Может быть, ты всё-таки выйдешь?

— Вова, может быть, ты всё-таки выйдешь? — Хабаровск стучится в дверь, и, хоть она не заперта, не решается открыть и заглянуть в комнату Владивостока. — Нет! — прикрикивает Вова, и по его тону ясно, что он нервничает. Сильно нервничает. Хабаровск очень нетерпеливый и ему действительно хочется увидеть Вову. Поэтому Лёню ну очень раздражает тот факт, что он стоит под этой несчастной дверью уже минут десять и пытается уговорить парня показаться ему, но все попытки выманить того из комнаты тщетны. Лёня в раздражении поджимает губы и тихонько цвыркает, но держит себя в руках, не смея даже голос повысить на Вову — иначе тот до самой старости будет от него прятаться. Хабаровск делает вдох, про себя считая до пяти, и пробует ещё раз: — Вова, в этом нет ничего страшного. Здесь же только я, так чего ты боишься? — ему удаётся сказать это на удивление спокойно. Вова ничего не отвечает. Тогда Лёня думает, что уже всё, хватит, им нужно отказаться от их странноватой затеи. Хабаровск было раскрывает рот, чтобы сказать это, но его перебивают: — Ты смеяться надо мной будешь. Из головы просто разом выбивает все мысли, и вместо них набатом гремит один вопрос. Что? Лёня так и стоит, приоткрыв рот, потому что это заявление буквально вышвыривает его из реальности. Нет, конечно, он не был идеальным партнёром, но смеяться над Вовой... Хабаровск усиленно пытается вспомнить, когда вообще такое было, и, к огромному облегчению, у него не получается. Он смахивает с себя остатки ступора и осторожно начинает, пытаясь придать своему голосу как можно больше мягкости: — Вов, я... — он прислушивается к звукам из комнаты, — я не собираюсь над тобой смеяться. С чего ты это вообще взял? — спрашивает беззлобно. В ответ тишина, но Хабаровск нутром чувствует, что его слова имеют какой-то эффект. Он решается ещё чуть-чуть надавить, хотя осознаёт все риски. — Послушай, если ты не хочешь, то давай просто прекратим, — Лёня говорит это так, будто общается с маленьким ребёнком. На языке у него крутится слишком много слов, и Хабаровск притормаживает, чтобы собраться. Прикусывает внутреннюю сторону щеки и продолжает: — Вова, всё хорошо. Я бы никогда не стал унижать тебя, смеяться или что-то ещё. Тем более сейчас. Лёня не врёт, и Владивосток знает это. — Правда? — как-то слабо уточняет он. Хабаровск внутренне ликует. — Конечно правда, родной. Он подходит к двери вплотную, понижает голос и говорит то, что точно должно подействовать на Вову. — Знаешь, я уверен, что ты выглядишь потрясающе. Хабаровск произносит это с такой нежностью, что Владивосток непроизвольно улыбается. Он собирается духом, повторяет, что всё нормально, и только тогда отвечает: — Хорошо. Сейчас. Лёня слышит, как тот тихонько подходит к двери и ждёт несколько секунд, прежде чем потянуть за ручку. Хабаровск уже предвкушает удовольствие, которое обязательно получит от вида Вовы, но в последний момент Владивосток просит: — Отвернись, пожалуйста. В принципе, Лёня ожидал чего-то такого, поэтому без всяких препирательств крутанулся на пятках и встал спиной к двери. До него донёсся звук мягких мелких шажков. Владивосток встал позади, совсем немного помялся, заправляя непослушные волосы за уши. — Теперь можешь смотреть. И Лёне кажется немного циничным, когда его внутренний голос против воли радостно кричит: "Да, да, чёрт возьми!" Но он ничего не может с собой поделать, когда всё же разворачивается к Вове, и у него почти буквально падает челюсть. — О-ху-еть, — произносит он по слогам, будучи не в состоянии сказать что-то более конкретное. Потому что на стройной фигуре Вовы всё сидит идеально. Хабаровск сглатывает, не желая оторываться от разглядывания ещё по-юношески костлявой груди, которую облегает тёмный кружевной передник. Он коротко облизывается, когда представляет, как будет прикусывать тонкие ключицы Вовы, а затем зацеловывать следы зубов. И Лёня боится опускать взгляд ниже, к длинным, обтянутым белыми чулками ногам, почти не прикрытых короткой юбкой, потому что понимает, что не сдержится, и, возможно, у него пойдёт кровь носом. Вову, покрасневшего так сильно, что алые пятна расползлись у него по шее и груди, пугает плотоядный взгляд Хабаровска, и он спешит опустить голову. — Тебе... нравится? — спрашивает он неуверенно, ломая пальцы. Лёню отрезвляет голос Вовы, и он мгновенно приходит в себя. Владивосток стесняется, отводит взгляд, и Хабаровск быстро собирается сказать ему что-нибудь. — Вов, ты... — он делает шаг, надеясь, что Владивосток посмотрит на него, — Ты... — Лёня заикается, потому что есть много вещей, которые он хочет сказать, — ты просто... боже-е... И у него не выходит. Он что-то невнятно бормочет, путаясь в словах, вырывая из себя непонятные звуки, но не может нормально выговорить ни одной цельной фразы. В конце концов Хабаровск замолкает, делает вдох-выдох и уже ровно произносит: — Не существует таких слов, чтобы выразить всё, что я думаю. Но, Вова, — он чувствует, как колотится сердце, — Ты прекрасен. Слышишь? Владивосток замирает. Приятное тепло разливается откуда-то с затылка, бежит по шее мурашками, льётся по спине и мягко покалывает на исцарапанных ладонях. Становится так легко, что Вове уже кажется глупым своё прошлое стеснение. Он заметно расслабляется, опуская руки и больше не теребя пальцы. — Посмотри на меня, — ласково просит Лёня. Хабаровск берёт его лицо в ладони, и когда встречается с голубыми, прямо как любимое Вовино море, глазами, его накрывает такая непонятная нежность, что поначалу Лёня даже теряется, не знает, что с ней делать. Щёки его горят, всё тело наливается жаром, и Хабаровск не соображает, действует инстинктивно, когда неожиданно резко приближается к Вове. Он трепетно, но в то же время уверено накрывает его губы своими, легонько сминая. Вова поначалу теряется, но уже через секунду отвечает, чем вызывает у Хабаровска довольное мычание. Губы у Вовы сухие, обветренные, но такие желанные. "И вкусные," — добавляет Лёня, ощущая в поцелуе какую-то сладость. Владивосток улыбается, запускает тонкие пальцы Лёне в волосы и неожиданно кусает его, прямо как хищный мелкий зверёк. Лёня дёргается от него назад и тихо шипит. — Ты чего? — немного обиженно спрашивает он. А Вова смотрит на него так хитро-хитро, сощурив глаза. В зрачках горит азарт. Владивосток наклоняет голову, и с него чуть не слетает тонкий ободок с чёрными кошачьими ушками. — А ничего, — отвечает с улыбкой. Хабаровск не понимает, что с ним. Он только заворожённо наблюдает, как Вова медленно ведёт по черной полоске чокера на своей шее, поддевает его двумя пальцами, чтобы показать, насколько туго затянута кожаная лента. Владивосток не отрываясь смотрит за реакцией Лёни и ему в радость видеть, как Хабаровск сглатывает слюну и густо краснеет. Вова самодовольно фыркает и касается маленького железного бубенчика. В густой тишине комнаты его побрякивание слышится слишком отчётливо, и одновременно со звоном до Владивостока доходит прерывистый вдох Лёни. Вова стреляет в него потемневшими глазами и склабится. "Ну? Что будешь с этим делать?" — мысленно спрашивает он у Хабаровска. А Лёню от его взгляда обдаёт жаром. Он не любит, когда Владивосток так с ним играется, заставляя нервишки натянуться, как гитарные струны, но и одновременно обожает. Знает, что Вова сейчас не даст ему даже близко подойти к себе. Будет ждать, пока Хабаровск сам не начнёт упрашивать позволения хотя бы дотронуться до загорелой кожи. Вова заставит его помучиться, подведёт к самому краю терпения, а потом, может быть... — Ты же хочешь меня? — Владивосток игриво растягивает слоги, клонит голову вбок. Он пальцами рисует на себе узоры от шеи к плечу, наблюдая, как тяжело вздымается грудь Лёни. Хабаровск аж подрагивает, недовольно сопит, но отвечает: — А ты сам не видишь? Вова косит глаза вниз, и, конечно же, он видит. Владивосток доволен собой, очень доволен. Он вновь подходит к Лёне, не разрывая зрительного контакта. Хабаровску безумно хочется нарушить правила их игры и прижать одним крепким движением Вову к себе, перекинуть на кровать, а дальше... А дальше у Лёни дыхание сбивается, когда Владивосток забирается ему под футболку, гладит обжигающими ладонями напряжённый живот, слегка царапая ноготками, и при этом смотрит на него своими глазами-океанами, заглядывает прямо в душу. "Меня будоражит, когда я буквально вижу твоё желание," — объяснял он как-то Хабаровску. И хоть в их паре как раз таки Лёня отличался бóльшей выдержкой и эмоциональной устойчивостью, переносить взгляд Вовы во время секса ему было нелегко — хотелось спрятаться от страстного блеска, но Владивосток не давал ему этого сделать, словно гипнотизируя парня своей сапфировой мутью. "Фетишист," — ворчал Хабаровск. "Ну да" — пожимал плечами Вова. У Лёни лоб покрывается испариной. Он стискивает зубы и жмурится, стоит только Вове огладить позвоночник. А когда Владивосток легонько впивается ногтями в лопатки, оставляя яркие следы-полумесяцы, Хабаровск не сдерживаться и гортанно рычит, запрокидывая голову назад. Сердце заходится, да так, что кажется, будто сейчас рёбра сломает. — Что ж ты со мной делаешь, — хрипит Хабаровск. А Вова смеётся. Он развлекается, дразнит. Готов вечность смотреть, как Хабаровск дрожит от малейших касаний, пытается сдерживать себя, потому что Вове так хочется. И Владивосток делает кое-что, от чего в голове у Лёни происходит взрыв. — Блять, — слетает у Хабаровска, и он поджимает губы, чтобы не обронить лишнего стона. Владивосток тут же отвлекается, кладёт ему руку на затылок и снова заставляет смотреть себе в глаза. А у Лёни всё расплывается, и он не может поймать фокус. Только цепляется за два синих горящих пятна. — У тебя красивый голос, так дай мне его услышать, — мурчит Вова. Хабаровск молча кивает, расслабляя челюсть и приоткрывая рот, а Вова возвращается к своему занятию. Он щекочет дыханием чувствительную шею, едва касаясь её прохладным кончиком носа. Целует пульсирующую под мягкой кожей вену и следом ставит в том же месте засос. Лёня готов взвыть. Горячим языком Вова медленно ведёт выше, и Хабаровск вымученно стонет, чувствуя, как остро отзывается собственное, будто наэлектризованное, тело. Владивосток целует под челюстью, говорит что-то приятное, а Лёня не может разобрать, что именно. Вова обводит языком кадык, ощутимо надавливая, и в тот самый момент замечает, как Лёню разбирает тремор. Хабаровск уже в открытую поскуливает, трётся щекой об угольные волосы и от переполняющих его чувств почти хватает Вову за талию, но тот вовремя предупреждающе шепчет: — Руки, Лёня. А для Хабаровска это пытка. Он пытается прижаться к Вове, чтобы хоть немного сбросить напряжение, но Владивосток упирается ладонями ему в грудь, останавливая и продолжая издеваться. — Вов, я... — Лёня шипит, когда зубы впиваются ему в место между шеей и плечом. — Что ты? — поднимает на него глаза Владивосток, состраивая невинное лицо, и следом зализывает укус. Вова ведёт кончиком носа по его щеке, прерываясь, чтобы чмокнуть в порозовевшую скулу, и жарко выдыхает на ухо. От горячей щекотки Хабаровск сначала тихонько посмеивается, а в следующий миг возмущённо мычит, когда чувствует, как Владивосток прихватывает зубами мочку. Вова оттягивает её, прикусывает, вырывая из Лёни тонкие короткие стоны, и откровенно наслаждается, когда тот еле слышно похныкивает. — Ну хватит, пожалуйста, — Хабаровск скрипит зубами, надеясь, что хотя бы сейчас будет услышан. Он готов уже и самого Господа молить, лишь бы Владивосток прекратил свою изощрённую ласку и наконец-таки передал Хабаровску инициативу. Вова выпрямляется, оглядывает лёнину шею и лыбится, пока считает свежие засосы. Он не без наслаждения выдерживает паузу, чтобы послушать сбитое дыхание Хабаровска, но потом какие-то крохи совести подсказывают ему, что пора завязывать. Он берёт край футболки Лёни и самостоятельно стягивает её тому через голову, откидывая куда-то на полку с кучей аниме-фигурок. Опасно шатается, а потом и вовсе падает на пол пластиковая Аска Лэнгли, но на неё не обращают никакого внимания. Владивосток льнёт к оголённому торсу Хабаровска, и у того непроизвольно закатываются глаза от долгожданного ощущения возле себя живого тепла. Вова берёт его за руку и сам прижимает её к своему бедру. — Теперь можно, — усмехается в губы. А Лёня почти теряет рассудок, когда наконец получает разрешение. Хабаровск сначала просто поглаживает ляжки, проклиная мещающийся тонкий ремешок,  который держит белые полупрозрачные чулки, а затем стискивает бёдра так, как хотел сделать это раньше. — Агх! — Владивосток давится стоном, когда чувствует на себе сильные пальцы, от которых наливаются розовые следы на коже. У Вовы ноги становятся ватными. Он сначала хватается Лёне за предплечья, а потом крепко обнимает за шею, чтобы не рухнуть на пол. И всё постанывает куда-то Хабаровску в плечо, так, что тот может только разобрать слабое: — Ещё, ещё. Лёню умиляет, когда в его руках Владивосток становится таким податливым. Он ведёт кончиками пальцев выше по бедру, заставляя Вову трястись от возбуждения. "Ещё, ещё" — раз за разом повторяет Владивосток, задыхаясь от плавящего жара. С каждым прикосновением он шумно втягивает воздух, жмётся ближе, наваливается на Лёню всё больше, и в один момент Хабаровск сам чувствует, что пора бы менять их позицию на что-то поудобнее. Поэтому Вова не понимает, как, но в мгновение он находит себя уже лежащим на кровати, и Лёню, нависающего над ним. В глазах того туман и такое жгучее желание, что от одного взгляда у Владивостока пересыхает во рту. В голове у обоих неразбериха, но отчётливо звучит лишь: "Хочу." Им не надо слов, чтобы понять друг друга, и оттого спустя секунду синхронно с обеих сторон следует ещё один, на этот раз глубокий поцелуй, от которого всё тело выворачивает наизнанку, от которого сердце начинает громыхать где-то в горле. В комнате невозможно душно. Для Вовы уже не существует ничего вокруг, когда между его опухших, наливающихся краской губ скользит мягкий тёплый язык. Он охотно отвечает, но Лёня позволяет себе наглеть и ведёт сам, демонстрируя, что не собирается поддаваться Владивостоку. А тот всхлипывает, когда Хабаровск сумасшедше целует его до ярких, почти кислотных точек под полуприкрытыми веками и одновременно мнёт ужасно чувствительные бёдра, на которых уже расцветают еле заметные синячки. А через секунду по комнате разносится высокий вой, когда Лёня сжимает у Вовы под коленками. — Это... запрещённый приём, — Владивосток безуспешно пытается освободиться от хвата, но стоит Хабаровску ещё раз сжать пальцы, и Вова замолкает, пытается подавить в себе новый вскрик, кусая губы. — Я знаю, — злорадствует Лёня. Он резко спускается вниз и устраивает голову между разведённых ног Владивостока. С вызовом смотрит на него, а затем нарочито медленно задирает юбку, наблюдая, как Вова жмурится. Владивосток закрывает глаза ладонями, подбородок его дрожит. — Это смущает, — с укором говорит он, а в ответ на это получает от Лёни смешок. — Насколько я помню, тебя и это всё, — Хабаровск ведёт рукой по белым оборкам юбки, — смущало. Владивосток приподнимается и возмущённо смотрит на него через пальцы. — Это другое! — в голосе слышатся капризные нотки. Хабаровск фыркает. — Тогда, мне, наверное, стоит прекратить, — и он показушно-медленно отстраняется. На Вову это действует очень даже эффективно, потому что не успевает Лёня договорить, как Владивосток подскакивает, опираясь на ослабевшие руки. — Я этого не говорил, просто... Твою ж мать! — он ругается, падая обратно на подушки, и протяжно стонет, когда Хабаровск устаёт от ворчаний и оставляет засос на внутренней стороне бедра, там, где кожа по-особенному нежная. — Не выражайся, — просит он. Короткий укус прошивает эрогенную зону, и Вова снова впадает в состояние куража, отбрасывая неловкость и подаваясь навстречу требовательным губам. Он выгибает спину, потому что все мышцы крутит истомой, тяжёлой, словно свинец. Хабаровск кусает, лижет, целует его, да так умело, что Владивосток только шире раздвигает ноги. Он метается в подушках, спутывая взмокшие волосы, с которых давно слетел ободок, и клянёт Лёню на всех знакомых языках. — Это ты... Ай! Отыграться з-захотел? Но Хабаровск игнорирует возгласы. Он увлечён своей сладкой местью, когда с каким-то помешательством терзает плоть, не оставляя живого места. Когда упивается нескончаемыми стонами: звонкими, придушенными, умоляющими. Когда мозги заполняет ненормальная, пугающая идея: "Хочу его съесть." Он останавливается только тогда, когда Владивосток сипит: — Лёнь, я не выдержу б-больше. Хабаровск знает это. Он тянет руку к родному лицу, чтобы убрать взмокшие волосы со лба. Владивосток прикрывает веки, ластясь к аккуратным движениям. Лёня касается пламенных щёк, гладит их прохладной тыльной стороной ладони, потом обводит контур алого ушка, массирует мочку, сдавливая и оттягивая её так, чтобы создавалось ощущение терпимой секундной боли, после которой слабо, почти не ощутимо покалывает. Вова поворачивается к ласковой руке, касается губами запястья, безмолвно прося Лёню остановиться. Он коротко целует в районе пульса ещё несколько раз. — Хватит уже меня мучить, — слабо улыбаясь, просит Владивосток. Он потирается скулой о лёнины пальцы, учащённо дышит и кивает в сторону небольшого комода, в верхнем ящике которого лежат рассортированные Хабаровском в одному ему известном порядке разного вида лубриканты, презервативы и кое-какие игрушки. Лёня молча соглашается, с кряхтением перекатывается с кровати, на что получает шутку от Владивостока. — Уже и старость не радость в твои-то сто шестьдесят четыре года? Хабаровск цвыркает, пока перебирает тюбики смазок. — Ха-ха, очень смешно, — саркастично отвечает, — И это при том, что мы ровесники. Вова кривится. — Ой, не бубни. И вообще, я моложе, — он никогда не упустит возможности подчеркнуть этого, — Давай быстрее там, а? Я мёрзну уже. Владивосток поднимает одну ногу вверх, оценивая, насколько хорошо ему идут чулки, и так и замирает, только лишь покручивая ступнёй. Вернувшийся к нему Лёня никак не комментирует эту странную позу и уже собирается обратно сесть, как Вова спрашивает, коварно улыбаясь: — Тебе штаны не жмут? Хабаровск стопорится, а потом понимает, что всё это время был в мягких домашних кюлотах, любезно стащенных им у Владивостока. С глухим "ой" он быстро избавляется от них под вовин заливистый смех и не сдерживается, чтобы не посмеяться самому. — Было лучше, когда ты молчал, — без малейшего укора замечает Лёня. — Да ладно тебе, старый, — и Владивосток тянет к нему руки, — Иди сюда, — хитро улыбаясь, подзывает он парня. Тот наваливается на него так, чтобы не раздавить, и подминает Вову под себя. Владивосток игриво наматывает на палец длинную, выкрашенную в чёрный прядку, потом обнимает Лёню за шею и закидывает ему ноги за спину. Напрягшийся Хабаровск исступлённо целует его в нос, в щёки, в лоб и виски, в ямку за ушком. А Вове хорошо, он ловит губы Хабаровска своими, украшенными мелкими ранками, гладит шею и нашёптывает что-то на непонятном Лёне языке. По телам обоих будто шарахет ток, когда Владивосток случайно слишком резко поднимает таз, касаясь Хабаровска пахом. Тот лихорадочно вдыхает через зубы, болезненно скручиваясь. — Вов, можно уже? — Ага, — находясь примерно в таком же состоянии, соглашается Владивосток, — Вот только... — он упирается Хабаровску в плечи, — сегодня я веду. Он без труда переворачивает Лёню на спину, усаживаясь сверху. Потягивается, разминает онемевшие мышцы, хрустит суставами. А Хабаровск смотрит на него и понимает, что готов кончить просто от одного вида Вовы на себе. Его мокрые обкусанные губы приоткрыты; на них играет блаженная, какая-то полупьяная ухмылка. Глаза, подёрнутые поволокой, глядят на него выжидающе-томно, а в них — нездоровое сияние, что пленит разморённого Лёню. Ниже — грудь, вся в цветущих засосах, ключицы, что пестрят наливающимися кровью укусами. И это чёртво облегающее чёрное кружево костюма, которое так удачно подчёркивает худую мальчишескую фигуру. Так и хочется разодрать по швам, чтобы вдоволь насмотреться на любимое тело. Но это потом. Сейчас все мысли Хабаровска сосредоточены явно не в голове. Владивосток тянется за невскрытым презервативом и пытается разорвать упаковку. — Тц, руки мокрые, — он в который раз пытается подцепить маленький надрез. — Давай сюда, — Лёня справляется с задачей намного быстрее. Когда Вова уже льёт лубрикант в ладонь, Хабаровск кое о чём вспоминает. — Тебя же надо... о-ох! — от него ускользает единственная ясная нить, связывающая Лёню с реальностью, именно в тот момент, когда он чувствует на себе скользкие, вымазанные тёплой субстанцией пальцы. — Да сделал я уже всё, — пыхтит Владивосток. А вот это неожиданно. — Ч-чего? Когда? Вова смотрит на него своим фирменным "тебе-так-приспичило-поговорить?" взглядом, но, поборов раздражение, поясняет: — Да в душе ещё. А сейчас не дёргайся. И Владивосток опускается, насаживаясь плавно и размеренно. С довольным "фух" пару раз двигается на пробу и почти сразу же находит для себя нужный угол, от чего ему хочется то ли кричать, то ли плакать, то ли — всё вместе. Приноровившись, он становится активнее и решительно не соображает, когда теряет способность видеть. Каждый толчок отдаёт разрядом до самых кончиков волос. В голове — вакханалия. — Блять, Госпо... диблять, — Вова не слышит сам себя, божится срывающимся голосом, что значит — он на грани. Владивосток грёбаный атеист. Кружево трётся о набухшие соски, и от сумасшедшего ощущения он мелко-мелко дрожит, поджимая пальцы. Кровать под ним скрипит, на коленях саднит стёртая кожа, плечи блестят от пота. Заплетающимся языком Владивосток без конца стрекочит какой-то бессвязный бред. И так изнурённый, Вова быстро устаёт. У него не получается больше держать темп, но безумное напряжение, требующее разрядки, вынуждает его двигаться на автомате. Ему уже плевать на всё и вся, главным остаётся лишь то самое охуенное нечто, от которого всё внутри горит синим пламенем. Он даже не дышит, потому что и без того находится в полуобморочном состоянии. — Я... я уже сейчас, — он бездумно отдаётся направляющим его рукам. "Ещё, ещё, ещё." Три рваных, грубых, точных движения, и оргазм сносит голову. Глушит взрывом многотонной ядерной бомбы, расщепившей изнутри на атомы. Ломает, грызёт, плющит, и затем собирает обратно по крупицам. В конвульсиях сокращается живот, ни одна клеточка тела не расслабляется до конца. Владивосток долго приходит в себя, возвращая ощущение пространства. Во рту пустыня и горло саднит. Сердце заходится прямо в глотке. И зрение всё ещё не восстановилось. "Разве я плохо вижу?" — начинает работать накаченный эндорфинами мозг. — Повернись, Вовочка, — прилипшую к подушке щёку отводят, аккуратно вытирая её от чего-то холодного. "Слёзы, — догадывается Владивосток, — это слёзы." Разбитая мозаика складывается, и Вова может наконец-то видеть, пускай и немного расплывчато, лицо Хабаровска перед собой. Всё ещё немного притуплённо чувствует губы у себя на лбу и похолодевшие руки, отстёгивающие чокер. Ломота в теле приходит быстро, и Владивосток пытается улечься так, чтобы его не пронизывало болезненными импульсами. Вова вытягивается, умещая голову у Лёни на плече, пока тот расшнуровывает завязки промокшего костюма. — Сними с меня эти штуки, пожалуйста, — надтрестнутым голосом просит Владивосток. Хабаровск сразу соображает, о чём он. Стягивает пояс, на который крепились чулки, и видит отчётливые следы от врезавшихся резинок. Вова облегчённо выдыхает, когда парень избавляет его от ужасно неудобной, но такой красивой одежды. Отчего-то кожу на коленях пощипывает, и Вова с оханьем поднимает голову, чтобы осмотреть себя. — А закат был ал, был ал как коленочки... — начинает Лёня, за что ему слабо прилетает локтем в бок. Он только смеётся с этого, и Вова неодобрительно хмыкает. — Сам такой. Они лежат, распаренные и уставшие. Лёня растирает ноющую поясницу Владивостока, пока тот мирно посапывает. Хабаровск уже думает, что он уснул, но Вова зовёт его: — Лёнь, — тянет как-то подозрительно. — Мм? — Лёня, — Владивосток похлопывает его по груди. — Ну что? Говори, — Хабаровск перебирает закрутившиеся в локоны от влажности прядки волос. Вова берёт его за подбородок. Долго всматривается в зелёные, прямо как отшлифованные морем осколки бутылок, глаза, и говорит так мягко, но так чувственно: — Люблю я тебя, вот что. Хабаровск млеет, хоть и пытается не показывать этого. — Я тебя тоже. — Ясен дуб, ты тоже. Как меня можно не любить?! И Лёня хочет возразить ему, но Владивосток просто мгновенно засыпает, отрубаясь ещё до того, как его голова коснётся очень удобного плеча Хабаровска. Поэтому Лёня продолжает лежать, не шевелясь и не тревожа Вову. Он думает о том, что минут через двадцать разбудит его, чтобы отправить в душ, и о том, что завтра же утром втайне закажет ещё какой-нибудь невъебенный костюм, который будет гораздо более открытым, чем тот, что валяется сейчас смятым комком где-то за кроватью.