Возрождение

***

***

      История началась в городе свободы. Там, где ветра разносят мелодии лир и ароматы цветов. Там, где каждый волен жить так, как его ведёт сердце, а попутные потоки свежего воздуха не дадут сбиться с пути. В таверне было темно, полночь застала врасплох трёх пьяниц, не отпуская их домой. Контраст между холодной, мокрой от дождя, темной и неспокойной улицей Мондштадта и теплой, прогретой свечами и дыханиями людей таверной «Доля Ангелов», делал пристанище для бродяг и любителей выпить особенно манящим. Внутри почти никого не было. За барной стойкой стоял юноша: он был опрятен, красные, собранные в хвост, волосы, белая хлопковая рубашка, надетый поверх неё черный плотный жилет. Он был явно чем-то недоволен, с отвращением смотрел на людей перед собой и нехотя подливал время от времени вина, борясь со своим желанием выставить их под дождь без капли сожаления. Перед ним сидела девушка. Надо отметить, потрясающе красива, но её изящные, острые черты лица искажали красные от алкоголя щеки, полуопущенные веки и синяки под глазами. Кожа — бледная, аж пробирает, кажется вот-вот бордовые волосы рассыплются по полу, а худое тело замертво свалится со стула. Пока девушка кивала головой, рядом с ней молодой человек без остановки молол языком. Высокий, в расстёгнутой рубашке, крепкого телосложения. На глаза падали кобальтовые волосы, юноша их суетливо пытался сдуть, но в конце концов убирал назад рукой. Один глаз был скрыт чёрной повязкой, другой же впивался в собеседника, как стрела, с привязанной на конец ниткой. Кэйа не отводил глаза от бармена ни на секунду, а когда на моментах особо оживлённого и наполненного эмоциями рассказа собеседник откатывался от стойки, Кэйа, словно притянутый за ту самую нитку, вскакивал, опираясь обеими руками на стойку и лез чуть ли не через стол поближе. — А потом, этот как подскочил ко мне, но от меня то не улизнёшь! Я за ним ломанулся и бросил в спину меч! Прям точно в башку попал, ты прикинь, а! Люк, в следующий раз ты идёшь с нами! А то ты в таверне своей уже настолько надышался винными испарениями, что вообще забыл, когда свет белый видел в последний раз, а, Люк? — Во-первых, с тебя хватит. — сказал парень и убрал со стола все стаканы и бутылку с одуванчиковой настойкой. — А во-вторых, никогда больше смей так меня называть. — Это из-за твоего отца, да? Он так тебя называл. Почему я не могу? Разве я тебе не самый близкий др… — на последнем слове тот не выдержал. — Закрой рот и уебывай. Видеть тебя тошно. Ты не оправдал надежды отца, так не смей говорить ни слова больше. Ни о нем, ни обо мне, ни о нас. — Жаль, пошли Розария, Мастер Дилюк сегодня в настроении выплеснуть на кого-нибудь все, что накопилось в его скудной душонке. Несмотря на свои слова, вставать он не собирался. Все также держал взгляд на Дилюке, считывая его реакцию на своё поведение. Люк был чертовски зол, через алые глаза можно было увидеть то, насколько сильно пошатнулось сейчас все живое в нем. Он стоял, не в состоянии сказал и слово и только поджал и без того тонкие губы. Скудная…душонка? Почему? Это задело, очень задело честь юного винокура. «Я глуп? Я же добился чего-то? У меня есть бизнес. Есть прислуга. Дома. Почему я ничтожен? Нет. Ты не ничтожен, он сказал так, только потому, что думает так про себя. Но он капитал Ордо Фавониус. Он защищает людей. А ты? Спаиваешь их? Тебя ненавидят дети. Да и взрослые наутро с бодунища тоже винят тебя. А этого ли ты хотел, а? Когда ты будучи мальчишкой с потрясающим успехом сдал вступительные в Ордо Фавониус, когда с горящими от восторга глазами показывал отцу рыцарскую форму, ты хотел быть богатым одиноким затворником? Ты так себя представлял? А ради чего ты живешь? Деньги? Нет. Власть? Нет. Есть кто-то, ради кого ты готов жить и умереть? Нет.» Вопросы к самому себе вихрем проносились у Дилюка в голове, ни на один вопрос он не мог ответить так, чтобы одновременно ответ был честным и совпадал с его желаниями. Да. Кэйа был прав, Рагнвиндр представляет из себя пустое место. Кошелёк или бутылка бодяги, как угодно. На глаза навернулись слёзы. Стыд разъедал плоть изнутри. Щеки налились кровью. Он ненавидит себя. Он не ненавидит Кэйю. Проблема всей его жизни — он сам. Дилюк Рагнвиндр, что ты такое? Рагнвиндр, известный также как Рыцарь Рассвета, был исторической личностью, жившей во время Века Королей Мондштадта тысячу лет назад. Ты его потомок, Люк? Конец. Он потерял своё лицо, именно сейчас, когда соленые слёзы стекали по красным щекам и падали на рубашку, а он смотрел в пустоту и желал провалиться под землю. Больше ничего, он медленно развернулся и на подкашивающихся ногах медленно двинулся к лестнице на второй этаж. Там, где спальни персонала, то есть его. Он не говорил гостям уходить, даже не смотрел на них. Дилюк не злился на Кэйю, он понимал, что тот сказал все верно. Слишком долго все те чувства и вопросы к себе копились внутри, и как любой будущий яд, в какой то момент достигли пика, забродевали и начали разъедать в прошлом благородного рыцаря и чистую душу изнутри. Парень шёл вверх по лестнице, с трудом одолевая ступеньку за ступенькой, пока, наконец, не оказался почти наверху. Кэйа все ещё сидел и с ужасом наблюдал за «братом», чувство вины плотностью оккупировало мозг и теперь он не знал, как просить прощения и стоит ли вообще. Из размышлений Кэйю, как ни странно, вывела…тишина. Звуки дождя за окном, посапывание Розарии, стук каблуков Дилюка о пол — ничего из этого не было слышно. Настала абсолютная и всепоглощающая тишина. Кэйа огляделся и мгновенно осознал её причину — время остановилось. Пламя свечей не колыхалось, Дилюк замер в паре шагах от двери на чердак, грудь Розарии не расширялась от вздохов, а капли воды за окном и вовсе застыли в воздухе. Первые пару секунд парень и сам не шевелился, не понимая что вообще происходит. Однако он все же заставляет себя подняться со стула и пройтись по опустевшей таверне. Огонь — холодный, воздух в таверне, соответственно, тоже. Постепенно покрываясь мурашками Кэйа решается подойти к Дилюку: то ли с надеждой на помощь, то ли просто не мог преодолеть жуткое желание взглянуть сейчас в его огненные глаза. Как и ожидалось, на раскрасневшихся щеках винодела замерли слёзки, губы были грубо прикушены чуть ли не до крови. От подобного зрелища Альбериху стало совсем совестно от сказанных им слов, даже несмотря на то, что сам он прекрасно понимал, что Рагнвиндр просто слишком долго хранил все эмоции в себе. Как бы сильно Кэйа не хотел наладить отношений с «братом», сейчас его куда больше волновало застывшее время. Он нежно смахнул с прохладных щёк юноши слезки, потрепал по красным волосам рукой и тихо сказал «прости», даже не надеясь быть услышанным. Тревога нарастала, Альберих не мог понять, почему именно он остался единственным, кто мог управлять своим телом. Ответ пришёл быстрее, чем можно было ожидать: правый глаз неистово заболел: казалось, будто в него воткнули тупой кинжал, причем с обратной стороны, как бы изнутри. Тут же в голове разом пронеслись слова отца, оставившего мальчика на винокурне, о спасении своего народа и последней надежде. Такого проявления своих корней Каэнри’ах Кэйа вовсе не ожидал. Он вообще предпочитал всю жизнь надеяться, что отец просто придумал эту легенду, чтобы скрыть факт того, что от ребёнка просто хотели избавиться. Как избегать проклятий и настолько древнюю магию Альберих, конечно, не знал. Потому, он предпочёл просто сильно укусить себя за руку, всей душой надеясь, что остановка времени — его рук дело, и остановить это можно простым смещения фокуса на боль в руке. Чего и следовало ожидать, тело парня настолько обалдело, что в конечном итоге он просто свалился на пол, рыдая и закрывая прокушенную руку здоровой. Тело трясло, глаз болел, все вокруг шло кругом, взгляд не фокусировался. Кэйа находился в полной прострации, как будто мир вокруг был иллюзией, и сейчас эта самая иллюзия стремительно рушилась. В глазах темнело, тело больше не тряслось. Тряпичной куклой юноша лежал на полу в таверне, разбросав по полу кобальтовые волосы.