Так будет проще

Он горит? Определенно. Где-то уже такое было, будто заевшая пластинка, отматывающая картинку назад, к началу, доходила до середины и снова по кругу. В кромешной темноте слышны влажные чавкающие звуки крошащихся костей и лопающейся кожи. Капля по капле что-то стекает на сырую землю. Уже знакомый запах крови забивается в нос, оседает комом в глотке — ни сглотнуть ни сплюнуть. Не видно, что происходит, но можно отчётливо понять — кого-то поедают. Лицо обдает гнилым смрадом, точно смерть дышит рядом, заносит свою косу, дабы забрать душу еще одного неудачника. Он больше так не может, потому прикрывает бесполезные глаза и отклоняет голову в сторону, принимая благословенную участь. Плевать, что будет дальше, проще пропасть в этой темноте навсегда, не видеть на физиономиях близких людей смирение, не слышать утешающих слов, которые не помогут и не спасут. Да и не ищет он спасения. В пустоте раздается странное бульканье, словно вскипает кровь, пролившаяся на землю. Смерть пугливо щерится и исчезает, так и не выполнив свой долг. Он снова один. Интуитивно идет на звук, не боясь оступиться — земля здесь гладкая, пружинит под ногами, прогибается, расступаясь в стороны. Он руками слепо вокруг себя размахивает в попытке наткнуться на что-то, что даст ответ на немой вопрос. Это не тот знакомый Ад, куда он проваливается ночами, тут нет ничего — абсолютная тьма. Шарит по карманам, ищет зажигалку, которую вечно оставляет на случай, если захочет покурить. Металл приятно ложится в руку, и становится спокойнее. Чувствует гладкие бока, знакомую тяжесть и вогнутую внутрь гравировку его имени. Ее подарил Сатору еще года два назад, когда он только учился на первом курсе. Бывший учитель улыбнулся скупо, похлопал по плечу и исчез. Уже навсегда. Сильнейший оказался не таким уж и неуязвимым, как ему приписывали с самого рождения — предпочёл умереть от руки того, кого всю жизнь любил. Любовь — то еще проклятие, да? Вверять всего себя в руки (не)человека, который уничтожал всех ему неугодных, до рези в груди знакомо. Они с Сатору одного поля ягоды, как оказалось позже. Грустная песня для двух людей, желающих почувствовать себя нужными. Чиркает зажигалка, слабый огонёк вспыхивает перед глазами и освещает скудный кусочек пространства, но тьма поглощает весь свет в зоне досягаемости, пожирает с особой жадностью, смакуя тепло от огня. Зажигалка тухнет. Гадство. Последующие попытки не приводят к результату, он отбрасывает бесполезное занятие, сует ее обратно в карман и идет дальше. Звуков больше нет, ориентироваться не на что, так что приходится остановиться и сделать передышку. Тьма вокруг него сгущается, клубится, становится осязаемой, мягко лижет руки, но сама не даётся, потрогаешь — отлетит трусливо, будто дикое животное. Провожает куда-то, и он следует за ней, ведомый осторожным интересом. Все заканчивается в тот момент, когда под ногами оказывается не привычная земля, а каменный выступ, похожий на ступеньку или подиум. Он едва ли не падает, пошатнувшись, но вовремя находит равновесие в точке опоры и делает несмелый шаг в неизвестность. До острого слуха доносится скрежет, чавкающий звук и снова скрежет. Озираться по сторонам, как минимум, глупо, но неприятный липкий страх уже пустил свои когти глубоко под кожу, заставляя шарахаться от каждого шороха. Стараясь не выдавать себя, он медленно подходит ближе и замирает — в кромешной темноте, словно из ниоткуда, появляется яркий луч, он отпугивает мрак вокруг, загоняет по углам. Непривыкшие к свету глаза начинает печь, он машинально жмурится, рвано выдыхая. Перед ним остов старого храма. Разрушения задели отколовшуюся крышу, покрытую слоем многовековой пыли и увитую засохшим плющом, по стенам змеями расползлись трещины, где-то стёрся орнамент, подкосившиеся колонны заваливали остатки когда-то восхитительного храма набок. Он всматривается, сощурившись, в провал ворот, ищет источник шума и находит. Там, в полутьме, сокрытой от посторонних глаз, сидит безобразное проклятие, поедающее какого-то бедолагу. Тень и свет падают на крышу, проникают сквозь нее неравномерно, создают иллюзию, и он видит в бедолаге себя. Неясный ужас охватывает каждую часть его тела, ноги будто к полу прирастают, в горле зарождается крик, но нивелируется липким комом, засевшим глубоко внутри. В голове пусто, но чёткая установка бьётся, пульсирует. Бежать. Как можно скорее. Единственный источник света гаснет, вновь погружая пространство во тьму. Звуки прекращаются, паника отступает, и он делает свой первый шаг назад, а затем еще и еще. Не идет — бежит. В пространстве не скрыться, не спрятаться, потому он продолжает нестись туда, где сможет сделать передышку. Тут должно быть что-то помимо этого храма, должен быть выход из личного кошмара. Ноги несут его вперед, дальше, еще дальше от проклятия и собственного трупа, уже разложившегося от времени, покрытого трупными пятнами и мерзкой липкой слизью вместо крови. Гладкая земля сменяется каменным выступом, он спотыкается и летит, выставляя руки перед собой. Ладони обжигает острой болью, они царапаются об осколки и мелкий щебень. С губ срывается стон боли и громкий хриплый смех. Он снова здесь. Замечательно. Света по-прежнему нет. Перевернувшись на спину, старается отдышаться, прижимает покалеченные руки к себе — они горят. Пара капель крови срывается, приманивая к себе чудовище, живущее в недрах храма. Шевелиться нет желания, он принимает решение просто остаться тут, даже если его сожрут. Запах трупа чувствуется так ярко, будто он лежит рядом с этим куском разложения. Пальцы вязнут в чем-то липком, на лицо капает. Он жмурится и монотонно считает в уме. Это плод его больного воображения решил сыграть с ним злую шутку. Быть может, это сон. Просто нужно очнуться. — Долго лежать будешь? — голос знакомый, почти родной, доносится до слуха. Все прекращается, он раскрывает глаза и видит над собой своего личного Дьявола. — Итадори, — его фамилия перекатывается на языке, растягиваются гласные. Звучит неестественно. — Что за хрень здесь происходит? — попытка встать обрубается на корню — ему наступают на горло. Руки кажутся неподъемными, даже пальцем пошевелить не в состоянии. — Не зарывайся, сопляк, — вот и весь Сукуна. Воздух, прекращавший поступать в лёгкие, врывается резко, заставляя жадно глотать его. Король проклятий брезгливо одергивает полы своего кимоно и отходит. Горечь металла оседает на языке, вяжет, он отплевывается от алой жидкости, заливающей глотку, и пытается подняться. Тело слушается через раз, приходится приложить титанические усилия, чтобы просто принять вертикальное положение, голова отдает тупой болью в области затылка. Он шипит и проверяет не раскроил ли ее при падении. Цел, как и ладони, которые помнят те фантомные царапины и кровь, стекающую на каменный выступ. — Так и будешь молчать? — Сукуна не оборачивается, его не интересует парень, сидящий у ног, подобно выброшенному на улицу псу. — Может, объяснишься? — Я в твоей голове уже давно, — над ним склоняются, насмешливый взгляд алых глаз выжигает внутри него клеймо покойника. Мурашки стадом прокатываются по взмокшей спине, замирая в пояснице. — Как думаешь, сколько еще ты сможешь бегать от себя? — острые когти впиваются в кожу на горле, царапают до боли, душат, но не выпускают из хватки. Он тряпичной куклой повисает, цепляется пальцами за руку, стараясь избежать ненужной боли. — О, парень, все твои проблемы, мысли и чувства у меня на ладони. Твоя жизнь может оборваться в любой момент, а ты беспокоишься о том, что происходит? — злой шёпот обжигает ухо. Сукуна несёт несвязную чушь, в словах нет ответа на вопрос, сколько раз уже такое было? Он привык к тому, что тот увиливает, но всему есть предел. — А знаешь, что тебя беспокоит на самом деле? Ну же, спроси меня, — какое-то безумие, Рёмен свихнулся окончательно. — Что? — вторая рука хватает за волосы и откидывает голову назад, открывая беззащитную шею. — Здесь, — острый коготь подцепляет ткань толстовки на груди, раздаётся треск ткани, кожа в этом месте покрывается бисером из крови. — Бьётся твое глупое сердце, трепещет от близости со мной, — смех разрезает тишину подобно острому ножу. Его трясет от накрывшего страха. Почему-то казалось, что тайна, хранимая в самой глубине его сознания, никогда не раскроется перед тем, кто раздавит его, даже не моргнув. — Ты злишься? В ярости? — резкий рывок на ноги доставляет дискомфорт, мышцы протестующе ноют, не одобряя лишних движений. — Злись. Давай же! — Ты безумен, — Рёмен вальсирует с ним, кружит в танце, пока его тело безропотно виснет в чужих руках. — А ты нет? Признайся, что готов душу продать мне ради близости. Глупый мальчик Юджи зависим от злого проклятия, — хватка на пояснице болезненная, голова пустеет с каждым новым движением, в глазах напротив плещется кровь убитых им людей, гипнотизирует своей глубиной. — Ты так сильно одинок? — шаг назад, поворот. — Хочешь почувствовать себя нужным? — еще шаг, вновь поворот. — Шестиглазый ублюдок умер ради тепла, сгорел дотла в пламени собственной привязанности подобно спичке, — оскал на лице стирается, оставляя только скуку. — Хочешь той же участи? — Хочу, — звук отскакивает от пустоты, эхо разносит его, делая громче. Хочет сгореть? Хочет его? Чего он хочет? Неужели такая привязанность так необходима ему? — Ты предсказуем, — Рёмен заходит за спину, гладит напряжённые плечи, обманчиво ласково ведет носом по шее, и он чувствует, что млеет от ненастоящей нежности, такой нужной в данный момент. Уставший организм расслабляется окончательно. — Хочешь, расскажу сказку? — ответ не требуется, кивка достаточно. — Жил на свете человек, от имени которого содрогался каждый шаман, он хотел власти и полного подчинения, но те были недовольны. Они желали стереть его с лица земли, тем самым показав свою силу. Эти жалкие трусы просто боялись, что однажды он придет по их души, — Сукуна говорит тихо, монотонно, усыпляя его бдительность, он слушал внимательно, восторгаясь низким бархатным голосом, чувствовал себя в капкане, и выбраться из него невозможно, да и не хочется. — Была бойня, в ходе которой шаманы победили, остались лишь двадцать пальцев, разбросанные в разных местах. Из найденных сделали амулеты, что защищают от всякой мелкой швали, только глупцы не знали о том, что любопытный мальчишка найдет один из них и поглотит. Понимание приходит постепенно, разум обрабатывает куски информации урывками, он силится понять, к чему приведёт подобный монолог, но молчит, не решаясь выдавить и слова. — Съеденный палец не разорвал на куски, прижившись внутри него, словно недостающий кусочек пазла. Это поразило шаманов и проклятие, что поселилось в его сознании, — голова тяжелеет, он кладёт ее на крепкое плечо, слушает дальше, тает от невесомых прикосновений, кожа покрывается мурашками. — Мальчишка поглощал все больше проклятых амулетов, постепенно привязывался к проклятью, даже не осознавая, что идет на гибель от его рук. Он влюбился, — треск костей становится неожиданностью. Перед глазами видит окровавленную руку, пронзившую грудную клетку насквозь. Кровь пузырится во рту, неприятный металлический вкус знакомо окисляется на языке, он откашливает ее сгустками, не понимая причины такой внезапной смены настроения. — Зачем? — слезы боли текут по лицу, капают на землю, залитую алой жидкостью. — Так будет проще, — нараспев тянет Рёмен, сжимая еще бьющееся сердце в своей руке. — Кому? — Может, мне. Может, тебе, — Сукуна целует в ухо, слизывает кровавые подтеки с подбородка и смеётся. — В моих руках твоя жалкая жизнь, как поступишь? Теперь ты злишься? — нет. Вырванное сердце приносит облегчение, так действительно проще — нечему болеть и сбиваться с ритма. Бесполезный орган трепыхается в ладони, отбивает последние удары, прежде чем замолкнуть навсегда. — Хочешь убить меня? Тебе больно? — Нет, — ему не хочется его убивать, ему уже не больно. Теперь стало спокойно. Мозг погружается в дрему, лёгкая дымка застилает обзор, делая все расплывчатым. — Послушай вот что, — сердце сжимают в кулаке, не остается ничего, кроме жара в груди. Он горит. Горит дотла как спичка в пламени собственной привязанности. Жалеет ли он? Нет. Наверное, безумие передалось и ему. — Мне нужен достойный боец, а не влюблённый кретин. Твоя любовь пройдёт, я уверяю. О, глупый Юджи, я вобью ее тебе в глотку, заставлю страдать, если понадобится. Ты не пойдёшь по пути своего тупого учителя — ты его превзойдешь, — рука выскальзывает из тела с мокрым звуком, он заваливается на землю, но его ловят в полёте. — Сегодня я заполню твою пустоту, ты почувствуешь себя нужным на одну ночь, а после выжгу дотла из тебя эту привязанность. Есть возражения? — Нет. Он горит? Определенно. Горит, чтобы возродиться из пепла. Привязанности не будет, если вырвать ее с корнем, выбросить и выжечь старый рубец, ведь так будет проще.