Господин

      Тусклое освещение кабинета придаёт фигуре, бессовестно восседающей на коленях Фёдора, какую-то особенную изящность: руки, что в данный момент ловко расправляются с пряжкой на чужих брюках, в свете единственной настольной лампы кажутся почти белыми, а растрепавшиеся волосы сверкают сплошным шлейфом серебра, словно кто-то осыпал локоны толчёными в пыль звёздами. Будь здесь самый обычный человек, то он непременно назвал бы Николая красивым, но, к сожалению или к счастью, их здесь лишь двое, потому комплименты излишне, и с уст не сорвутся даже под дулом пистолета.       Тёплые пальцы мимолетно скользят вверх, вдоль ряда пуговиц на рубашке, фривольно оттягивают воротник, дабы в следующую секунду губы прижались к пульсирующей вене на шее, обдавая её горячим дыханием. Фёдор чувствует, как его собственных рук касаются, живо притягивая с колен к груди. Хватка на запястьях настолько крепка, что у него нет ни сил, ни желания хотя бы попытаться вырваться. Он лишь спокойно, привычно спокойно наблюдает за тем, как жёсткая ткань ремня обтягивает тонкие кисти, фиксируя их максимально тесно друг другу, так, что кожа горит от соприкосновений, краснея. За щелчком пряжки следуют тихий, короткий смешок, резкий выпад вынуждает поднять руки над головой, невольно зацепиться пальцами за ближайшую неровность. В его случае — изголовье дивана, выступ у самого края. Признаться — это не самое комфортное положение.       Обычно это происходит поздними ночами, в номерах гостиниц на окраине города, потому что так удобно и безопасно, но отчего-то именно сегодня одному из них взбрело в голову наплевать на принятые однажды устои, и виной всему до того банальное чувство, что желудок сводит. — Вы не представляете себе, как я зол. — шёпот быстро оседает лёгким, игривым укусом под линией скулы, окрашивая след в алый, так красиво выделяющийся на фоне общей бледности. Сегодня кожа Фёдора — полотно, и никто не помешает Николаю смешать все необходимые краски. По плану у него исцеловать и искусать каждый миллиметр, покрыть чистый лист рисунками бабочек, тонкими крыльями, ласкающими незащищенного от его ласк мужчину. — Даже не знаю, если быть до конца откровенным, на кого из вас двоих больше.       Дернувшись для вида, Достоевский недовольно вздыхает, упрямо сжимая собственные уста в одну тонкую линию. Ему бы посмеяться над ревностью подчинённого, но как же, чёрт возьми, притягательно уместна власть в руках Гоголя. Он создан для того, чтобы подчинять себе, и даже сам Демон не в состоянии сопротивляться этой силе. — Ты такой глупый. — выдохнув через нос, Фёдор всё же удачно задевает плечом подбородок Гоголя, и тот, не скрывая довольной ухмылки, поднимает взгляд чуть вверх, заглядывая прямо в глубь фиалковых глаз. — Не смотри так. — Как? — захлопав неестественно белыми ресницами, он приподнимается, слегка качнув бёдрами, и смотрит теперь ещё более соблазнительно, подушечкой пальца очерчивая приоткрывшиеся в беззвучном стоне губы. — Вот так? — наклоняется, припадая очередным укусом к кончику подбородка, словно паломник к святыне, и взор его вмиг становится бесконечно невинным. — Или так? Как именно мне на вас не смотреть, Дос-кун?       В светлых глазах затерялось утреннее небо: бескрайнее, голубое, с пушистыми облаками, окрашенными по краям жидким золотом рассвета. В эти глаза бы смотреть бесконечно долго, в них бы тонуть, захлебываться, умирать и наслаждаться последними секундами жалкой свободы. Они пробирают до костей, вызывая незнакомую ранее дрожь вдоль позвоночника. Достоевскому совсем не важно как, главное — Николай просто должен смотреть. Не отводить взгляд. Не слушать, он ведь назло просит о том, чего на самом деле не желает. — Какой неразговорчивый. — голос звучит весьма обиженно, по-детски наигранно. Гоголь в очередной раз специально трётся бёдрами о чужие, надеясь услышать хоть единый непристойный звук, но увы и ах — жертва его коварных издевательств продолжает терзать тонкую пыльно-розовую кожу губ, впиваясь в неё зубами. — Ну же, мне не нравится ваша молчаливость. Что мне сделать, чтобы вы перестали сдерживаться? — несколько верхних пуговиц медленно выскальзывают из петель, открывая доступ к острым ключицам, элегантно выпирающим косточкам, которые Николай с превеликим удовольствием обрисовывает ногтем указательного пальца, отчего вокруг образовываются линии, напоминающие следы от красных чернил. — Может, тоже назвать Хозяином?       С этого и началось. С пресловутого «Хозяин», которое Фёдор чуть ли не каждый день слышит от Гончарова. «Чего Хозяин изволит? Чего Хозяин желает?», Хозяин то, Хозяин это. Впрочем, никто никогда и не настаивал на данном обращении, пусть оно и льстило немного. Иван сам соизволил использовать именно его, но страдает почему-то абсолютно непричастный Достоевский. — А твоё эго не ущемится после такого?       Насмешливость тона Николаю безумно нравится. Приручать строптивого ведь куда интереснее, чем покорного и готового к любым действиям. С Фёдором всё очень сложно, но так сладко, так невероятно неправильно, словно прыжок со скалы в пучину морских волн, добровольно отданная жизнь, от которой мало что осталось — лишь нескрываемый трепет человеческого порока, желания совершить грех, очернить душу грязной похотью, и не поддающееся контролю чувство власти, что въелось в каждый из участков сердца и разума, нашёптывая без доли смущения: Он только твой. Твой Демон. — Не думаю. — оставшиеся пуговицы не занимают больше минуты, хоть им и совершенно некуда спешить. Стягивая с плеч полупрозрачную ткань, Гоголь царапается, причём совсем не поверхностно. Кровавые следы не сойдут ближайшие дни, и это правильно. Так и должно быть. — Вы ведь знаете: я могу сделать что угодно, если это принесёт вам удовольствие. — Даже освободить мои руки? — попытавшись шевельнуть ими, Достоевский лишь звонко ударяет пряжкой ремня по стене.       Лишение возможности дотрагиваться — привычно и знакомо. Дело не в отвращении к ответным ласкам, а в том, что оба они прекрасно осознают, как же сильно обездвиженному хочется этих прикосновений, как он млеет от жажды почувствовать под ладонями тепло разгоряченной кожи, мягкость скомканной между пальцев одежды, шелковистость спутанных прядей, обрамляющих плечи и спину сплошным водопадом, или, вернее говоря, снежной лавиной.       Грубая ткань ремня на запястьях — Наказание, заслуженное и честное, соответствующее тяжести Преступления. — Но вы вновь будете больно хвататься за меня во время того, как я буду познавать жар вашего тела, — шершавый язык едва касается, поднимаясь от ключицы к области под подбородком. — А больно из нас двоих могу делать только я.       И пусть всё совсем не так, пусть Фёдор делает куда больнее, задевая самое чувствительное изнутри, а не снаружи — Николай привык к подобным пыткам. Ему нравится, как же сильно ему нравится ощущать заполнивших желудок мёртвых бабочек, которые уже никогда не взмахнут крыльями, никогда не взлетят. — Мне вовсе не больно.       От хрипотцы перед глазами яркие пятна и кисловатый привкус на языке. Даже будучи распростёртым под любовником, он продолжает искусно играть роль Короля, роль обладающего и правящего над всем живым Хозяина. — Но это только пока. — пересев с чужих ног на диван, Николай резко впивается пальцами в рёбра, обнимая худощавую талию, и через считанные мгновения Достоевский легко оказывается в противоположном прежнему положении, довольно удобно устроившись задницей на коленях партнёра, ощущая теперь и своё, и его возбуждение более чётко. — Мне так больше нравится. — ладонь перемещается ниже, сжимая бедро до синяков, до болезненных спазмов в спине. — Открывается доступ к самым красивым частям вашего тела. — Какой же ты лгун. — стоит холодному кончику носа уткнуться куда-то за ухо, как Фёдор тихо выдыхает, возводя взгляд к потолку. — Кажется, для тебя всё во мне одинаково красиво. Ты сам так говорил. — Я? Правда? — вопросительная интонация быстро сменяется утвердительной. — Правда. Знаете, я легко могу откровенничать только с вами. Удивительно, если учитывать, что со мной вы никогда не бываете откровенны. — Неужели? — закинув сцепленные руки на крепкую шею Николая, Достоевский расслаблено прикрывает веки. В таком положении куда удобнее. — Хочешь сказать, что лгун из нас двоих только я?       Тот, кажется, не хочет выяснять этого на словах. Они — пыль, они — чистое зло. Глаза — вот где скрыта истина.       Выгнувшись так, что собственные обветренные губы теперь совсем немного задевают уста Фёдора, Николай улыбается, пытаясь поймать чужой взгляд. — Хотите, чтобы я поцеловал вас? — слабый ветер с приоткрытого окна треплет светлую чёлку, щекотно зарывается в макушки, создавая на головах обоих полный беспорядок. — Ответ должен быть предельно честен, иначе всю правду за вас расскажут глаза.       Пусть они уже успели поведать обо всех секретах и влечениях своего обладателя — тому знать об этом абсолютно ни к чему. Николай охвачен жгучим нетерпением услышать от Хозяина согласие, просьбу, мольбу, но тот упрямо кивает. Молча. В тишине слышно отчётливо лишь сбитое дыхание и шелест листвы у оконного стекла: утро совсем раннее, даже отвратительный шум толпы и машин не успел ещё завладеть городом, предоставляя внимаю бодрствующих чистоту первых минут рассвета. Они вернулись сюда совсем недавно. Какие-то жалкие часы назад два тела путались в простынях тесной кровати очередного дёшевого мотеля, вкушали запретный плод, испивали жалобные стоны. На них остались ещё едва ощутимые следы одновременно ласковых и грубых ладоней, а уста помнят, отчётливо помнят вкус поцелуев, но это не мешает им нуждаться в новых.       Губы Николая прижимаются к щеке, но не задерживаются надолго, перемещаясь к уголку рта. Приоткрыв его, Фёдор бездумно разглядывает белые ресницы, напоминающие нити паутины или морозный узор инея на стекле, веющий прохладой и незащищённостью, а после опускает взгляд ниже. Ему нравится следить за каждым действием: аккуратный поцелуй чуть ниже губ, влажность чужого языка вдоль контура, зубы, смыкающиеся на тонкой коже. Его руки давят на плечи, и в этом читается явная, хоть и не озвученная просьба: «Поцелуй меня нормально. Поцелуй, а не кусай».       Просьба, или всё же приказ? А настолько ли важно? Гоголь делает то, чего от него так яростно жаждут. Целует, ласкает вначале мягко и неспешно, наслаждаясь подрагиванием колен, соприкасающихся с его ляжками. Поцелуи отдают терпким послевкусием крепкого чая и горечи табака, но стоит их углубить, пройтись языком по дёснам, соприкоснуться между собой, и внутреннюю сторону щёк начинает покалывать от лёгкой кислинки малиновых пастилок для горла, и сводить от свежести мятной жвачки. Он не может перестать кусаться, но Фёдор принимает это вполне спокойно, прижимаясь ещё ближе, настолько, что от удовольствия столь тесного контакта Николай мычит, иступлено сжимая и щипая всё, до чего дотягивается: ягодицы, бока, плечи, и собственная одежда начинает раздражать его сильнее всего на свете. Оборчатый ворот колет подбородок, пока мужчина нестерпимо стягивает рубаху через голову, напрочь проигнорировав крохотные пуговицы. — Приподнимитесь. — просит он шёпотом, и Достоевский, млея от переноса поцелуев к шее, упирается коленями в обивку дивана, немного привставая. Достаточно для того, чтобы руки быстро стянули свободно свисающие брюки вместе с бельём и швырнули их куда-то в сторону. — Вам ведь хочется поскорее ощутить меня, верно?       Сухость в горле царапает чувствительные стенки, ответ звучит чрезмерно хрипло, безбожно порочно. За такое, воистину, изгоняют в чертоги ада. — Хочется. — Ну так попросите своего верного подчинённого, — кончик языка вновь скользит по напряжённо вытянутой шее. Влажно и так обжигающе вульгарно. — Господин.       Он не привык просить, хоть вынуждают его довольно часто. Николай испытывает импульс чистого удовольствия, когда получает то, чего никогда не смогут получить другие. Умоляющий Достоевский — разве подобная картина не кажется лишь нереалистичной фантазией? — Пожалуйста, — пусть совсем тихо, на грани слышимости. Этого хватит, чтобы сойти с ума. — сделай то, что делал сегодняшней ночью ещё раз.       Дважды повторять смысла нет. Гоголь мечтает о нём каждую секунду, будто изголодавшийся зверь. Единственной глупости, мелочи достаточно, чтобы сорваться, измучиться. Может, он всё же должен быть благодарен Гончарову за раздражающе восхищённое обращение в сторону его Господина?       Пальцы слегка подрагивают, ткань брюк назло стягивается тяжело и медленно, настолько, что даже Фёдор от нетерпения тихо шепчет что-то непристойное, уткнувшись лбом во влажное от пота плечо. Когда его наконец приподнимают, притянув ближе, он только и успевает, что блаженно вонзиться зубами в нежную кожу, дабы заглушить стон полного наслаждения от наполненности, которой жаждал последние десять минут так, словно от неё зависела дальнейшая жизнь.       Николай толкается резко, почти на всю длину, а тело принимает его легко — после недавней близости оно не требует ни растяжки, ни времени на привыкание. Мгновение — и неторопливые движения тазом верх и вниз уносят обоих в водоворот наслаждения. Ногти вонзаются то в бёдра, то в спину, ладони ощущают перекатывающиеся мышцы, а губы ловят поцелуи горячие, жадные, такие же как и первые. Им так хорошо. — Мне, — давясь собственной слюной, скопившейся во рту, Достоевский задыхается, сглатывает шумно, глаза закатывая от очередного укуса аккурат у дрогнувшего кадыка. — мне всё ещё... не больно.       Удар вовсе не приходится резким, Фёдор прекрасно понимал, что он последует за его словами, но как же приятна резкая вспышка, пронзающая кожу тысячей иголок. Отпечаток ладони горит красным, горит буквально — его словно обожгли раскалённым железом.       И ему невероятно сильно хочется, чтобы все бедра покрыли подобные «ожоги». — Ещё? — в вопросе явно нет ни толики смысла, Гоголю ответ очевиден.       Просто Гоголь очень хочет его услышать. — Да, — откинув голову назад и раздраженно сдув с лица тонкую взмокшую прядь, Достоевский вновь использует руки, создавая давление на плечах, намекая этим на то, чтобы ему наконец позволили проявить инициативу, двигаться так как нравится. — ты просто продолжай делать то, что делаешь, а я... — Вы просто хотите получить контроль над ситуацией.       Ухмылки скрыть невозможно. Да, чёрт возьми, именно так.       Толчки замедляются, а тело под ним совершено полностью расслабляется. В голубых глазах на секунду отражается вызов, сменяясь принятием и спокойной нежностью. — Хорошо, — напоследок пройдясь подушечкой пальца по линии скулы, Николай тихо выдыхает, прикрывая веки и перемещая ладони на копчик. — действуйте. Я в вашем полном распоряжении.       Как и всегда. В мире неизменна лишь позиция Фёдора. В его глазах он на вершине, он правит и властвует, он иногда позволяет Гоголю переступить черту. Исключительно ради своего удовольствия.       Прижимаясь телом к телу, размеренно дыша через нос, Достоевский на пробу толкается мучительно медленно, растягивая негу наслаждения, пытаясь сосредоточиться на собственных эмоциях и ответных реакциях тела. Как ему хочется именно сейчас? Нежно и размеренно? — Нет... не так. — говорит сам себе вслух, облизывая пересохшие губы. Гоголь по-прежнему тих и неподвижен, лишь пальцы его едва ощутимо вырисовывают на пояснице круги и короткие линии. Фёдор сосредоточено сводит брови на переносице, приподнимаясь и насаживаясь чуть резче, без столь долгих пауз, и голова его в миг пустеет, а пальцы ног поджимаются от хриплого, сдавленного стона откуда-то снизу. Опустив взгляд, он ловит глазами каждую перемену в чужом лице: дрожащие пальцы, с сомкнутыми у фаланг зубами, покрасневшие щеки, несколько торчащих кверху прядей чёлки. — Вот так.       Горячо становится не только коже, но и внутренним органам, словно по венам пустили разгоряченную лаву или кипяток, и он теперь циркулирует, будоража каждую косточку. Фрикции неаккуратные, быстрые, окутывающие дымкой чистой страсти. «Прикоснись ко мне там, немедленно», — требует Достоевский, больно кусая мочку подставленного уха, и отчаянно вскрикивает, стоит ладони сжать член у основания, пройтись по чувствительной коже подушечкой большого пальца, размазывая естественную смазку, и скользнуть вниз. Николай голову откидывает немного назад, дабы прижаться нос к носу, поймать поцелуй, заглушить прекрасные стоны, испить их, будто сладкое вино.       ...А за закрытой на ключ дверью, прижимая ладонь к горящему лбу, Гончаров пытается вымолвить хоть слово такому же красному и ничего не понимающему Александру. — Что ты такого сделал, что они... — звонкий шлепок, раздавшийся после неразборчивого шёпота, Пушкина сильно пугает, и он продолжает очень-очень тихо, интуитивно сгорбившись. — просто заперлись в кабинете, забыв о запланированном собрании?       Иван переводит взгляд с коллеги на дверь, озвучивая так же тихо, толком не разобравшись в мотивах: — Просто пожелал Господину доброго утра, когда они с Николаем вернулись. — Чем они там занимаются?       Грохот, скрип и протяжный звук. Гончаров пожимает плечами. — Может, дерутся? — Может. А собрание-то будет? — Ах, Дос-кун, аккуратнее. Вы так себе что-нибудь сломаете! О-го, а вы уверены?... С-стойте! — Похоже, что нет.