Жара и дождь

Я совершил ошибку. Поздним июльским вечером я мчался домой и мне казалось, будто мысли об этом стали со мной единым целым. Это из-за них я проехал перекресток на мигающий зеленый и не оценил ситуацию вокруг, не подумал о том, достаточно ли у меня было времени для завершения маневра. Но это почти не беспокоило меня, ведь ранее я совершил куда более серьезный просчет. Глупый, непростительный, невероятный – годились все определения. Все самые уничижительные для меня слова. Остановившись на светофоре, я взял мобильный и перечитал сообщение, полученное несколько месяцев назад. «Ты мне очень нужен». Не такое уж далекое прошлое, точнее, совсем недавнее, но до него никак нельзя было достать. Короткое расстояние, которое невозможно преодолеть. Мне хотелось ответить на это сообщение, но я не мог. Больше не мог. И в этом была лишь моя вина. Когда ты понимаешь, что сделал что-то непоправимое, ты начинаешь утешать себя. Тебе нужен выход, ты хочешь избавиться от боли, которую постоянно испытываешь. Ты говоришь себе, что нет никакого смысла думать над тем, чего уже не вернуть. Как бы ты ни раскаивался, как бы ни жалел, но то, что уже совершено, не может быть изъято из твоей жизни, оно не может быть кем-то отменено. Тебе остается лишь принять это и смириться. Однако такое утешение всегда представлялось мне чем-то вроде дождя, который выпал над жаркой пустыней, но испарился, так и не достигнув поверхности земли. Потому что в конце концов ты все равно приходишь к мысли, что всего этого можно было избежать. Всего этого можно было избежать. Я мчался домой, и эти мысли тоже мчались вместе со мной в моем автомобиле, они не собирались от меня избавляться. Они управляли моими движениями, моим дыханием, обнаруживались в моем взгляде. Это из-за них этим поздним вечером мне хотелось пропускать, игнорировать все сверкающие дорожные знаки; эти предупреждения казались мне почти бессмысленными. В жизни нас никто ни о чем не предупреждает. Где на нашем пути поджидает нас опасный участок? Этого не скажет никто. Никто не мог сказать мне, как сильно я буду жалеть о расставании с Даниэлем. Как заметил Фрейд, в один прекрасный день те же самые люди о тех же самых вещах начинают думать совсем иначе. И то, почему они не думали так раньше, остается темной тайной. Я бросил его (представляете, я бросил его), а спустя некоторое время словно бы начал смотреть на него совершенно другими глазами. Перед тем как сказать ему о своем решении, я позвонил своему другу Аарону. Как беззаботен я был тогда. Воспоминания о том дне одновременно грели и уничтожали меня. Нажимая «вызов», дожидаясь ответа, я не мог и представить, чем все это обернется. – Вот что, послушай, я решил расстаться с Дани, – сообщил я Аарону в самом начале нашего разговора. – Я и сам не знаю, что испытываю к нему. Думаю, сейчас мне не нужны никакие отношения, и в ближайшее время я собираюсь полностью посвятить себя работе. – И? – отозвался Аарон так, словно этот разговор уже успел его утомить. – Ты как всегда суров и немногословен, – ответил я с усмешкой. – Я знаю, он давно тебе нравится. Всегда нравился. И я… не буду против ваших отношений. Попробуй сблизиться с ним, попробуй обратить на себя его внимание. Кроме того, так ему будет намного проще забыть меня. Сказав это, я вдруг подумал, что на самом деле мне было довольно трудно представить их вместе. Даже одно ласковое слово Аарон выжимал из себя с трудом, а Дани вряд ли привлек бы такой человек. – Боримир, – едва ли не угрожающе отозвался Аарон. – Он не игрушка, запомни. Он – не игрушка. – У нас не было ничего серьезного, и ты это знаешь. Сколько продлились эти отношения? Ничего особенного даже... не успело случиться. Как легко я тогда произносил эти слова, какое абсолютное безветрие царило в моей голове. Я ни о чем не думал. Ничего не боялся. Это как будто и вовсе был не я. Я почти не помнил, чем закончился этот разговор, тогда я не придал этому какого-то особого значения. Я помнил лишь, что Аарон остался недоволен тем, что я ему сказал; он не воодушевился, не обрадовался, хотя теперь перед ним уже не было никаких препятствий. Или обрадовался, но не показал, поступил так, как поступал почти всегда? Я сказал Дани о своем намерении расстаться на следующий день, когда приехал за ним в университет. После этого я полностью посвятил себя работе, сделал то, что давно было в моих планах. Я почти не общался с Аароном, а когда я начал испытывать сильные чувства к Дани, я будто и вовсе забыл обо всех остальных. Да, эти чувства возникли у меня лишь после расставания, однако я не мог назвать всю эту ситуацию очередной историей о том, как мы не бережем то, что имеем, а потеряв, проливаем слезы. Дани стал нужен мне не потому, что он перестал быть моим, не потому, что эта утрата вдруг заставила меня одуматься, все переосмыслить и понять, что на самом-то деле он был нужен мне всегда, с самого начала. Вовсе не утрата заставила меня словно бы увидеть его заново, нет. Все произошло само по себе, понимание пришло ко мне само по себе. Как мы понимаем, что влюблены? В какой-то момент мы осознаем это и не задумываемся, почему это осознание не пришло к нам на день раньше или на день позже; все это неважно. И пусть, когда я сообщал ему о своем решении, я считал, что поступаю верно, я делал именно то, что хотел, никто не вынуждал меня, но разве мог я не пожалеть, разве мог не почувствовать эту огромную вину, когда он вдруг стал мне так необходим? Мне вдруг начало казаться, что я не должен был торопиться, и пусть, пусть я тогда не сомневался в своем решении, я все равно должен был не раз обдумать его, вообразить себе все возможные варианты того, что может произойти дальше. Я все чаще смотрел его фотографии в телефоне и слушал «Розу Пустыни» Стинга, потому что эта песня всегда мне нравилась и всегда напоминала мне о нем. Время шло, и я понял, как мне хочется все вернуть; я надеялся, что мне удастся все вернуть, удастся исправить эту ошибку. Я лишь должен был обдумать то, как это сделать. Первый день июля стал первым днем моего отпуска. Я не отдыхал уже несколько лет и наконец решил себе это позволить. Я закрыл большинство важных рабочих вопросов и оставил дела на своего помощника, хотя все еще сомневался, что мое отсутствие не навредит моему бизнесу. У меня было много планов, но для начала я должен был встретиться с Аароном. Мне хотелось встретиться с ним, хотелось покончить с этим молчанием и, может быть, узнать его мнение по поводу всего, что со мной произошло. Вечером я отправился к нему с намерением поговорить хотя бы пару часов; я не мог и предположить, что не проведу у него и четверти часа, что уже совсем скоро я буду мчаться назад, обратно домой, что мои мысли будут душить меня, а мелькающие на пути дорожные предупреждения – казаться бессмысленностью и выводить из себя. Аарон открыл мне дверь, и рядом с ним я увидел Дани. Они оба открыли мне дверь. О господи. С каких пор они вместе? Сколько дней, недель или месяцев это продолжается? Мне хотелось думать, что все это ничего не значит, но я понимал, что реальность была другой, такие вещи понимаешь сразу, и я понял, что случилось то, о чем я даже не думал, а теперь оказался растоптанным этим. Я сказал что-то о том, что заехал узнать, как поживает Аарон, что мы уже давно не виделись, но говорил я все это безотчетно, машинально, ни во что не вникая; мысли, мысли о других вещах не давали мне включиться в какой-то полноценный разговор, заставляли меня быть наполовину парализованным. Это был один из тех моментов, когда приходится делать вид, будто у тебя все в порядке, да, у тебя все отлично, в то время как внутри тебя разрастается настоящий кошмар. Я смотрел на них и не мог поверить в то, что видел. Мой Дани, моя любовь. Эти его длинные светлые волосы... которые всегда были такими идеальными. Он всегда был таким опрятным, таким ухоженным, в то время как Аарон напоминал мне какого-то скитальца. Сколько сейчас времени, думал я, уже ведь так поздно, уже очень поздно, неужели Дани собирается остаться здесь, неужели он собирается ночевать здесь. А затем ко мне пришла еще более безжалостная мысль. «А ведь я столько всего мог сделать с ним первым. Я мог быть первым. Мне предоставлялся такой шанс». Кто-то позвонил Аарону на мобильный, и он ответил, отойдя на несколько шагов. Я взглянул на Дани. – Уже сдал все экзамены? – спросил я, чувствуя неловкость и сознавая, в каком нелепом положении я оказался. И я… я ненавидел это ощущение, когда ты говоришь человеку совсем не то, что ты мог бы ему сказать. – Наверное, как всегда, на отлично? Не сомневаюсь в этом. Вот и четвертый курс позади. – Все так, – улыбнулся он, и я понял, что он совсем не держит на меня зла. Я понял это еще тогда... в тот день, когда объявил ему о своем решении, и тогда это принесло мне некое облегчение, но сейчас... сейчас я не знал, утешало меня это или разрывало на части. Если быть точнее, я не понимал, что из этого во мне побеждало. Аарон уже вернулся к нам, когда я понял, что мне нужно узнать, намеревается ли Дани провести здесь ночь. Я сказал ему: – Мне уже пора, и... если ты тоже собираешься домой, я могу тебя подвезти. Конечно... конечно, мне не хотелось оказываться в еще более глупом положении (а я знал, что будет именно так, если я произнесу эти слова), однако узнать все, устранить сомнения было важнее; и пусть, пусть я выставлю себя идиотом, полным кретином, придурком – подобные негативные ощущения не шли ни в какое сравнение с мучениями от незнания... Да, оказаться в глупом положении было меньшим из зол. «Вот, сейчас он скажет, что останется. Сейчас он скажет это, и подтвердятся мои худшие опасения». – Я сам его отвезу, – жестко произнес Аарон. «Да, конечно. Разъезжайте хоть всю ночь. Только не оставайтесь здесь вдвоем». И я поехал один. Если сегодня он не собирался оставаться у него, разве это значило, что он еще ни разу у него не оставался, разве значило? Что за внезапная нелепая наивность, что за жалкое самоутешение? Кому вообще нужна ночь, чтобы получать удовольствие? Как же все это... смехотворно. Как это странно, как это смешно. Человек еще недавно был твоим, ты прикасался к нему, ты целовал его, ты столько о нем знал, а теперь к нему отрезаны абсолютно все пути. Ты не можешь подвезти его домой, не можешь дотронуться до него, поговорить с ним... о том, о чем бы тебе хотелось поговорить. Ты столько знаешь о нем, но уже ни на что не имеешь права, и ты чувствуешь эту неосязаемую преграду, эту невозможность подступиться, это отдаление. Эту несвободу, когда все попытки стать ближе выглядят такими неестественными и неловкими. Зная друг о друге все, вы вдруг превращаетесь в людей, которых теперь можно называть лишь знакомыми... которые стали друг для друга лишь знакомыми. Я понимал, что сам устроил все это. Я сделал недопустимое. Недопустимое. И я больше не мог примириться с мыслью, что он был моим, а я разрушил все это собственными руками. Я больше не мог. Я снова взял телефон – на этот раз я не дождался остановки – и открыл «Сообщения». В тот день, когда я поехал забирать Дани с занятий, когда я объявил ему о своем намерении прекратить отношения, у меня не было с собой мобильного: я забыл его дома. И когда я уже вернулся домой, я увидел сообщение, которое он отправил мне еще до того, как я все ему сказал, – он писал его, а я только ехал в университет. Теперь это сообщение было моим оазисом, моим маленьким кусочком жизни в испепеляющей жаре. «Ты мне очень нужен» – вот что там было написано. «Ты мне очень нужен».

***

Я уже был дома, и, когда я уселся на диван с книгой в руках, я понял, что не способен на такого рода занятия, что у меня ничего не выйдет, потому что мои мысли все еще душили меня. Я прочел одну страницу, но, если бы меня спросили, что именно я прочел, я не вспомнил бы ни строчки. Ни одного слова. Но зато я хорошо помнил кое-что другое: я начал читать эту книгу, когда Дани был еще моим. Да, тогда мы еще не расстались. А теперь... теперь же я не мог читать, я не мог делать ничего – только думать. Думать и вспоминать. Я то и дело смотрел на свой мобильный, я отчаянно ждал, надеялся, что Дани пришлет мне сообщение, какие-нибудь простые слова, пару обычных слов; может быть, теперь, когда он увидел меня, что-то в нем изменилось, может быть, наша встреча что-то в нем изменила, заставила о чем-то задуматься и вспомнить все то хорошее, что мы пережили. Он должен был, должен был написать. Я взял мобильный и набрал сообщение для своего брата: «Отдыхаю с сегодняшнего дня». А мысленно добавил: «И чувствую себя при этом ужасно. Дани проводит время с другим. И его улыбка такая счастливая». Потом я бросил телефон рядом с собой и уставился в пустоту. Да, в тот день, в день расставания, я понял, что Дани не держит на меня зла, что он не будет держать на меня зла, но ведь я видел, я видел, как он изменился, когда я сказал ему обо всем. Я понимал, что он не ждал этого, что он не был к этому готов, что ему стало не по себе... Память не могла так обманывать меня, я ничего не придумывал и ничего себе не внушал. Он не хотел этого расставания. Но теперь он выглядел таким счастливым. Внезапно я вспомнил, что когда-то говорил мне мой брат, – его всегда интересовала психология. «Ты думаешь, если человек любит тебя, значит, ты точно способен оказать на него негативное воздействие. Ты источник его несчастья. И счастья тоже. Только ты один. Так ты понимаешь любовь. И если кто-то делает счастливым твоего любимого, ты начинаешь злиться. Но на самом деле ты должен быть благодарен тем, кто заставляет его улыбаться». Должен быть благодарен? Может быть, мне поехать к Аарону и сказать ему «спасибо»? Я мог бы счесть эти слова неправдоподобной чушью, игрой в святость, скажи мне их кто-нибудь другой. Но это говорил мне тот, к чьему мнению я всегда прислушивался, чьи слова подолгу обдумывал, считал справедливыми и вескими. Тем не менее после всего случившегося мне было особенно тяжело разделять подобное мнение, и я пообещал себе подумать над этими словами позже, потому что пока мне не удавалось взять из них какую-то пользу, пока это вряд ли было для меня возможным. Внутри себя я бушевал. Я бушевал из-за всего случившегося, я злился, я кипел, и я знал, что это не закончится скоро и все содеянное мной не пройдет для меня бесследно. «Да, Аарон, ты прав. Он совсем не игрушка».

***

Утром за чашкой кофе я снова смотрел фотографии Дани в своем мобильном, смотрел и не понимал, как мог совершить такое. Он был моим. Он был моим! Когда я проснулся около часа назад, первым делом я взял мобильный: вдруг мне пришло сообщение? Вдруг он прислал сообщение? Но он не прислал. И как я мог думать, что пришлет? Я бросил его, не заботясь о том, что он будет чувствовать, бросил, когда ничего не говорило ему о том, что я его брошу; для него все произошло внезапно и словно бы без причины... Я и сам не мог позвонить ему или написать, не мог прийти к нему, так чего же я ждал от него? И как я смог бы прийти, что бы я ему сказал? Да, я понимаю, да, я бросил тебя, а теперь мне снова захотелось быть с тобой, и я пришел, и я извиняюсь и обещаю, что больше не сделаю ничего подобного. Это бы я ему сказал? «Дани, я так виноват... Я так перед тобой виноват». Я вдруг понял, что это освободившееся время мешало мне; я мог бы пожалеть, что устроил себе этот отпуск: гораздо лучше быть занятым; но одновременно я понимал, что теперь я уже был не в состоянии вернуться на работу. Если бы отпуска не было, я отправился бы туда без усилий, но он был, а потому я мог позволить себе находиться в этом состоянии нежелания что-либо делать и во что-либо вникать; озабоченность всем происходящим привела меня в такое состояние. Кроме того, мне начало казаться, что все мои планы, все, что я собирался делать этим летом, может подождать, что все это можно отодвинуть, перенести, ведь мне и так было что обдумывать и о чем волноваться. И когда мне позвонили с работы, я едва не закричал, чтобы они больше на меня не рассчитывали, что для них меня нет, чтобы они решали самостоятельно все вопросы. И я ждал, ждал сообщения... Я ждал и перечитывал то, что Дани писал мне когда-то. Я занимался тем, что сидел и смотрел на эти сообщения. «Bonne nuit». «Приезжай ко мне». «Я еще на занятиях». «Я по тебе скучаю». «Ты мне очень нужен». «Нужен? Так нужен, что ты уже проводишь время с другим, находясь у него дома?» Нет, конечно, я не имел права винить его хоть в чем-то, когда сам совершил такое. Я пытался вспомнить все наши последние встречи. В одну из этих встреч мы были у меня дома и разговаривали о самых разных вещах. С ним всегда было о чем поговорить, но, наверное, раньше я не ценил это так, как следовало бы ценить. – Недавно я думал о том, как важно не пытаться изменить человека и предоставлять ему возможность быть самим собой, – сообщил мне Дани. Я улыбнулся: – Да? – А ты никогда не задумывался? – Нет, – засмеялся я, помотав головой. – Нам может что-то не нравиться в человеке, и он сам может страдать от своего поведения – это какая-то сильная боль в прошлом деформировала его. И если принять его таким, какой он есть, проявить к нему сочувствие и отказаться от осуждения, он ощутит эту атмосферу безопасности. Он будет беречь источник такого отношения к себе. И тогда он излечится, преобразится. Вернется к своему первоначальному облику. – Безусловная любовь побеждает все? – Я погладил его по щеке и заправил волосы ему за ухо. – Легко ли обеспечить такую атмосферу? Наверное, для этого требуется большая внутренняя сила. – Психологическая сохранность, – согласился Дани. – Принятие самого себя. Мы никогда не сможем дать другим то, чего нет в нас самих. – Ты, наверное, умнее всех в университете? Он пожал плечами. Я снова дотронулся до его щеки. Загоревшийся экран мобильного заставил меня очнуться от воспоминаний. Это Аарон прислал мне сообщение. Я взял телефон. «Вчера ты ушел чересчур быстро. Я так и не понял, что это было. Приезжай сегодня вечером, когда я вернусь с работы. Мы c Дани будем тебя ждать». Легко писать все это, легко. И я бы сказал, он был счастлив писать это, набирать и отправлять «мы», все это доставляло ему удовольствие. Я почувствовал это. Легко приглашать друзей в гости, интересоваться делами друзей, когда тот, кого ты любишь, с тобой, а не с другим. Легко приходить к выводу, что, если общение с близкими сходит на нет, то это надо исправить, когда тот, кого ты любишь, проводит время с тобой, а не с другим. Но даже если он проводит его не с тобой, он не перестает быть твоим. Он сидит дома, занимается своими делами, и ты всегда можешь позвонить ему или написать, поехать к нему и увидеть его. Для этого нет никаких преград, и он тоже может сделать все это. Он может тебе написать, и он обязательно это сделает. Господи. Я еще ни о чем так не жалел. И я не знал... оставить ли мне их в покое или попытаться вернуть все то, что я потерял, назад.

***

Они сидели на диване, а я – в кресле напротив. Да, я поехал. Полетел, помчался к ним, точно пустынная птичка на водопой. Мне хотелось увидеть Дани, увидеть немедленно, использовать для этого любую возможность, а где еще я мог его увидеть? Аарон пил виски, который я принес, а сам я отказался от алкоголя: мне еще предстояло сесть за руль, чтобы вернуться домой. Дани тоже ничего не пил. Я знал, помнил, что он почти совсем не употребляет алкоголь, и меня мучало осознание, что я знал о нем так много, но уже не мог быть для него таким же близким, как и раньше. Они сидели рядом друг с другом, а моим местом было кресло напротив. Именно так я себя и чувствовал. Отодвинутым, перемещенным подальше. У меня больше не было никаких прав. Теперь я был никем. Я мог лишь сидеть и смотреть на них. Иногда Аарон показывал ему что-то в своем мобильном, и тогда Дани смеялся. Иногда они просто сидели и смотрели друг на друга, не сводили друг с друга глаз, и мне казалось, что я знал, о чем они думали и какие чувства испытывали. Аарон хотел сделать с ним что-то, а Дани позволял ему этого хотеть, он был доволен этим, и все это выливалось в сильное напряжение; небольшая физическая дистанция между ними была вся заполнена этим сексуальным напряжением. Время от времени Аарон приближал свой стакан с виски к его губам, и тогда Дани делал глоток. Я хорошо представлял себе свое лицо, то, каким было выражение моего лица, когда я смотрел на все это, но мой вид здесь вряд ли кого-то беспокоил. С тихим вздохом я опустил голову. И зачем я приехал? Что я здесь забыл и на что рассчитывал? Я хотел увидеть Дани, но неужели я думал, что они с Аароном будут вести себя как-то иначе? Мне хотелось наплевать на все это и вернуться домой. И вдруг я услышал, как заиграла «Роза Пустыни». Я поднял голову, и Дани мне улыбнулся: это он включил ее на своем мобильном. Я тоже осторожно улыбнулся ему. На миг во мне вспыхнула радость, какая-то надежда, но эти ощущения немедленно смешались с тоской. Я подумал, что тот короткий период, период наших отношений, был самым счастливым в моей жизни, и пусть тогда я вовсе так не считал; неважно, что я думал тогда по этому поводу. Как я себя тогда чувствовал? У меня тоже были проблемы, я тоже решал разные вопросы, и на тот момент все это не давало мне почувствовать себя настолько хорошо, насколько мне бы хотелось себя чувствовать, но теперь... теперь мне казалось, что я был тогда по-настоящему счастлив. Неважно, каким это прошлое было на самом деле. Я из настоящего тосковал по тому себе, который остался в прошлом. Я тосковал по себе, потому что в прошлом у меня было то, чего я не имел теперь, но так отчаянно хотел получить. Моя жизнь была прекрасной, а я этого не понимал. Да, каким счастливым я был тогда. Как все было... легко. Когда заиграла другая музыка, медленная мелодия, Аарон поднялся с дивана, а затем поднял и Дани, потянув его за руку. Потом он обнял его, просто сгреб в объятия и прижал к себе. Это было что-то вроде медленного танца. Когда Аарон выпивал, он уже не был таким холодным и мрачным. И я видел... я видел, как это нравилось Дани, как он наслаждался этой вдруг проявленной к нему нежностью, этим смягчением, этой чуткостью, которая – как он наверняка понимал – была лишь временной и не могла просуществовать долго. Эта нежность выветривалась вместе с алкоголем. Я был уверен: Аарон вел себя так нечасто, он слишком холоден для того, чтобы делать что-то подобное часто, и как же хотелось мне отдать Дани всю свою заботу, всю накопившуюся внутри теплоту. Я смотрел на него, не отрываясь. Как он был молод и прекрасен. Каким стройным и гибким он был. Когда я чувствовал его парфюм, я сходил с ума; я помнил этот восхитительный аромат. И как ему шла эта его тонкая черная кофта, которую я тоже помнил очень хорошо. Смотри, смотри, что ты сделал, мысленно говорил я самому себе. Вдруг я понял, что я больше не мог смотреть; я начал совершенно бездумно открывать какие-то приложения в телефоне, я открывал их и тут же закрывал, не помня и не понимая, что я там увидел. Когда Аарон поцеловал Дани в шею, а потом начал гладить его по спине и сжимать в руке его волосы, собранные в хвост, я встал и направился к выходу. Я испытал облегчение от того, что больше не сидел в этом кресле. Я вышел из гостиной, и Аарон, увидев это, отправился за мной. Я подумал: «Надо же, он оторвался от Дани. Он от него отлип». – Чем ты недоволен? – спросил Аарон, когда я с угрюмым видом принялся надевать обувь. – Иди обними его, ему это нравится, – ответил я, открыл дверь и вышел из его квартиры.

***

Дома, когда я стоял у окна и смотрел на светло-синее вечернее небо, я чувствовал сильный дискомфорт в груди; это отвратительное, мерзкое ощущение. Это было не вытащить, не заглушить, не излечить таблетками. Ты идешь куда-то, а оно повсюду следует за тобой. И у этого есть только одно решение. Дани... Что еще могло быть мне нужно, когда у меня был он? Я имел все, чего только можно было желать, а теперь все это было у Аарона, и одна из самых страшных вещей заключалась в том, что я сам подарил ему все это. «Возможно, прямо в этот момент Дани стонет с ним в кровати». Пока я ехал домой, я успел отправить Аарону сообщение. «Когда он позволит тебе сделать с собой что-то более интересное, не забудьте пригласить меня», – написал я. Это было не только выражением возмущения, но и вопросом. Или самоубеждением. Вы ведь еще не занимались «чем-то более интересным»? Аарон ничего не ответил, и я набрал сообщение для брата: «Вот бы можно было просто отключить все чувства». Вскоре я получил ответ. «И ты бы отключил?» Я задумался над этим вопросом, снова вспомнив один из наших давних разговоров. Я вспомнил то, что извлек из него тогда. Однако проникся всем этим я лишь теперь. На самом деле, когда чувства покидают тебя, тебе уже не до них. Ты испытываешь облегчение и радуешься долгожданной свободе. Ты можешь ощущать пустоту внутри себя, но ты совсем не тоскуешь по этим чувствам. Когда они уходят, тебе уже все равно. Но пока они еще с тобой и пока они сильны, ты держишься за них; ты держишься даже за самые разрушительные чувства. Ты представляешь, что они уходят, и что? Вместе с ними уходит и надежда, уходит все то, чем ты жил, чем был наполнен каждый твой день. Оно было твоей болью, твоей слабостью, твоей пыткой. Твоим мучением. Твоим палачом. Оно истязало тебя, но оно было и твоей силой тоже. Оно было твоей надеждой... Даже то, от чего ты мечтал избавиться, было надеждой. Ты думал так: что, если завтра все изменится? Что, если завтра я получу то, что так мечтал получить? Ты надеялся на этот завтрашний день, он придавал тебе сил. И когда ты представляешь, что все это уходит, ты не хочешь это отпускать. Потому что, если оно уйдет, не останется ничего. Потому что оно и было всей твоей жизнью. Потому что тебе больше нечего будет ждать. Я снова устремил взгляд в окно, но теперь я словно бы не замечал того, что происходило за ним. Что, если все действительно может измениться? Разве у меня была уверенность, что Дани любит Аарона по-настоящему? Он будет хотеть от него душевности и поддержки, но не получит ничего из этого. Что он вообще мог в нем разглядеть? Я должен был снова увидеться с Дани. Я еще не знал, на что я буду готов пойти, не знал, что мне нужно будет предпринять, но я не собирался бездействовать, впадать, как улитка, в летнюю спячку, чтобы переждать период засушливости. Я не собирался оставаться от всего этого в стороне. Мне многое нужно было прояснить, и я снова отправил Аарону сообщение, в котором предложил ему и Дани приехать ко мне сразу, как только у них появится такая возможность.

***

Они приехали через несколько дней поздно вечером. Дани снова был у меня дома, как когда-то, но он уже не был моим. Еще одно невыносимое ощущение. Оно появилось сразу, как только они вошли, и Дани вручил мне торт. Если бы Дани все еще был моим, он бы тут же подошел ко мне, и в его глазах я увидел бы то, как я ему важен. Как ему хочется, чтобы я дотронулся до него, чтобы я его обнял. И я бы обнял. Я бы обнимал его в полной убежденности, что ему дорого каждое мое прикосновение, важно каждое мое слово. И он бы ловил мой взгляд. Я понимал, точнее, догадывался, что все в моем доме напоминало ему о том времени, когда мы были вместе, но мне было недостаточно такого понимания. В нем не было абсолютной уверенности, а мне хотелось некоего подтверждения, отклика, участия. После того как они уселись за кухонный стол и я сделал Дани чай (Аарон от чаепития отказался), я отправился в гостиную, взял книгу, которую никак не мог дочитать, и вернулся с ней обратно. Затем я тоже уселся за стол и показал книгу Дани. – Помнишь, когда я начал ее читать? – спросил я, улыбнувшись. – Все еще не закончил. На какое-то время совершенно забыл о ней, а вспомнил совсем недавно. Несколько дней назад. «Я пытался заглушить чтением мысли, но они победили меня», – добавил я про себя. Дани улыбнулся и закивал. Он помнил. Потом он посмотрел на Аарона и поцеловал воздух в его сторону. Он, конечно, не мог и подумать, как тяжело мне было видеть это, но, даже если бы он делал это, зная, что я испытываю, как я это воспринимаю, у меня все равно не возникло бы к нему каких-либо негативных чувств. Да, он имел на все это право. Я был очень виноват перед ним. И ему следовало отдать должное за то, что он вел себя так, словно я ничего ему не сделал, словно у нас с ним... не было абсолютно ничего. Никаких отношений, никакого расставания. Он был гордым, но очень добрым. Что я сказал ему тогда? «Я намерен быть с тобой честным. Я не чувствую, что хочу сейчас продолжать эти отношения». Легко ли ему было вести себя так, словно ничего не произошло? И он... по-прежнему считал, что не нужен мне, наверняка он и не подозревал о том, как мне хотелось все вернуть. Вернуть его. Он не знал, что я любовался его улыбкой. Не понимал, насколько трудно мне было наблюдать за всем, что происходило между ним и Аароном. Не понимал, как много мне приходилось терпеть. Я хотел видеть Дани, я хотел хоть какого-то взаимодействия с ним, и мне приходилось терпеть. Я убрал книгу в сторону, после чего подвинул к себе вазочку с конфетами, выбрал одну и протянул Дани. Он взял ее, немного посмеявшись, и поблагодарил меня. Затем он взял другую такую же и протянул Аарону. Аарон был повсюду. И ему совершенно не о чем было волноваться. Из нас двоих обладателем здесь был он. Когда он съел конфету, он взял кружку Дани и сделал несколько больших глотков. После того как чаепитие было окончено, я спросил у них, не хотят ли они черешни, которая уже была на столе. Аарон взял одну черешенку и, удерживая ее в пальцах, посмотрел на Дани. А тот посмотрел на него. Вашу ж мать, тут же подумал я. Они снова начали смотреть друг другу в глаза, не отрываясь, – точно так же, как они делали это совсем недавно. И каждый из них, казалось, знал, о чем думал другой; это занятие определенно доставляло им удовольствие. Я вздохнул и опустил взгляд. Мне оставалось только ждать. Ждать, когда же Аарон, наконец, протянет эту черешенку Дани, когда он приблизит свои пальцы к его губам. Я знал, что все будет именно так, я знал и хотел, чтобы это поскорее случилось, потому что я больше не мог наблюдать за тем, как они смотрели друг на друга, как они наслаждались тем, что знали мысли друг друга. И когда это произошло, я испытал облегчение. Дани вдруг пришло какое-то сообщение, и я заметил, что от этого сообщения ему стало не по себе, что он разволновался, и тогда я спросил: – Что случилось? Он помотал головой, поясняя таким образом, что ничего не случилось, и тогда я посмотрел на Аарона. Он даже не спросит? Не попытается выяснить, что произошло? Я всегда знал, насколько Аарону трудно утешать и поддерживать людей, показывать им свои чувства, однако я все равно был удивлен – еще и потому, что в его взгляде, устремленном на Дани, было что-то... испытывающее. Я будто увидел в его глазах вопрос: «Ждешь ли ты от меня чего-то?» Я не знал, происходило ли все это на самом деле, но как бы там ни было, даже если Дани чего-то от него и ждал, ничто в нем этого не выдавало. Вскоре Аарон вышел из кухни, чтобы сделать звонок по работе (его мобильный остался в прихожей). Дани тоже вышел из-за стола, а вслед за ним поднялся и я. Затем я подошел к нему. Очень близко. Так, что между нами почти не осталось расстояния. – Что с тобой случилось? – спросил я. И я вмиг опьянел от этой близости, от его чистых волос, от аромата его парфюма. – Ничего, – ответил он, убрав какую-то нитку с моей футболки. – Как это? Дани. Я не дождался ответа: вернулся Аарон. – В чем дело? – жестко спросил он и, подойдя к нам, потянул Дани за руку. – Иди сюда. Потом он сказал мне, что ему нужно ехать, что им нужно ехать. Он никогда не уехал бы отсюда без Дани, никогда. И спустя какое-то время после того, как они уехали, я получил от Аарона сообщение. «Ты ведешь себя странно. У тебя что-то зашевелилось, когда ты увидел его с другим? Только уже поздно, Боримир. Он очень переживал из-за тебя, но жизнь продолжается. Он не считает, что после расставания ему нужно отказаться от жизни на какой-то определенный срок, и знаешь, что он делает? Он принимает, отпускает и двигается дальше». Я не стал ничего ему объяснять, мне было плевать на то, что обо мне думает Аарон. Меня заботило кое-что позначительнее. Я не мог найти себе места, думая о том, что Дани переживал из-за всего случившегося, что ему было плохо из-за того, что я сделал тогда, но ни за что не сделал бы теперь. Господи, что я устроил? Он переживал из-за меня. Слишком многое для меня заключалось в этих словах. Что ж, возможно, очень скоро Аарон заметит в моем поведении гораздо больше того, что кажется ему странным. Он и сам вел себя довольно необычно, делал то, что ему не свойственно, то, что на него совсем не похоже. Это его сообщение... оно удивило меня. Он редко говорил или писал что-то подобное, обычно он был краток и сторонился каких-либо длинных рассуждений – даже когда был пьян. Но меня удивило не только это. В какой-то момент перед тем как уйти, Аарон посмотрел на Дани и сделал то, что когда-то очень часто делал я сам. Заправил волосы ему за ухо.

***

Я уже был в постели, а слова Аарона все еще не выходили у меня из головы. Я чувствовал вину, я хотел исправить свою ошибку. Эта жара внутри меня... когда она закончится, когда сменится дождем? И я снова ждал сообщения от Дани. Ждал сообщения, которое не придет. Зачем ему писать мне? Что он мог мне написать? Я взял мобильный и набрал сообщение для брата: «Испытываю сильное чувство вины из-за всего, что произошло. Это правда, я очень виноват. У тебя ведь есть какие-то умозаключения по этому поводу?» Этим вечером, когда я лежал в постели, только сообщения брата не раздражали меня, не вызывали желания тут же убрать мобильный и больше к нему не прикасаться. Через несколько минут я получил ответ. «Когда ты винишь себя, тебе кажется, что ситуация под твоим контролем. Исправить все может именно тот, кто виноват. Если человек страдает по твоей вине, из-за тебя, если он страдает из-за того, что ты его бросил, значит, твои поступки имеют для него какое-то значение. И ты полагаешь, что ты можешь искупить свою вину тем, что вернешься к нему. Ты хочешь быть виноватым». – Ну ладно, – произнес я и положил мобильный рядом с собой. «Но еще больше я хочу, чтобы он написал мне что-нибудь. И я знаю, что ты сказал бы об этом». Он сказал бы, что мы все время живем ожиданием чего-то. Звонка, сообщения, разговора, встречи. Но когда мы получаем это, нам становится мало. Едва ли не в ту же секунду нам становится мало. Если это был звонок, то уже очень скоро мы начинаем хотеть еще одного звонка или, может быть, встречи. Если эта была встреча, мы начинаем хотеть еще одной. Мы... всегда хотим того, что еще лучше. Нам кажется, что, если мы дождемся того, чего так желаем, то мы получим все, но уже совсем скоро нам становится этого недостаточно и мы снова начинаем ждать. Но пока... пока я нуждался всего лишь в одном сообщении. Обманывал я себя или нет, но я думал, что мог бы очень долго продержаться на этом ощущении. Ощущении радости, восторга, упоения. Облегчения. Радости от того, что Дани вспомнил обо мне, что он уделил мне время. И пусть завтра я захочу большего, пусть перестану довольствоваться уже полученным – пока мне было важно лишь то, что могло произойти со мной сегодня. Я снова взял мобильный и от неожиданности едва не вскочил с кровати. Дани прислал мне сообщение.

***

«Я дома». Вот что он написал мне. Я сел в кровати. Сначала – ощущение полного отсутствия реальности. Затем – много, много вопросов. Он дома. Почему он сообщил мне об этом? Он только что оказался дома, а где был до этого? Все еще был с Аароном? Он ведь не мог прислать мне это по ошибке? Я улыбнулся, глядя на это сообщение. Он писал мне «я дома», когда мы были вместе. Когда он бывал где-то без меня, а потом возвращался домой один; я сам просил его сообщать мне. Аарон наверняка не просил его ни о чем таком. «Но что мне ответить?» Подумать над ответом было очень, очень важно. В то же время нельзя было долго задерживать ответ. Я сидел с мобильным в руке, смотрел на экран и думал. Он написал мне. Произошло то, чего я так ждал, и сильные эмоции внутри побуждали меня к тому, чтобы набрать «прости меня» или «я тебя люблю», но я понимал, что этого не стоило делать. «Как ты, Дани?» – написал я и отправил. Мне было уже не до сна. Ответит ли он прямо сейчас? Что заставило его написать? Я подумал, допустил мысль, что его, возможно, все еще тянуло ко мне, к тому, что я мог ему дать, к той теплоте, которую я мог ему дать. Я всегда поддерживал его. Я проявлял к нему внимание, даже когда во мне не было тех чувств, что я испытывал теперь. Он все рассказывал мне, а я поддерживал его. В Аароне этого не было. Я знал, я был уверен, что Дани не получал от него того, что так ему нравилось, того, что он наверняка хотел бы от него получить. Аарон не мог или не хотел проявлять чуткость, и я это знал. Я не понимал лишь, что Дани мог найти в таком человеке, что он мог в нем разглядеть. Дани ответил. «Вполне нормально. А ты?» Эти слова... все, все было ценностью. Каждый набранный им символ. Эти слова, эти простые слова, как они были дороги мне. Это он отправил мне их, и я не мог перестать на них смотреть, не мог бросить их перечитывать. Нельзя было упускать возможность, и я написал: «Дани, мне нужно тебя увидеть. Я очень хочу поговорить с тобой. Я приеду, куда ты скажешь. В то время, в которое ты захочешь». Отправив сообщение, я взволнованно вздохнул. Не поторопился ли я, не испортил ли все? Не погасил ли этот посланный мне лучик света? Я получил ответ. «Приезжай завтра утром ко мне домой. Наверное, мне тоже есть что тебе рассказать». О боже мой. Все это происходило на самом деле? Мне был послан подарок, да, мне был послан настоящий подарок, потому что подобные вещи случаются очень редко. Неужели я останусь с ним наедине, неужели поблизости не будет Аарона? Мы сможем спокойно поговорить. Дани слишком легко согласился на эту встречу, и я был уверен, что ему тоже хотелось поговорить со мной, что он нуждался в моей поддержке, в моем участии, в моей заботе. Ведь я всегда был с ним, когда в его жизни что-то шло не так. «Приеду», – быстро набрал я и отправил. Я поеду к нему. Завтра утром. Прекрасным июльским утром я поеду к нему домой. И мы будем разговаривать наедине. Я увижу его. И Аарона не будет рядом.

***

Когда он открыл мне дверь, я улыбнулся, ничуть не скрывая своей радости, а затем подумал: «Что, если Аарон тоже здесь?» Мы не договаривались, что, когда я приеду, дома больше никого не будет. Нет, конечно, встреча с Аароном здесь в эти часы была маловероятной, в это время он всегда работал, и все-таки я не удивился бы, застань я его здесь сейчас. Этот вариант был вполне возможен. Мы поприветствовали друг друга, и я вошел. Как мне хотелось подойти к Дани и обнять его – именно это я и сделал бы еще несколько месяцев назад; тогда я имел на это полное право. Я бы начал перебирать его прямые волосы, собирать и снова распускать их, и я мог бы делать это очень, очень долго. До чего же больно было сознавать, что теперь все это мог делать Аарон, что он мог делать все, что ему вздумается. Понимал ли он, насколько ему повезло? Моей же удачей являлось то, что Аарона этим утром здесь все-таки не оказалось; да, вот какие теперь у меня были надежды и мечты. И, надо сказать, мне действительно очень повезло. – Куда это поставить? – Я поднял повыше огромный пакет, с которым пришел. – Здесь... много разной еды. Кажется, я купил все, что можно. И здесь точно есть то, что тебе понравится. Дани поблагодарил меня, а затем сказал: – Идем, отнесем это на кухню. – Он направился в сторону кухни, и я последовал за ним. – А потом пойдем в гостиную. Принесу тебе чай. Или что-то другое, если ты захочешь. – Все что угодно, Дани. После того как я вымыл руки, я прошел в гостиную и уселся на диван. Что он думал о моем визите? Догадывался ли о моих чувствах? Что, если он полагал, что мною движет лишь вина перед ним, что лишь поэтому я проявляю к нему внимание? Вскоре Дани принес мне чай и уселся рядом со мной. – Я сделал чай, который тебе нравится. – Да? Он кивнул. – Дани, у тебя такая красивая прическа. Тихо смеясь, он поблагодарил меня. – Как твои дела, Боримир? – Все в порядке, – ответил я. – Как могу, наслаждаюсь отпуском. Так или иначе, но мне все равно приходится решать какие-то дела по работе. Отвечать на звонки и иногда появляться в офисе. Не могу просто взять и оставить это. – Я тебя знаю. О чем ты хотел со мной поговорить? – О тебе. Я хотел поговорить о тебе. Вчера мне показалось, что с тобой... не все в порядке. Я действительно хотел поговорить с ним о нем, о том, что, возможно, беспокоило его. Я и сам не знал, собирался ли я признаваться ему в своих чувствах, рассказывать о том, как я жалею обо всем случившемся, вторгаться в их отношения с Аароном таким образом. Вторгаться, даже не зная, нужны ли Дани все эти признания и не оттолкнут ли они его от меня. И Аарон... он все еще оставался моим другом. Я мог злиться на него, я мог злиться на него сколько угодно, мог даже ненавидеть его, но это не он был виновен в том, что я расстался с Дани. Я сам устроил все это. Я сам все ему отдал. И теперь мне нужно было выяснить, что чувствовал ко мне Дани... чувствовал ли он что-то? А что он испытывал к Аарону? – Да... – отозвался Дани. – Я тоже хотел рассказать тебе именно об этом. Тогда я ответил, что все в порядке. Это так... в какой-то степени. Но ничего страшного не случилось, Боримир. Просто между моим отцом и Аароном произошла ссора. Она произошла уже достаточно давно, и это беспокоит меня. – Это непросто, я понимаю... Ты хочешь, чтобы я что-то подсказал? – Скорее, я хочу объяснить. Тебе не придется долго меня слушать, потому что я не хочу много говорить об этом. Скажу лишь, что они... сразу не понравились друг другу. Отец очень беспокоится за меня. Я знаю, он думает, я заслуживаю лучшего. Он не говорит, что и как я должен делать, но я чувствую, что наши отношения изменились, что их уже нельзя назвать прежними. Вся эта ситуация не выходит у меня из головы. Это он... прислал мне сообщение вчера вечером. За то время, что мы с Дани были вместе, я не успел узнать много о его семье. Что я знал о его отце? Едва ли не только то, что он был очень состоятельным. – Аарон не говорит с тобой об этом? Хотя... я уже и так знаю ответ. Я был более чем уверен, что Аарон не обсуждал с ним подобные вещи. Если вам требуются участие и поддержка, вы можете забыть об Аароне. Это отсутствие всякого сопереживания, какого-либо участия... оно заставляет думать, что ему просто нет до тебя дела. – И в этом нет ничего страшного, – отозвался Дани. – Просто он такой. Аарон такой человек. Я пожал плечами. – Я всегда прислушиваюсь к мнению близких, к мнению моего брата. Близкие не желают нам зла. Я не знал, хотел ли Дани, чтобы я сказал об Аароне что-то хорошее, могло ли это как-то помочь, но я понимал, что ни за что не стану защищать или оправдывать его. Достаточно было и того, что я не сказал о нем ничего плохого, хотя я мог бы это сделать, и это было бы вполне честно, ведь я никогда не считал благоразумным его поведение, и этим я мог бы повернуть ситуацию в свою пользу. Внезапно ко мне пришла мысль, от которой у меня болезненно перехватило дух. «Что, если Дани уже давно любит Аарона?» – Мне небезразлично мнение моего отца, – отозвался Дани. – Но оно никогда не будет иметь для меня решающего значения. – Конечно, – ободряюще произнес я. – Я уверен, что ты все сделаешь правильно. Я знаю, что у тебя все будет хорошо. Ты лучше всех, Дани. Я смотрел на него и вспоминал, как я обнимал его, как прижимал его к себе, когда ему нужна была поддержка. Как я его целовал. Он сидел здесь, рядом со мной, очень близко от меня, он был тем же, что и раньше, и все вокруг было тем же, что и раньше, а я больше не мог его обнять. Почему это было невозможно? И я бы не просто обнял его. Я бы уложил его на этот диван, о да, я очень хотел бы это сделать, но я не мог к нему даже прикоснуться. Даже прикоснуться... В то же время я понимал, насколько важным было то, что он поделился со мной своими переживаниями, что он обо всем мне рассказал. И пусть, пусть эти переживания были связаны с Аароном, все это не имело значения; важным было лишь то, что он доверил мне их, что он позволил мне приехать и побыть рядом. В какой-то степени я все еще был нужен ему. И это было главным.

***

Поздним вечером того же дня, когда я смотрел фильм в кровати, а на сиреневом небе за окном уже мерцали звезды, мне позвонил Аарон. Как только я ответил, он произнес: – Я знаю, что ты был у него. От неожиданности я замолчал на несколько секунд, а затем сказал: – Я этого не скрываю. Мы этого не скрываем. – Я уже понял, – недовольно отозвался Аарон. – Но дело не в этом. Когда я обо всем узнал, когда он сказал мне, я наговорил ему ужасных вещей. Сказал то, о чем вскоре очень пожалел. – Что ты ему сказал? Я больше не мог оставаться в кровати: злость переполняла меня. Частички песка и пыли в моей пустыне начали стремительно подниматься в воздух. Когда в последний раз я испытывал нечто подобное? Конечно, в последнее время я чувствовал злость на Аарона, я злился, потому что так или иначе, но он отнял у меня Дани, однако теперешняя злость... эта злость едва не заставила меня выйти на улицу, броситься к машине, завести машину и найти Аарона, где бы он ни находился. Теперь он на многое имел право; да, как бы тяжело мне ни было признавать подобное, но он имел право делать с Дани множество вещей, однако делать ему больно... говорить ему вещи, причиняющие боль, – на это у него не было никакого права. Он не мог говорить все это моему Дани. Я знал, насколько Аарон мог быть холоден и жесток, и я готов был убить его. – Я сказал слова, которые не хотел говорить, – вновь услышал я его голос. – Но кто не ошибается, верно? Я так люблю его, Боримир, я так сильно его люблю. Я никогда не говорил ему этого, но я скажу... очень скоро. А если он больше не захочет меня видеть? Думаю, я пойму это. Но как я буду... без него? Ни с кем я не чувствовал себя так хорошо, как с ним. Я все о себе знаю, не стоит мне об этом говорить. А его ничто не отвращает, ничто. Я никому не нравлюсь, Боримир. – Он помолчал несколько секунд, а затем продолжил: – Только ему. «Что ж, возможно, очень скоро изменится и это», – подумалось мне. – «И я, конечно, могу этому поспособствовать». Теперь я жалел. Я жалел, что не обнял Дани этим утром, что не сказал ему об Аароне то, что я мог бы сказать. Не сказал, оправдывая это тем, что он все еще оставался моим другом. От злости меня отвлекало лишь удивление. Меня удивляло, что Аарон вдруг решил исповедоваться, что он заговорил о своих чувствах. Я никогда еще не слышал от него ничего подобного, и я был удивлен, но в то же время мне было плевать на все его исповеди. Злость никак не хотела покидать меня. – Ты не говоришь с ним о том, что его беспокоит, и ты хочешь, чтобы он принимал тебя таким, – почти прокричал я. – А когда он рассказывает о своих проблемах кому-то еще, начинаешь упрекать? Говорить то, что делает ему больно? Какой же ты придурок, Аарон. Сказав это, я завершил вызов и бросил мобильный на кровать. Теперь я все скажу Дани. Я скажу ему, как я люблю его и как я обо всем жалею. Я скажу ему это, я исправлю свою ошибку. Ему нужны были мои признания; я был уверен: он ждал их. Аарон уже готов был смириться с тем, что Дани, возможно, больше не захочет его видеть, – и это я тоже могу ему сказать. И когда я скажу это, я никого не обману. «Дани, за то время, пока ты возвращаешь деформированного человека к его прежнему облику, пока ты исцеляешь его и даешь ему новый, положительный опыт, он может выжать из тебя все. Ждать, пока он излечится от своих травм, можно очень, очень долго. И когда он выжмет из тебя все, тебе не захочется ничего. Нет-нет, я вовсе не говорю, что это обязательно случится с вами, каждый случай всегда уникален, но... ведь это может произойти, правда? Мы все устаем, и никого из нас нельзя назвать полностью сохранным. Каждый хочет хорошего отношения, и никто не обязан излечивать чужие травмы. Никто не обязан доводить кого-то до пригодного состояния. Даже если ты более сохранен, более устойчив психологически, даже если ты можешь сделать этот первый шаг, взять на себя эту ношу и «подписаться» на этот кошмар, ты все равно не обязан это делать. Ты не обязан никого исцелять». «Я скажу Дани обо всем этом. Может быть, он знает все это и без меня, но я все равно поделюсь с ним своими мыслями; да, я обязательно поеду к нему. И я сделаю это в самое ближайшее время».

***

Я так и не отправился к нему: Дани сам приехал ко мне на следующий день. Еще вчера я не мог и представить себе чего-то подобного, однако это произошло. Когда я открыл ему дверь и он вошел, я подумал, что никогда прежде я не видел его таким... потерянным. Удивление, радость, надежда – все те чувства и эмоции, что вызвало во мне его появление в моем доме, словно потускнели, отступили на второй план, а на первый план вышло чувство беспокойства. Он приехал за моей поддержкой. За моей теплотой, за моим участием. Я знал это, как знал и то, что он никогда не стал бы говорить об Аароне что-то плохое, никогда и никому не стал бы на него жаловаться, а потому я произнес: – Я уже все знаю, Дани. Да, так бывает. Когда-то он переживал из-за меня, а теперь он переживал из-за него. Но очень скоро я все скажу ему. Я скажу ему, как я его люблю и как обо всем жалею. Я скажу ему все, что собирался сказать, все, о чем думал вчера, и это поможет мне его вернуть. Когда мы прошли в гостиную и уселись на диван, он вдруг спросил меня: – Что, если я для него ничего не значу, Боримир? Разве не об этом я думал вчера, разве не об этом? Каждый нуждается в сочувствии и хочет к себе хорошего отношения. Каждый может устать, и всем бывает сложно. И когда мы устаем, когда мы обижены, нас начинают одолевать сомнения. Что будет дальше? Когда все наладится? И наладится ли? И если Дани тоже одолевали сомнения, если эти сомнения привели его ко мне, значило ли это, что я мог сделать так, чтобы он захотел снова быть со мной? Я смотрел на него. Эта боль в его глазах... Я не мог видеть его таким, он не заслуживал боли – ни этой, ни какой-либо другой. Сколько раз он уже испытывал подобное из-за того, что Аарон был с ним несправедлив? Я потянулся к нему и обнял его. О господи. Это он. Здесь. В моих объятиях. Снова как будто мой. Я не хотел его отпускать, я не мог его отпустить, не мог от него оторваться. Я находился к нему так близко, что ближе было уже некуда, а мне хотелось быть еще ближе – и намного. Мне казалось, что, если я отпущу его, я не выдержу всего того, что будет после, не выдержу этой безумной реальности, в которой он не был моим только потому, что я сам оттолкнул его от себя. Отпустить, отстраниться от него – словно бы означало отдать. Но этого никак, никак нельзя было избежать, и, когда я сделал это, когда я отпустил его, превозмогая себя, у меня оставалось лишь то, что я мог ему сказать. – Дани, ты знаешь, Аарон... – начал я. Я только назвал это имя, а он уже улыбнулся. Я вздохнул и закрыл глаза на несколько мучительных секунд. Затем я продолжил: – Вчера он говорил мне о том, как сильно он тебя любит. Я никогда еще не слышал от него ничего подобного. Я уверен: скоро он сам скажет тебе об этом. Я не знаю всего того, что будет дальше, но я знаю, что ты... преображаешь его. Ты его... исцеляешь. Ты такой невероятно сильный, Дани. Когда он улыбнулся и словно бы ожил вместе с этой улыбкой, очнулся от какого-то тумана, когда в его глазах появилось облегчение, я подумал, что, пожалуй... я мог бы поблагодарить Аарона за эту улыбку. Я любил Дани. И я понял, что буду счастлив, только когда он будет счастлив. Никогда, никогда я не чувствовал бы покоя, если бы мне приходилось видеть его таким, каким он появился в этот день в моем доме. Видеть его таким было по-настоящему невыносимо, и я надеялся, я верил, что Аарон разгонит всю его боль, не оставив от нее даже воспоминаний. Только он мог сделать это. И я видел, да, я видел, что Аарон действительно преображался, – это происходило прямо у меня глазах. Я многое хотел сказать Дани. Мне хотелось столько ему объяснить, попросить прощения и признаться в том, что я к нему испытываю, но я понимал, что вовсе не мои признания были ему нужны. Я думал обо всем этом, и Дани вдруг сказал: – Я знаю, что ты пожалел о нашем расставании, Боримир, я это понял. Я знаю также, что никто и никогда не даст мне того, что можешь дать мне ты, но... Он приложил ладонь к моей щеке. Я взял его руку в свою и поцеловал эту ладонь. За тридцать с лишним лет я как будто впервые всерьез задумался над тем, о чем он говорил. Я словно только что осознал, что, даже если ты способен дать человеку то, чего никогда не даст ему никто другой, он все равно... может выбрать не тебя. – Но ты его любишь, – закончил я то, что он наверняка хотел произнести. – И мы не выбираем, кого любить, и изъяны тоже могут тронуть. – Я медленно отпустил его руку. – Принимать... принимать человека или ситуацию – вот чему всем следовало бы поучиться у тебя, Дани. Я не мог допустить того, чтобы они расстались. Мне было точно известно, что любить человека по-настоящему – значит от всего сердца желать ему счастья. Я думал об этом, ни в чем не сомневаясь. И вдруг начался дождь.