Разреши себе Меня

ЕВА

Не нащупав в кармане ветровки своего ключа, я нагнулась, чтобы достать из-под коврика запасной, и заметила, что входная дверь не заперта. Толкнув её ладонью, я перешагнула порог и вошла в дом. — Ева, это ты? — голос Нико звучал крайне странно и прерывисто. — Слава богу, Ева! — Нико? Ты уже вернулся? Почему не предупредил? В гостиной горел свет, но мужа в ней не было. Пройдя глубже в прихожую, я повесила сумку на крючок и завернула в кухню. Тревога возникла резко, как щелчок: что-то было не так, и я почувствовала это раньше, чем увидела. Нико лежал на спине, буквально сливаясь со светлым ламинатом, и оставлял под собой жуткие тёмные пятна. Протянув ко мне дрожащую руку, он прохрипел: — Ева, спаси меня! — приподняв вторую руку, он продемонстрировал мне огромную кровавую дыру в груди. — Нико! Что случилось?! Кто это с тобой сделал?! Я схватила его за плечи и начала трясти, пытаясь выдавить из него заветное имя как можно скорее. Я должна была успеть, пока он не… Схватив меня кровавыми пальцами за ворот джемпера, он закричал мне прямо в лицо: — Проснись, Ева! Мне так плохо! Сон рассыпался не сразу. Я вынырнула из него на вдохе — резком, рваном, будто только что всплыла с глубины. Лёжа с широко раскрытыми глазами, я судорожно сжимала пальцами ткань и в ушах всё ещё бился пульс. Этот сон снился мне вторую ночь подряд, и мне совершенно это не нравилось. Немного придя в себя, я осозналась в маленьком домике в глубине мира — ровно в том же, в котором и заснула. По моим ощущениям, я прикрыла глаза всего на долю секунды, но, судя по успевшей понизиться температуре и холодному воздуху, в отключке я пробыла гораздо дольше. Ласковый солнечный день обратился в промозглую сырую ночь: через приоткрытую форточку в комнату пробирался свежий аромат дождя, а его капли шумно и насмерть разбивались об оконное стекло. Ветер противным мазком коснулся моей наготы и пустил по коже череду колких мурашек. Тусклое сияние ночника в углу вселяло ложную надежду на то, что он способен дарить не только свет, но и физическое тепло. Но кончик моего носа и все имеющиеся на конечностях пальцы уже начинали неметь от холода. Натянув одеяло по самые уши, я подползла ближе к единственному в этой комнате источнику живой энергии и, сгруппировавшись в комок, прижала колени к груди. Вилланель успела перебраться на соседнее место и теперь лежала на животе. Обнимая подушку двумя руками и мило приминая ею свою щёку, она спала так сладко, словно холод вокруг её совсем не волновал. Словно в этой жизни её не волновало вообще ничего — выражение её лица было воплощением безмятежности, а на губах застыла загадочная полуулыбка Моны Лизы. Смотря на это мирно сопящее создание с лохматыми, смешно разметавшимися по подушке волосами, даже вообразить было сложно, что в состоянии бодрствования оно способно уничтожить всё, что встретит на своём пути. Смерч, пусть и в очаровательном женском обличии. Впервые со дня нашего знакомства я не отводила глаз от своей визави дольше, кажется, двадцати секунд. «Подумать только: пользуюсь уязвимостью человека, чтобы прикоснуться к нему и рассмотреть», — мысленно ужаснулась я. Наверняка со стороны я сейчас походила на маньяка, что прямо в это самое мгновение планировал совершить жутчайшее в своей карьере преступление. Но если кто-то вздумает меня обвинить — у меня есть оправдание. Жалкое, но есть. Как оказалось, выдержать долгое столкновение лицом к лицу мне под силу лишь только тогда, когда стихийное бедствие со сладким именем погружено в сон. Ведь только тогда пытливый взгляд не стремится расковырять мою душу. Вилланель права: я настоящая трусиха. Сказать честно, признавать свою неправоту мне никогда не нравилось. Признавать досадную правоту Вилланель мне, как оказалось, не нравилось ещё больше. Отвратительное умозаключение о собственной трусости делает моё существование ещё более тяжким, чем оно уже успело стать за два последних вечера. Всё содеянное мною ставит под сомнение не только наличие во мне той личности, которую я столько лет демонстрировала всему миру. Оно заставляет меня задаваться вопросом: существовала ли она когда-нибудь вообще? Кем я стану в глазах людей, когда они обнаружат, что той Евы, которую они знали всю жизнь, больше не существует? Безумицей, готовой развалить многолетний брак ради внезапной интрижки? Лесбиянкой «слегка за сорок», решившей покувыркаться с молодой девчонкой, пока муж в отъезде? Бедняжкой, чей рассудок не пережил кризис среднего возраста? Любой из потенциальных вариантов заведомо звучал жалко. — Ева, — вдруг позвала Вилланель. А затем приоткрыла глаза и уставилась прямо на меня. Я испугалась и на всякий случай перестала дышать. — Ева! — уже чуть громче. — Я здесь, — зачем-то ответила я человеку с открытыми глазами. Мой голос прозвучал как-то жалобно и тихо, составляя оппозицию сердцу, заколотившемуся слишком громко для тишины этой комнаты. Я была не готова к ещё одному её пробуждению. — Замечательно, тогда покатай меня на том огромном резиновом утёнке. Смешно поморщив носом, она снова закрыла глаза и громко хохотнула в подушку. Я улыбнулась и накрыла её плечи одеялом. Размывая всяческие грани приличия и злоупотребляя своим положением, я без какого-либо зазрения совести исследовала красоту молодой женщины напротив. Намеренно задерживаясь на мелких деталях и аккуратных чертах лица, я увлечённо разглядывала каждую из них, ощущая себя при этом так волнительно, словно в этот момент мне выпал уникальный шанс — остановить время и прикоснуться к откровению, к необыкновенному таинству. — Ты и есть таинство, — едва слышно прошептала я в тишину, умоляя её навсегда проглотить этот секрет. Таинство, просверлившее дыру в моём виске и пробравшееся в самую глубь моего мозга. С таким же удовольствием, с каким витала сейчас в ночных грёзах, она совершала акт вандализма за актом и в моём сознании. Сбрасывая с запылившихся антресолей моего разума архивы, хранящие эпизоды о моей прежней жизни, она топталась по ним своими до усрачки дорогими ботинками. Моя прошлая личность и все, кого она когда-либо любила, — всё это стиралось под её ногами в порошок. За считанные месяцы она умудрилась разрушить всё, что я возводила годами, и в ней не было ни капли сожаления. Как и всегда, она хотела сконцентрировать внимание на одной лишь себе, обозначая тем самым, что все, кто когда-либо встречались на моём пути до неё, имели не больший вес, чем атомы в межгалактическом пространстве. И это был абсолютно её стиль. С каждым днём укореняясь всё крепче, точно сорняк, она, казалось, нарочно старалась занять внутри меня как можно больше места. Стремительно прорастая ядовитым плющом во все стороны сразу, она обустраивалась с такой невозмутимостью, будто только что наконец заехала в свой новый дом. И всё это вышло у неё так легко, будто всю жизнь она только и занималась тем, что взламывала чужие головы без отмычек. И сердца. Помеченные надписью «совершенно секретно», большие картонные коробки светились изнутри так ярко, словно хранили внутри нечто особенно засекреченное. Например, рецепт вечной молодости или файлы Пентагона. Их хлопающие крышки, будто зловещие рты, победоносно смеялись, шепча её голосом: — «Видишь, Ева? Я останусь здесь жить. Навсегда!» И чем громче они смеялись, тем хуже я слышала среди шума зов Нико. Первая коробка отведена под внешний облик. В ней каждый её образ, взгляд и каждая тень на лице. Тембр голоса, манера говорить и все оттенки смеха. Она доверху полна моих наблюдений: как меняется цвет её глаз при разном освещении, какова её кожа на ощупь и какой парфюм звучит от неё чаще других. Я фиксирую каждую деталь, каждое движение, каждую улыбку и помню всё с точностью, которая меня пугает, словно коллекционирую. Моя голова превратилась в кинотеатр, где фильм о Вилланель идёт без конца. В прайм-тайм или глубокой ночью, в моменты, когда мне нужно спать, работать или думать о чём-то другом. Свет прожекторов ослепляет и обжигает меня, но я не смогу отвернуться, пока титры не догорят. Вторая коробка знает наизусть все наши разговоры и каждую из наших встреч. Вспомнив горячее липкое пятно от кофе на своей синей водолазке, что раньше мне так нравилась, и её дурацкое «Иви», я рассмеялась. Наше знакомство — одно из ярчайших воспоминаний. Ну а сегодня я оставлю здесь Вишнёвый фестиваль, что навсегда пропах свежей домашней выпечкой, сладкой ватой и кисловатым вином из пластикового стаканчика. Третья коробка начала пополняться совсем недавно: в ней лежат эмоции, чувства, ощущения — всё, что я испытывала рядом с этим человеком. Вкус каждого поцелуя, следы прикосновений и ещё что-то тревожно-сладкое, от чего кружится голова. Всё это безобразие присыпано розовыми лепестками, словно яд в красивой обёртке, и множится во мне в геометрической прогрессии. Я понятия не имею, как это остановить, и даже не уверена, что хочу. Слишком много для человека, которого я не хотела впускать в свою жизнь. Слишком мало для человека, которого я в неё впустила. Собрать бы все эти «пожитки», запечатать скотчем и засунуть куда-нибудь подальше, в самый тёмный угол. Примерно туда, где пылятся школьные годы, первый сексуальный опыт и рецепт бабушкиного пирога. А лучше сжечь. Парадоксально, но, посвятив меня в столь личные, и даже интимные подробности о себе и своём теле с такой лёгкостью и естественностью, как будто мы знакомы уже целую вечность, в каком-то смысле Вилланель всё ещё остаётся для меня незнакомкой. Почти все остальные коробки пусты. И лишь на дне одной из них валяются крошки — жалкие крошки тех немногих историй, которыми она соизволила со мной поделиться. Родители погибли, когда ей было четырнадцать. Потом она попала в приют, откуда Константин забрал её после совершеннолетия. Женщины привлекали её с детства. Несколько месяцев назад она приехала из Парижа, хотя родилась в России. Вот и всё моё досье на женщину, с которой я изменяю мужу. Я не знаю, кем она была до меня. Не знаю, кем является даже сейчас — за пределами колледжа, наших встреч и этой кровати. Кем были её родители? Как прошло её детство до приюта? Почему решила уехать из Парижа? И почему переехала именно сюда? Кого она любила до меня — и любила ли вообще? «Что бы ни было в вашем любовном прошлом — оно было поганым. Карта потерь и страданий может указывать на катастрофу, убийство, смерть — всё что угодно из этого. Сами посмотрите!» — слова девушки с фестиваля всплыли сами собой. Тайна, которую хранит сердце Вилланель, безусловно пугает меня. Но так же безусловно, она меня и притягивает. Замечательно, Ева. Начать задумываться об истинной личности потенциального объекта близости после того, как близость уже состоялась… пару раз. И вдруг осознать, что знаешь о нём ещё меньше, чем о случайном попутчике в поезде. Идеально для какого-нибудь романа, но катастрофично для реальной жизни. Этот поступок определённо был опрометчивым. Возможно, даже самым опрометчивым за всю мою жизнь. И, вероятно, прямо сейчас, вместо того чтобы идти на поводу у своих желаний, мне следовало бы бежать отсюда со всех ног, минуя поля, леса и всех живущих в них чудовищ. Но чудовищу внутри меня безумно хотелось остаться. Добровольно. Сейчас могло быть идеальное время для выступления моего внутреннего оппонента. Я ждала, когда саркастичный голос разума напомнит мне о моей ответственности за всё случившееся и о том, что всё, находящееся внутри меня, — самое что ни на есть моё. Каждая мелочь, в которой «живёт» Вилланель, и каждая полка, что все их хранит… Но другая Ева не желала мне отвечать. Она молчала с того самого вечера, когда меня коснулась чужая рука, будто и правда погибла — не пережив тяжёлого боя, пала смертью храбрых на той мраморной столешнице вместе с моей супружеской верностью. Оставить меня одну, наедине с самой собой, в такой момент было поистине подло. Настоящие… хорошие люди так не поступают. Но, видимо, именно так поступают настоящие Евы — трусливо поджимают хвост и сбегают в самый ненужный момент. Я снова громко вздохнула. Разборки с самой собой были физически мучительны. Высунув руку из-под одеяла, я чуть развела пальцы в стороны. Рассматривая кольцо, ставшее невольным свидетелем моего низкого морального падения, я вдруг подумала о том, как славно, что предметы не могут говорить и выдавать секретов своих обладателей. И внутри — никаких угрызений совести. А ведь ещё утром я буквально пожирала себя за то, что натворила вчера. Тревожный хомячок бешено раскручивал во мне своё крошечное колесо, и я всерьёз мечтала утопиться в том симпатичном зелёном озере, что заметила вчера по дороге. Но сейчас, совершив ещё одно «преступление» против своего брака, я чувствовала себя до неприличия спокойно. Словно не сделала ничего такого, о чём стоило бы переживать. Хомячок выдохся и уснул. Или сдох. Я знаю, что обязана сейчас вариться в вечных терзаниях и душить себя собственной виной. Я должна рыдать, заламывать руки или даже мечтать о машине времени. Но вину я ощущаю только лишь за то, что вины не ощущаю. Повернув кисть руки внутренней стороной к себе, я всматривалась во множественные ветви на ладони, пытаясь разглядеть в них свою дальнейшую участь. Единственной линией, назначение которой было мне известно, была линия жизни. Непрерывный глубокий след, тянущийся вниз прямо к запястью. Чёткий и ровный. Одним словом, не имеющий ничего общего с картиной моей нынешней жизни. Жизни, что с недавних пор стала похожа на извилистый серпантин, в повороты которого я не успеваю вписываться. Особенно если «вписываться» не на машине, а на сумасшедшем локомотиве. Стоило мне лишь на мгновение отвлечься от привычного маршрута и засмотреться в сторону, как я тут же потеряла управление и слетела с горной дороги прямиком в бездну, подозрительно приветливо раскрывшую для меня свои объятия. Скорость падения превышала скорость света, и мне казалось, что я вот-вот разобьюсь. Говорят, перед смертью у человека перед глазами проносится вся его жизнь, но это неправда. Я вижу перед собой только одно лицо. Снова и снова. Если бы несколько месяцев назад кто-нибудь сказал мне, что я буду состоять в интимной связи с женщиной, я покрутила бы пальцем у виска и приняла того человека за душевнобольного. Клинического. Я? С человеком своего пола? Уму непостижимый абсурд! Но вот я здесь. Потерялась среди скомканных простыней, пахнущих свежестью альпийского луга, и растворилась в поцелуях мягких женских губ. Падение оказалось приятным и обволакивающим. Поэтому сейчас её близость — всего в нескольких сантиметрах — казалась даже ещё более осязаемой. Я снова вернулась к своему увлекательному занятию: скользила взглядом по каждому едва заметному шраму, грубо нанесённому судьбой на прекрасное лицо Вилланель. По всем нежно выведенным кистью природы родинкам, что вились узорами по светлой, ещё нетронутой годами коже. По ним, как по карте местности, я пыталась прочесть историю их обладательницы, свидетелями которой они стали, — историю, которую мне вдруг так остро захотелось узнать. Всё ещё холодные кончики пальцев потянулись к чужому теплу и замерли ровно в паре миллиметров от того, чтобы его получить. То ли вспомнив, чем закончилось прошлое прикосновение, то ли в очередной раз струсив, я остановилась и, отняв руку, сжала её в кулак. Следующей остановкой стали густые, но аккуратные брови. Повторив изгиб каждой из них движением зрачков, я коснулась взглядом ресниц, красиво согнувшихся на закрытых веках. И всё же, не сдержав порыва прикоснуться — хоть и не физически, — я легонько дунула на тёмные волоски, чтобы не распугать запутавшиеся в них сны о резиновых утятах. Скользнув по изящному носу вниз, я споткнулась на пухлых губах. Теперь я знала, какими они могут быть. Нежными и ласковыми, волевыми и решительными, безумными и страстными, целующими в самые запретные места и дарующими мне наслаждение так, словно я — лучшее, что с ними случалось. Я закусила губу и легла на спину. Всё это между нами и правда случилось? Между мной, Евой — всё ещё — Поластри и самой невероятной женщиной из всех, что мне удалось повстречать? Конечно, я скорее умерла бы, чем произнесла бы это вслух. И всё же — это было моей тайной истиной. Наедине с собой я просто не могла этого отрицать. Угли, что ещё некоторое время назад полыхали огнём внутри моего тела, уже погасли. Медленно тлея внутри и тихонько шипя, они заставляли сытость танцевать кружащимся пеплом внизу живота, рассеивая по всему телу приятное послевкусие. От соприкосновения с горячими губами и умелым языком, что ещё ощущались фантомными ласками, интимные мышцы непроизвольно сжались. Сейчас всё казалось сном. Одним из тех, от которых просыпаешься с диким сердцебиением и мокрыми простынями. Либо потому, что было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой, либо потому, что слишком безумно, чтобы происходить наяву. Я боялась закрыть глаза — вдруг после я проснусь и снова окажусь одна в своём доме. Я боялась открыть глаза — вдруг я пойму, что уже проснулась, и всё, что происходит, происходит взаправду. Но одно можно было утверждать наверняка: простыни действительно были мокрыми.

***

Едва пробудившись, я ощутила своё тело в неудобной позе. Солнечный свет пробивался сквозь отвратительно уродливые занавески, рисуя полосы на смятых простынях. — А-а-а! — кричу я, потому что отлежала сразу обе руки. — Я что, настолько страшная по утрам? — прохрипел голос поблизости. Обнаружив на соседней подушке лицо Вилланель, я заорала ещё громче, чем в первый раз. Я не привыкла просыпаться с женщиной. Утром всё казалось не таким таинственным, как ночью, и оттого я испытывала сумасшедшую неловкость. — Вчера, когда просила тебя не сдерживаться, я имела в виду не совсем это, — не открывая глаз, она накрыла ухо краем подушки. — Ты что тут делаешь?! — повернувшись к ней спиной, я зажмурила глаза в надежде, что если я не буду её видеть, то она каким-то образом исчезнет из этой постели. Растворится в пространстве так же быстро, как моя рассудительность, сдержанность и какое-либо чувство стыда вчерашним вечером. — Возможно, ты удивишься, Ева, но я тут сплю, — ответила Вилланель и сладко зевнула. Не ощутив на себе одежды, в ужасе заглядываю под одеяло. Горячий стыд догнал меня сегодня и повалил с ног, моментально ошпаривая лицо. Прижав ткань пододеяльника к груди, как будто теперь это изменит хоть что-нибудь, я задала вопрос, заранее догадываясь, какой получу ответ: — Это был не сон? — Было настолько здорово, что не похоже на реальность? Мне это льстит, Ева. Низ живота отозвался приятным удовлетворённым трепетом на голос виновницы, и я прикрыла глаза, чтобы перевести дыхание. Нет, пожалуйста. Только не это, не сейчас. — Мне нужно позвонить... нет, неважно. Какой сегодня день недели? Я несла откровенный бред, но заткнуться не могла. Мой рот словно мне не подчинялся. Он вообще будто не подчинялся ни одному существующему закону. — Какая ты болтливая по утрам, — прислонившись бедрами сзади и обняв мою ступню своей, она положила горячую ладонь на мой живот. — Память возвращается? Или хочешь освежить? Обрывки прошлой ночи в моей голове были слишком яркими и почти ощутимыми физически. Мне срочно нужен был план. — Думаю, я должна идти, — я буквально не знала куда себя деть. Собираясь встать с постели, ищу глазами хоть какие-то предметы одежды, которыми смогу прикрыться. — Никуда ты не пойдёшь, — утончённая, но сильная рука обхватила меня под одеялом поперёк живота и притянула к себе загребающим жестом. — Иди сюда. Давай ещё полежим, я не хочу вставать. Не успев даже пискнуть, я оказалась в крепких объятиях. — Какие же они мягкие. Признавайся, что ты подмешиваешь в свой шампунь? Слёзы младенцев? — нос, испускающий тёплое дыхание, зарылся в волосы на моём затылке. Едва коснувшись кожи, он пощекотал её своим кончиком и засопел. Кажется, она не нуждалась в моем ответе. Найдя телефон, я осторожно высвободилась из её рук и опустила ноги вниз. Холодная поверхность пола неприятно обожгла ступни. Сбросив с себя одеяло, я подобрала с пола вещи и убежала в ванную. Отдышавшись от маленького побега, я подошла к зеркалу и, заправив волосы за уши, осмотрела себя. Повернула лицо вправо, затем влево. Видимых следов лесбиянства не обнаружено, значит, всё — всё ещё — в порядке. Открыв одноразовый набор для чистки зубов, я нанесла пасту на щётку и машинально начала водить ею туда-сюда. Выплюнув вспенившуюся пасту и прополоскав рот, я подняла взгляд и вдруг замерла. Моё лицо выглядело до ужаса довольным. Бессовестно светилось, будто я только что получила Нобелевскую премию, а не изменила мужу. Буквально и дважды. Я пыталась найти в себе хоть какие-то отголоски сожаления и искала их так же тщательно, как только что искала следы на лице. Хоть малюсенький проблеск раскаяния. Но ничего. Стыдно ли мне? Господи, ещё как. Ненавижу ли я себя за то, что изменила Нико? О, да. Но самым ужасным было то, что если бы мне дали шанс вернуться назад — я бы повторила всё до последнего прикосновения. Я ни о чём не жалела. После душа я чувствовала себя лучше и боготворила хозяев дома за горячую воду. В домике, где мы обычно отдыхали с Нико, нам всегда приходилось кипятить воду на костре, чтобы помыться. Взяв телефон, я сперва протёрла запотевший экран и сверилась со временем, а затем набрала номер Нико. Длинные гудки бесконечно тянулись один за другим, но мне это было даже на руку. В это время я пыталась отрепетировать то, что ему скажу. И как вообще я буду говорить. Нико не взял трубку. Ни с первого раза, ни со второго, ни с третьего, хотя обычно отвечал так быстро, будто ждал моего звонка всю жизнь. Кровавое пятно из сна царапнуло память, но я поспешила его прогнать. Глупости. Наверняка он просто в душе. Или оставил телефон в другой комнате. Или снова застрял в навозной куче. «Он скоро мне перезвонит», — успокоила я себя и взяла с полки свежее полотенце. Я вытерлась слишком тщательно, как будто могла стереть вместе с каплями с тела всё, что натворила. И, быстро минуя смятую от вчерашнего безумия кровать, пошла на запах. Войдя в кухню, я замерла на пороге. Вилланель, уже полностью одетая, пританцовывала у плиты с полотенцем на плече. Из неряшливого пучка на её макушке почему-то торчала зубная щётка — ярко-розовая, с неприлично-сияющими блёстками. Где-то в моём детстве точно зарыта травма, которую я пока не откопала. Иначе чем объяснить, что все, с кем я сплю, обожают танцевать у плиты с полотенцем на плече? — Чем так пахнет? — спросила я, принюхиваясь. — Блинчики с черникой. И бекон. — Откуда здесь черника и бекон? — Абнер заходил, пока ты была в ванной. Принёс продукты и пожелал нам хорошего дня. Очень милый дедуля. — А что с машиной? — Проблема почти решена. Гринвальд уже возится с ней в гараже, — она махнула лопаткой в неопределённом направлении. — Гарольд. — Мм? — Его зовут Гарольд. — Тем более. Не стоит переживать, Ева. Скоро поедем. Я кивнула и ответила что-то утвердительное, хотя не была уверена, что хочу ехать настолько скоро. — Сегодня я готовлю завтрак. Не хочу, чтобы мы умерли после столь ярких оргазмов. В её голосе слышалась улыбка и от беззащитности перед такой явной пошлостью, по моей спине забегали мурашки. Не придумав ничего остроумного, я просто смолчала. И молчала я настолько долго, что в воздухе уже собрались стрекотать сверчки. Окно для ответа было упущено. Впрочем, ей, похоже, было всё равно. Она не нуждалась в словах, ведь в мире Вилланель всё уже было понятно и правильно. И пока я спотыкалась о собственные мысли, она просто жила. Не замечая беспорядка внутри меня, она продолжала бурную деятельность: напевала что-то себе под нос, щёлкая лопаткой по сковороде, как дирижёр палочкой по пюпитру, и совершенно по-дурацки крутила задом во все стороны одновременно. Она чертовски умело управляла этим утром — все её движения были спокойными и точными, без суеты и тени неловкости. В отличие от меня — неловкой куклы, которая буквально не знала, куда деть руки, ноги и глаза. Через несколько минут она наконец повернулась, окинула меня быстрым взглядом — от влажных кончиков волос до босых ступней — и скомандовала: — Садись туда! А после улыбнулась. Не хищно, не провокационно, а просто так. Будто всё на своих местах и мы делали это каждое утро. Сопротивляться было бессмысленно, поэтому я просто подчинилась. — Доброе утро, Ева. — Доброе… Вилланель выглядела так бодро и свежо, будто отлично выспалась, съела банку семян чиа и уже пробежала пять километров на рассвете. Не прерывая своего кулинарного танца, она разложила еду по тарелкам и поставила передо мной кружку с дымящимся чаем, а после подогнула ногу в колене и села напротив. — Ты выглядишь так, будто ещё немного — и начнёшь извиняться за то, что существуешь. Это было пугающе близко к правде. Вероятно, так и выглядит человек, проигравший драку с собственной подушкой и самой собой. Я обхватила кружку ладонями и уставилась куда-то глубоко в чай. Это было единственным якорем во всём этом хаосе. Вилланель смотрела на меня внимательно, с улыбкой, поглощая каждое моё движение. Она смотрела так, будто всё это что-то значило. Будто мы — настоящие и значим что-то важное для этого мира. И её лицо в этот момент было таким заботливым, таким спокойно-красивым, что я не выдержала и отвела взгляд. — Это наш второй завтрак вместе, — вдруг сказала она тихо, почти нежно. Никакой иронии. Только что-то тёплое, от чего у меня сжалось в груди, хотя где-то на подкорке всё ещё таилось желание найти здесь подвох. Я попыталась посмотреть Вилланель в глаза, но щётка на её голове была слишком ярким пятном на этой кухне, и я никак не могла перестать на неё смотреть. — Ты украла её у какого-то ребёнка на фестивале? — не удержалась я. — Да, у рыжего мальчика с липкими руками. Он ел сахарную вату и ковырял в носу одновременно. — Фу, Вилланель! — Шучу. Он сам отдал. — Правда, откуда у тебя щётка? — Она была у меня в машине. Я с подозрением посмотрела ей в глаза, ища в них что-то разоблачающее. — Что? У меня всегда лежат запасные вещи. — Запасная зубная щётка с блёстками? — Ну а вдруг понадобится очаровать кого-то своей гигиеной? Например, одну очень несговорчивую замужнюю женщину. Я закатила глаза и сделала огромный глоток чая. Потом ещё один. Вилланель что-то рассказывала про хозяев дома и их коллекцию садовых гномов — а я слушала и кивала, думая о чём-то своём. О том, что Нико так и не перезвонил. Но также о том, что эта женщина напротив по какой-то ошибке в природе смотрит на меня так, будто я — предел её мечтаний. И эта мысль обжигала меня изнутри сильнее чая. В какой-то момент я поймала себя на том, что плечи больше не подпирают уши, что мир не рухнул и что никакая молния всё ещё не ударила в крышу, чтобы покарать грешницу. За окном светило солнце, и я всё ещё была здесь, на маленькой деревенской кухне. И, кажется, всё ещё дышала. — Что? — буркнула я, заметив, что она снова смотрит на меня с той своей странной улыбкой. — Ничего. Просто ты. Я даже не представляла, что это вообще могло бы значить, но почему-то улыбнулась в ответ. После завтрака мы быстро собрали вещи. Я всегда ненавидела убираться и к тому же всё ещё не была уверена, что готова ехать, поэтому еле-еле шевелилась. И пока я устраняла следы ночного преступления в спальне, Вилланель тем временем уже исчезла во дворе. Когда я вышла следом, солнце уже поднялось значительно выше. Абнер и его брат стояли у капота, вытирая руки тряпками и обсуждая что-то на своём мужском языке, изредка посмеиваясь. Машина Вилланель ждала нас у дверей: целая, исправная, почти невинная на вид. Словно ничего вчера и не случилось. Кажется, всё было закончено. Я застала момент, когда она тянула Абнеру пачку денег и подумала, что гостеприимство в глуши обошлось ей слишком дорого. Я тепло поблагодарила хозяев дома за радушный прием и села в машину первой. Вилланель села за руль, пристегнулась и повернула ключ — двигатель отозвался ровным, послушным урчанием. Всё снова работало и было на ходу. Мы тронулись. Машина с места, а я, кажется, умом. Дорога растянулась вперёд ленивой лентой. Мы проехали мимо парка, где ещё вчера гремел фестиваль. Сейчас он выглядел опустевшим и немного грустным: ни людей, ни музыки, ни запаха сладкой ваты. Только смятая трава, пустые пластиковые стаканчики и забытый кем-то воздушный шарик, одиноко болтающийся на ветке. Праздник закончился, а с ним и что-то важное для меня. Вместо разноцветной деревушки мимо проплывали бескрайние поля, редкие фермы и покосившиеся заборы. Я отвернулась от окна и некоторое время усердно повторяла пальцем узор на сарафане. Совсем скоро мне придётся выйти из машины и снова стать той Евой, которую знают все. Я пока не представляю, как это сделать, и у меня остается чертовски мало времени, чтобы сообразить. Я посмотрела на телефон и к списку тревог теперь добавилась ещё одна: Нико до сих пор мне не звонил. Я отправила ему СМС с просьбой перезвонить. Чёрт, сообщение похоже на деловое. Поэтому после я отправила ещё одно, добавив, что скучаю. Я же правда скучаю? Я ведь должна скучать. Глушь редела, уступая место цивилизации, и вместо одиноких коров всё чаще встречались автомобили и велосипедисты. Вскоре показался знакомый поворот, а за ним и тот самый дом, поделивший мою жизнь на «до» и «после». Мы свернули на грунтовую дорогу, и машину резко тряхнуло на кочке. Я подскочила на сиденье и сильно треснулась головой. — Ты не могла бы ехать чуть аккуратнее? — раздражённо спросила я. Вилланель бросила на меня короткий взгляд — быстрый, но внимательный — и уголок её губ едва заметно дёрнулся вверх. — Прости, Ева, — спокойно сказала она. — Дорога не предупредила, что собирается атаковать. — Разумеется, — фыркнула я, снова уставившись вперёд. — Дороги вообще редко считают нужным предупреждать, особенно в моей жизни. Вилланель тихо хмыкнула, продолжая смотреть вперёд. — Хочешь, в следующий раз я буду заранее объявлять каждую кочку? — Не стоит, — вздохнула я. — Мне и без того хватает неожиданностей. — Лучшие вещи всегда случаются без предупреждения. Кажется, она имела в виду себя. Ну, конечно. Скромность — явно не её конёк. Мой взгляд бездумно скользнул вперёд — и вдруг зацепился за её руки. Они лежали на руле уверенно и невозмутимо, и тем самым очень меня волновали. Две ночи подряд эти руки оставляли на моей коже тайные послания, не избегая ни одной впадины, ни одного изгиба тела и ни одной точки, где рассыпалась моя воля. И теперь они просто лежали на руле в совершенно спокойном состоянии, будто ничего вовсе и не было. Отлично, Ева. Просто отлично. Теперь ты пялишься на её руки и думаешь о сексе. Я упала достаточно низко или можно ещё глубже? — Глубже, — вдруг сказала Вилланель. Я чуть не подавилась воздухом. — Что?! — Дыши глубже, — она даже не повернулась. — Мне кажется, у тебя с этим какие-то проблемы. Я уставилась на неё, пытаясь понять, издевается она или нет. Она выглядела серьёзной, но я уже знала это выражение. Она прекрасно понимала, что делает. — Спасибо, — выдавила я. — Мне и так нормально. — Уверена? Ты вся красная. — Это от солнца. Я отвернулась к окну, чувствуя, как щёки горят ещё сильнее, и благодарила Бога, что за рулём не я. Иначе мы бы уже перецеловали бампером все дорожные знаки. К слову, солнце, как назло, в эту самую минуту предательски полезло за облака. Трусливое светило! Мы с ним явно родственные души. — Приехали, — сказала Вилланель, и в её голосе мне послышалось что-то похожее на сожаление. Что-то закончилось не для меня одной? Когда мы подъехали к дому, у своих машин уже суетились друзья. Кто-то складывал сумки в багажник, кто-то прощался друг с другом, а кто-то молча и обособленно курил. — Ева! — крикнула Елена издалека и махнула рукой. — Твои вещи ещё наверху! Я кивнула и, схватившись за дверь машины, как за спасательный круг, повторяла как мантру: «сделать вид, что всё в порядке». Кристина заметила меня первой. — Ева, — подойдя ближе, она протянула мне мою кофту. — Ты забыла. Я переживала, что вам может быть холодно в чужом доме, и специально рано утром оставила её у двери. — Откуда рано утром ты могла знать, что мы останемся в чужом доме? Она моргнула. — Я… Э… Почувствовала. До чего же бестолковая! Врать она точно не умеет. Зато отлично умеет быть марионеткой. Я медленно повернула голову. Вилланель стояла чуть в стороне и разговаривала с Хьюго, что до этого стоял в одиночестве. На её лице было то самое выражение — спокойное и почти оскорбительно самоуверенное. Такое бывает только у людей, которые всё спланировали заранее. От осознания, что всё было подстроено, мне стало жарко. И парк, и сломанная машина, и вся эта ночь и даже хреновы блинчики с хреновой черникой - все это было лишь спектаклем. Я сунула кофту подмышку и, не сказав ни слова, пошла в дом. — Ева? — окликнула меня Кристина с улицы, но я уже поднималась по лестнице, чувствуя, как злость нарастает с каждой ступенькой. На втором этаже было тихо. Все комнаты были теперь пусты, и только в моей сиротливо стоял у кровати мой чемодан. — Ева, подожди. Я услышала шаги за спиной и резко обернулась. Вилланель стояла в дверях, подняв руки ладонями вперёд, будто я целилась в неё из пистолета. И была права, потому что ещё секунду назад я собиралась засунуть её щётку с блёстками туда, где блёстки не нужны. — Я всё объясню, — сказала она быстро. — Это не должно было выглядеть так. Крис просто идиотка. Я просто хотела, чтобы мы… — Чтобы мы — что? — перебила я, чувствуя, как голос дрожит от злости. — Предавались утехам в самой заднице мира?! Всё по твоему сценарию, не так ли? — Ева… — Небось целое состояние отвалила за эту постановку? — откровенно съязвила я. — Ева! — Ты вербуешь моих друзей, подкупаешь незнакомых людей и отгоняешь от меня тех, кто хочет со мной познакомиться. Да кто ты, нахрен, такая? Я что, в долбаном «Шоу Трумана»? Мои уши горели так, словно в каждом из них торчало по динамиту. Кажется, ещё немного, и… БУМ! — Скорее, в «Великом Гэтсби». Чёрт, да Гэтсби даже не снилось то, что я выдумываю ради тебя! — она развела руки в стороны, изображая пышные масштабы. Превратить обвинение в комплимент самой себе — очень в её духе. Я уставилась на неё в упор. На эти дурацкие поднятые руки, что пытались мне что-то доказать. На эти глаза, в которых — впервые — мелькнуло что-то похожее на неуверенность. Или даже… страх? И вдруг поняла, что мне по большому счёту… плевать на объяснения. Она открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, но не успела. Я шагнула вперёд, и взяв её лицо двумя руками, прижалась к её губам. Это был не поцелуй, это был удар губами вместо кулака. В нём было слишком много злости, чтобы называться нежностью и слишком много сладости, чтобы называться местью. Я сминала её губы так, будто хотела наказать. И все же целовала её так, как будто хотела поблагодарить за каждую чёртову секунду этих двух дней. Вилланель замерла, и мне жутко понравился эффект, который я на неё произвела. Впервые мне по-настоящему удалось застать врасплох её саму, а не наоборот. Я отстранилась первой. Провела большим пальцем по её нижней губе — там, где только что воплотила свой странный порыв. — Больше никогда так не делай, — тихо сказала я. — Иначе я тебя убью. Воткну нож для сыра прямо в твой живот. Она смотрела на меня своими большими глазами. Зрачки расширились до предела, и в них горело что-то тёмное, голодное и восхищённое одновременно. Как у хищника, который вдруг обнаружил, что добыча умеет кусаться. Но, нет. Конечно же, ей не было страшно. Она была на взводе, как курок, который вот-вот спустят. Я только что заговорила на её языке, том самом, которому нельзя научить. Кажется, мы тронулись обе. Я развернулась, подхватила чемодан и побежала вниз, не оглядываясь. И хотя в этой сцене я наверняка выглядела несокрушимой, точно монолит, внутри меня всё рассыпалось на части от искусственно созданной храбрости. Я выбежала во двор и жадно заглотила воздух ртом. — Ева, садись ко мне, — окликнула меня Елена, уже открывая дверь своей машины и посмотрев в смартфон. — Ехать нужно прямо сейчас, потому что через три часа я встречаю Билла и Кейко в аэропорту. Я уже собиралась кивнуть, но Вилланель, снова возникшая из ниоткуда, всё решила за меня: — Я сама её отвезу, — сказала она. Она не предложила мне и уж тем более не спросила, она просто констатировала факт и, деловито натянув на нос очки, скрылась в салоне авто. Елена медленно перевела взгляд на меня, и на её лице расцвела самая идиотская на свете улыбка. — А-а-а, — протянула она, явно наслаждаясь моментом. — Ну конечно, как я сразу не догадалась. — Вот только не надо снова начинать. — Я вообще ничего не начинаю. Просто желаю вам… приятной дороги. Обнимемся, подруга? Она прижала меня к себе и шепнула на ухо: — Постарайся доехать до дома, прежде чем снова на неё набросишься. — Елена! — прошипела я. — Дорогая, от тебя за версту несёт оргазмами и раскаянием. И именно в такой последовательности. У меня нюх на такие делишки, — она постучала пальцами себе по носу и громко засмеялась. Я почти вприпрыжку побежала к машине Вилланель, пока за спиной гремел торжествующий смех. Захлопнув дверь чуть громче, чем нужно было, я пристегнулась и уставилась в окно, всё ещё пылая. Я просто не понимала, как меня угораздило так безнадёжно вляпаться во всё это. Вилланель завела двигатель, бросив на меня быстрый взгляд. — Твоя подруга интересная, — осторожно заметила она. — Замолчи и просто рули. Она усмехнулась и выехала со двора.

***

За окном менялся пейзаж, а вместе с ним — и погода. То самое солнце, что так нагло пробивалось сквозь шторы ещё утром, сдалось совсем без боя — полностью растворилось в облаках, забрав с собой последние отголоски выходных. Чем ближе мы подъезжали к городу, тем тревожнее мне становилось. Привычный мир ждал меня где-то там, уже совсем близко, прямо за этими улицами. Мой крошечный, безопасный, правильный мир с его обязанностями, рутиной и расписанием на неделю вперёд. Всё вокруг оставалось прежним — те же улицы, те же вывески, тот же серый асфальт под колёсами — но всё было другим. Словно из картины моей жизни кто-то стёр маленькую, едва заметную деталь, без которой привычное больше не складывалось в целое. Парадокс был в том, что этой стёртой деталью была часть меня самой. И теперь что-то внутри меня билось, противилось, упиралось. Скреблось мышью и не желало возвращаться в уютную и привычную клетку. Но машина продолжала ехать. Мы въехали в Лондон, когда небо окончательно выцвело до своего привычного серого, будто и оно устало притворяться. Вдалеке прокатился гром, и воздух стал прохладным и свежим — таким, каким бывает перед грозой, когда мир замирает в ожидании чего-то неизбежного. Через минуту пошёл дождь и капли забарабанили по крыше ритмично и настойчиво, как напоминание о том, что ничто не длится вечно. Раньше этот звук всегда успокаивал меня, убаюкивал, возвращал ощущение дома и безопасности. Сейчас он только отсчитывал секунды до конца поездки — равнодушный метроном, которому нет дела до чьих-либо чувств. Вилланель заглушила двигатель не сразу, будто тоже не хотела уходить. А может, надеялась, что я что-то скажу. Но я молчала. Она вышла первой и тут же потянулась к багажнику. Выйдя следом, я погладила себя по плечам — воздух во время дождя был пронзительно холодным. — Боже, что с ним? — спросила Вилланель, вытащив мой старый чемодан и приподняв его двумя пальцами с таким видом, будто держала в руках что-то крайне отвратительное. — Ева, он выглядит так, будто пережил войну. И проиграл. — Он действительно многое повидал, — сухо ответила я, забирая бедолагу из её рук. — Знаешь, чемодан может многое рассказать о жизни своего владельца, — продолжила Вилланель, прислоняясь к капоту. Дождь мочил её волосы, но ей, кажется, было всё равно. — Что это значит? Она окинула меня долгим взглядом — с ног до головы, медленно, оценивающе — и задержалась чуть ниже ключиц. — Тебе холодно? Я скрестила руки на груди, игнорируя очевидное. — Моя жизнь, по-твоему, похожа на этот чемодан? — Давай посмотрим, — она слегка склонила голову набок. — Неброский и потрёпанный, явно видел лучшие времена. Молния хлипкая, но всё ещё держится. Этот чемодан практичный и скучный до скрежета зубов, такой берут в командировку, а не в приключение. И с виду внутри него по-о-лный бардак. Я хотела возразить, но она продолжила: — Но знаешь, Ева. Иногда открываешь такой неприметный чемодан — а там двойное дно. И под ним не пыльные пиджаки, а целая вселенная. Что-то яркое, опасное и живое. То, о чём владелец сам не подозревал. — И что же с этим что-то теперь делать? Она шагнула ближе — так близко, что между нами осталось расстояние в один вдох. — Открывать снова и снова. Изучать неспеша и досконально, — её глаза вдруг стали чуть темнее. — И не останавливаться до тех пор, пока не изучишь каждый тайный кармашек. — Ты по-прежнему говоришь о чемодане? — Конечно. Только о чемодане. — Думаешь, там ещё что-то есть? — О, я в этом уверена. — И кто же открыл это двойное дно? — спросила я, хотя уже знала ответ. — Ты сама, Ева, — её голос стал мягче. — Но не без моей помощи, разумеется. — Ты хоть раз упустила возможность похвалить саму себя? — Нет, зачем? Я молча посмотрела на неё, сжимая ручку чемодана. Повисла тяжёлая пауза. Будь я героиней романтической комедии, сейчас нам срочно пришлось бы целоваться под дождём. Мокрые волосы, волнение и сумасшедшее влечение — у нас имелся весь реквизит. Но мы не в кино. Я сделала шаг назад, прижимая чемодан к себе, как щит. — Такой чемодан, — она провела пальцем по потёртой ткани между нами, — определённо стоит взять с собой в путешествие. — Мне пора, — сказала я и потащила чемодан к крыльцу. Я слышала, что Вилланель пошла за мной, и внутренне готовилась к очередной неловкости. Теперь нам придётся прощаться прямо у порога. Поднявшись по ступенькам, я потянулась к дверной ручке — и замерла. Входная дверь была прикрыта, но не заперта, и мы заметили это почти одновременно. Всё выглядело так, будто кто-то вышел из дома всего лишь на минутку, но забыл вернуться. Моя рука застыла на ручке, и чемодан глухо стукнулся о ступеньку. — Это опять ты? — спросила я, не глядя на неё. — Тоже часть какого-то плана? — На этот раз — нет, — сказала она, и в её голосе прозвучало что-то похожее на искренность. — Клянусь. Я не лезу в чужие дома без приглашения. Обычно. Я толкнула дверь, и она поддалась слишком легко, приглашая войти любого встречного. Я замерла на пороге, не решаясь сделать следующий шаг. — Ты уверена, что запирала её? Я не ответила, но совершенно точно помнила, как поворачивала ключ. Точно помнила щелчок замка. Или нет? Последние дни до поездки слились в одно смазанное пятно. Может быть, я действительно забыла? Я шагнула внутрь и осмотрелась. На первый взгляд всё было привычным — те же стены, тот же запах, та же мебель на своих местах. И всё равно что-то было не так. Тишина казалась слишком густой. — Нико? — осторожно позвала я, и собственный голос показался мне чужим. — Нико? Никто не ответил. Кровавое пятно из сна вспыхнуло перед глазами — яркое, липкое, расползающееся по светлому ламинату. Сердце заколотилось где-то в запястье, и страх медленно и слишком мучительно протянулся вдоль позвоночника, нанизывая кости одну за другой, словно бусины на нить.