослеплённая сладостью долгожданной встречи, Алина не отдавала отчёта своим действиям, не задумывалась нисколько о том, какой поражающий эффект может оказать на неё реальность. Она шла к нему, и бутоны алой крови всё ярче расцветали на его белоснежной рубашке, и каждый раз Алина просыпалась в холодном поту, как только пальцы ее соприкасались с пальцами Руневского. Именно тогда, когда он растворялся среди красного цвета.       И дальше всё как в тумане: душащие слёзы, которые она не способна была сдержать; убийственный гнев, спастись от которого можно было лишь молитвами; сводящее с ума отчаяние, громом разразившееся в её груди. Повторяясь изо дня в день уже на протяжении десятка лет, они превращали Алину в блеклую серую массу, так очевидно померкнувшую на фоне прошлой версии себя.       Воспоминания были сродни рассыпанной под ногами стеклянной крошке. Стоит лишь наступить, как они впиваются с новой силой. Старые смешиваются с новыми, взывают к чувствам давно забытым и закрытым наглухо, а Алине сил хватает только на мольбы: только бы они не вырывались, только бы не пронзили её новой болью.       Всё повторяется. Всё одинаково давит на неё пугающей действительностью, к которой не хочется возвращаться, видеть которую до омерзения тошно.       Алина стала заложницей оков из хрусталя, и лишь сердце её тихо шептало: «Помоги».