Сквозь кадры времени

Виктор — шебурщащий вихрь безумия, непредсказуемый, балагурный, смешной. Вообще они все — и Лео, и Баттерс — каждый из них, что так дороги сердцу Кенни. И тот любил наблюдать за ними как зритель с задних рядов. Вон Баттерса — простите, Марджорин, — наряжают в девочку — идея тупая, безумная, но Кенни сам в предвкушении. А вот они уже тащат его в приют для животных всего в шерсти, с сюрикеном в глазу. Прости, Баттерс, это было ужасно. И смешно. Но каждый раз, когда Кенни оказывался не впереди-позади, а где-то там рядышком, под руку, не как посторонний, а как друг, соперник, враг, то вместе они рождали настоящий хаос. Как в лучших традициях голливудских фильмов. Кенни их, кстати, терпеть не мог. Баттерс направляет пистолет на кассира. Кенни даже с такого расстояния может оценить — не подделка. Он видел подобные у отца Стэна, сам держал пару раз, стреляя по птицам. Стэн с ним тогда неделю не говорил. Им по шестнадцать. Кенни не знает, чего ждать от завтра или сегодня и не боится умереть от выпущенной любителем пули. Он вообще только журналы для взрослых незаметно полистать и за хлебом по скидке зашёл, терять ему не то чтобы есть чего. Но выстрел ложится ровно в цель — алым хлопком по стене и разбитой кассой. Они выбегают из магазина вместе, держась за руки. И Кенни успевает насчитать у Лео долларов сотню, а в магазине — камеры три. — Ты в курсе, что тебя будет искать полиция? Там есть камеры, — рассуждает он вслух. Они где-то возле детской площадки, за кустами веселятся детишки, а на улице на удивление ни одного взрослого. Только палетки заката, растушированного по небу. И Кенни и не удивляется, когда Баттерс вскрикивает, хватаясь за щёки и тараторит что-то не хуже него в классах начальных. — Придётся сменить внешность и имя, — заключает вдруг разборчиво он и кладёт в руку Кенни стопку денег. — Спасибо за помощь. И растворяется так же, как прибыл. Кенни долго смотрит в удаляющуюся за горизонтом фигуру. Баттерс не изменился — ребёнок такой же, что в школе на переменах — в начальных, в средней и в старшей. Кенни думает приобрести как-то оружие. И спросить Баттерса, что это значило.

***

Кенни учится в колледже. «Баттерс Стотч» прочитывает он на бирке в кафе. Баттерс выглядит уставшим после смены, натянуто смеётся и шутит с коллегами и клиентами, заговаривает с Кенни сам, пока посетителей не так много. — Ну и так вышло, что я пошёл на финансовый. Туда ещё Кайл хотел как-то пойти, но передумал и пошёл на психологический или типа того, — Кенни улыбается на рассказ Баттерса, руки пряча в рыжей толстовке, чтобы достать деньги и пересчитать. — А что ты? — Пока не знаю. Подрабатываю где придётся. Физ-мат, баллы еле набрал. Повезло, что приняли. Он расплачивается за заказанный кофе и смотрит, как Баттерс быстро пересчитывает деньги и забирает себе. Они сидят в тишине. Кенни допивает неторопливо остывший раф, а Баттерс вдруг вспоминает, как в детстве попробовал кофе у Твиков и плевался, пока не узнал, что есть топинги, добавки и сливки. Кенни тоже помнит, как выпил его в первый раз в лет пять-шесть и умер от остановки сердца — одна из самых дебильных смертей в его жизни. И Баттерс смеётся, почему-то верит каждому слову. — Скоро закрываться. Я продолжу, пока менеджер не заметил, — он подымается и уходит, а Кенни придаётся воспоминаниям об играх на школьной площадке и подвешенном на турнике Баттерсе. Поговорить вновь, он думает, хорошо было бы.

***

Свежестью наполненной ночью, когда лицо Баттерса освещается лунным просветом, блики играют на ошрамлённом глазу, на причудливой ухмылке, не сулящей хорошего. Баттерс вытягивает Кенни из кровати, не давая подумать, как нашёл адрес съёмной квартиры, как так легко распахнул ночью окно и, куда в три, мать его, ночи они так спешат. Но Кенни чувствует себя вновь ребёнком, что бежит навстречу выдуманным сказкам, идеям, не оглядываясь и не жалея. И кровь закипает под коспой звёздной прохлады. — Кинотеатр? — спрашивает он, замирая возле ветхого временем здания, обклеенного постерами Паттинсона и Эммы Уотсон. — Да. Я иногда сижу тут всю ночь. Ну, знаешь, когда родители не пускают домой. Баттерс вещает буднично-беспечно, отпирает собственной заточкой с двух оборотов заднюю дверь и впускает их внутрь, улыбаясь чему-то своему, неизведанному. Кенни хочет узнать многое — о строгих родителях Баттерса, о том, как часто тот ночевал тут, раз так хорошо ориентируется даже во тьме коридоров и залов и о том, что всё-таки происходит сейчас. Но вместо этого ступает под руку в самый дальний из залов и спрашивает: — Какой фильм посмотрим? И Баттерс смеётся, протягивая заранее заготовленный попкорн с солью и уже потеплевшую колу. Он нажимает на пульт, стащенный из пункта управления. — Они так его не нашли, представляешь? Придурки, — Баттерс показательно машет им, хвастается, пропуская рекламу. — Знал, что так можно? Я нет. О, сейчас начнётся, уверен, ты этот фильм не видел. Баттерс не умолкает. Говорит-говорит, а Кенни, не отвлекаясь, слушает о том, как тому нравятся персонажи, как давно тот смотрел этот фильм и неожиданно меняет тему на то, как хотел бы снова посмотреть море на родине, на Гавайях. — Там было тепло. Кенни тоже. Там пахло морской солью со фруктами. В прошлом всё было куда лучше, чем сейчас. И в кинотеатре он был в последний раз в детстве, когда с ребятами решил заценить какой-то популярный в то время мультфильм. — Моих денег с подработок не хватает даже, чтобы оплатить себе съёмную квартиру. Но, может, в далёком будущем я стану миллионером и не буду переживать о таких мелочах, — он улыбается, придаваясь несбыточным мечтам и оборачивается к Лео. Но вместо ответной улыбки встречает только тихий вздох. С глаз сыплются слёзы. Застывшая, как картинная, улыбка на губах дрогает. Он всхлипывает на фоне глухих волн с экрана, с шорохом зажжённой там сигареты. Наступает тишина. — Я смотрю этот фильм часто, — на фоне меняющихся титров шепчет Баттерс, — и даже при первом просмотре понимал, что они оба умрут. Кенни переводит взгляд на экран. На короткую сцену после титров, которую помнил почему-то до сих пор, в отличие от всего фильма. — Я тоже его смотрел. Но надеялся, что они оба выживут. И Баттерс вдруг разрывается в смехе — заливисто, эхом разлетающимся по ночным коридорам и закрывает лицо руками. А Кенни почему-то не помнит, как вернулся домой. Только находит конверт денег и не закрытое с ночи окно.

***

— Полиция пыталась поймать меня девятнадцать раз, — говорит Баттерс. И Кенни задумывается, что пугает больше — такая точная цифра или абсолютно безразличный взгляд. Наверное, ни то, ни другое. — А тот случай в супермаркете? — Я его не считал. Кенни отвлекается от чертежей. Научная выставка не за горами, он учится на третьем курсе, а колледж возлагает на него большие надежды. Ты станешь великим, говорит мужчина в халате, и сделаешь наш колледж известнее, а Кенни не верит ни единому слову, ни богатому виду. Он не желает стараться ради людей, что ценят не знания и труд, а только свой жадный рот. Но и быть выгнанным за то, что «не пытался» не может, если решил подать на стипендию. — Почему? — Не люблю округлённые числа, — Баттерс поворачивается к нему и вновь располагается на подоконнике. — Я вообще многое не люблю. Он не приглашённый гость в этот вечер, а пришедший по своему желанию путник в поздний час с предложением поиграть в карты. Залез прямо в корпус через балкон и принёс пару банок пива и чипсы. Они выпили, поиграли. Счёт остановился два-ноль. — Но люблю зайцев. Они такие наивные существа. — Что в этом хорошего? — удивляется Кенни. Он уставший, чуть хмурый, но разговоры с Баттерсом разбавляют его настроение. — Что хорошего быть самым тупым и бесполезным животным? Они существуют только ради ветки в пищевой цепи. Баттерс встречается с Кенни взглядом, отводит, молчит. В свете ночника он кажется неестественно бесстрастным, как застывшая в памяти фотоплёнка. — Может, ты и прав, — на его губах медленно скользит усмешка — кадр да кадром, что не заметить, — но чем меньше знает, тем счастливее человек. Разве нет? Заяц, рождённый в незнании будет счастливо жить в своём выдуманном мире и удивляться тому, чему умные лисы, как ты, всегда найдут научный ответ. Он будет глуп как остальные, поэтому всего его будут принимать. Кенни возвращается к чертежам, недоверчиво хмыкая под нос. — А что насчёт зайца, что всё-таки обрёл знания? Баттерс смеётся в отражение стекла и замирает, удивлённый не то вопросу, не то собственной реакции. И заторможенно продолжает: — Его никогда не полюбят другие зайчики, что живут в собственной лжи. И мама с папой зайцем его тоже не примут. И умрёт он в одиночестве, обратившись для всех лисом. Кенни предаётся мыслям, рассматривает ночное небо позади Баттерса, но махнув головой, опускает взгляд и продолжает выводить штрихи карандашом. — Бред. — Знания имеют огромную цену, Кен. Тебе ли не знать? Надеюсь, твой проект выиграет. Если понадобятся деньги, только скажи.

***

Проект Кенни не выигрывает. А Баттерс пропадает на месяц, второй, третий — затем он забывает считать. Время теряется, обрывками проносится от другого научного проекта к другому. Неудача, провал, очередные расходы. Он не ел уже больше недели. Умереть от голода не такая страшная участь, как кажется на первый взгляд. Умирал Кенни и похуже — распятый на части и по кускам растащенный по собакам или прямо во время проекта от удара электричества. Но деньги нужны, как не смотри. Осенью Кенни подрабатывает на заправке целые сутки, без сна — уже привычный для него график, —а зимой выдаёт еду в общепите и вытирает столики после смены. К весне узнаёт, что Твик учится на педагогическом в Форт-Коллинз, поэтому просит подработку в кофейне, а лето наступает почти незаметно, как и первые будни курьера. Кенни отдаёт заказ и на чаевые покупает себе мороженое, раздумывая над участием в ещё одном проекте — лишними триста-пятьсот баксов со стипендии не будут. Год близится к концу. Баттерс не возвращается. Приходит Виктор.

***

Кенни навещает Кевина в тюрьме. Он всегда знал, что из их семьи кто-то, кроме него ещё попадёт либо в дурку, либо за решётку. Но у родителей, после отъезда Кенни, всё пошло скорее на лад: теперь те проходили нарколога и полный отказ от алкоголя и того, что скупали у них Твики. Кенни многое выяснил на подработках. Карен тоже не сидела на месте, заканчивала школу в этом году на отлично. Кенни уже накопил денег на её обучение в Денвере или где-то рядом, если получится и планировал помогать, как может, пока не найдёт работу по специальности. А вот с Кевином не сложилось из-за тупого случая на стройке. Но и тому оставалось лишь пару дней до выхода. — Кажется, у тебя всё отлично, — смеётся Кевин в трубку. — Что по друзьям? Нашёл кого-нибудь? Общаешься до сих пор с тем блондином? Или он больше через окно к тебе на ночь не заглядывает? Когда Баттерс закончил школу, его родители уехали на родину на Гавайи. Это Кенни узнал от Эрика, когда собирался с друзьями в последний раз. Даже Картман это знал, а Кенни и не думал о том, где Баттерс жил всё это время, чем занимался и как оплачивал учёбу. Не думал, потому что и так знал ответ. Но недавно Стотчи вернулись. И вместе с ними Кенни встретил его. В дорогом голубом пиджаке, смеющегося с идиотских шуток какой-то женщины старше его в раза два возле пропитого паба. Кенни было мерзко в последний раз так в десять лет, когда они все играли героев, а Баттерс — злодея. Что тогда, что сейчас — было как в самой сюрреалистичной версии мира. И за всю жизнь, у него было лишь несколько женщин, но сколько их было в жизни у Баттерса? Шесть? Семь? Может, больше?  — Баттерс? Нет-нет, я Виктор, — он даже не взглянул ему в лицо и бросил в руку банковскую карту. — Оплата за стоянку, — а после, пьяно хохоча, исчез за горизонтом в объятии нескольких женщин на дорогой машине. Кенни загуглил её стоимость. А пароль на карте угадал за одиннадцать попыток. Столько денег он видел только по телевизору.

***

Виктор ограбил ювелирный. И Кенни узнал это из новостей вечером, но, нет, кто это сделал полиции было неизвестно, знал только он. Догадаться было несложно. Украдено не было почти ничего, кроме одного кольца. Богатые называют такие — аристократичными — розовое золото в обрамлении изысканных узоров или типа того — с пышным веером драгоценных камней. Кенни и Виктор назвали бы его «венерический букет» и поржали. Домой Кенни возвращался к двум часам ночи. Последний заказ отменили и ему почти за бесценок достались холодная пицца и запечённые роллы. Последние Кенни ел лишь однажды, на день рождения Эрика, а сам не был фанатом азиатской кухни. Но вот Виктору они бы точно понравились. Город был утонувший в ночи, с редкими искрами света. И взгляд, блуждающий по улицам, остановился возле забытого временем дома, освещённого туманом луны. Кухонное окно пробито, прикрыто прибитой доской. Стотчи даже не старались продать этот дом, когда уезжали, будто заранее знали, что вернутся или что кто-то останется здесь. Кто-то, про кого они даже после не вспомнили. Здание гнило заживо, оцеплённое пустырём, что когда-то был садом с газоном, и забор держался только на нескольких балках. Воспоминания нахлынули в замедленной съёмке. Кенни бывал тут в детстве ни раз: иногда с ребятами вместе, а в одиннадцать лет просто сидел с Баттерсом сам и играл в видеоигры, пока тот смеялся и делился начос, которые они готовили вместе. Он часто с друзьями вытягивал из этого дома Баттерса, когда того наказывали, но чаще просто игнорировал вместе с ними. Детям нет до подобного дела. Дети жестоки, ему ли не знать. Но теперь рамка воспоминаний потрескалась, накрывшаяся мазками пыли. В кухонном окне возник свет. И Кенни знал, что ни Виктора, ни Баттерса, ни Лео там нет. Только улыбающееся фигуры Линды и Стивена. Доживавших, подстать этому дому. Кенни не мог на это смотреть и развернулся, сменяя шаг на торопливый, чтобы скорее покинуть это затхлое место. Номер он набрал по памяти, нажимая на звонок и поднёс телефон к уху. — Алло? Кенни, это ты? — послышался голос в трубке. Кенни в последний раз оглянулся прежде, чем скрыться за поворотом от дома. — Да, Кевин, привет. Нужна твоя помощь, тебя уже выпустили?

***

Кинотеатр закрыли, когда Кенни заканчивал второй курс. Через месяца два тут открылся новый, пристроенный к театру. И Кенни посещал его пару раз ради оперы, спектаклей и мюзиклов, впервые за свои двадцать лет услышав «Женитьбу Фигаро» Моцарта и посмеялся на «Книге Мормонов». Но на этот раз он прошёл мимо. Ночные сеансы ещё не были закончены, слышались голоса выходивших только-только подростков, но Кенни держал путь дальше, к полуразрушенному зданию, обклеенному лентами «не подходить, опасно». С ним было связано куда больше хорошего — «Терренс и Филипп», «Страсти Христовы» и Баттерс. Задняя дверь была отворена. Кенни попытался пройти незаметно, но время нещадно добивало последние доски, половицы скрипели и каждый шаг Кенни отражался эхом по ночной темноте. Кенни сразу определил, в какой зал войти, но в последний момент замер и поморщился от ударившего в лицо света из-за приоткрытой двери. Он поднял взгляд выше, на экран и на самые первые ряды. Сердце замерло в стуке. Он почти бесшумно прикрыл дверь за собой и спустился в самый вниз, к одинокой фигуре, в одном нижнем белье, что обнимала колени, не сводя завороженного детского взгляда с экрана. Не одарив Кенни и долей внимания. И Кенни, стараясь не потревожить, устроился рядом. Но не мог отвести взгляда от мертвенно-бледных скул и ключиц со вспыхнувшей росписью помадных укусов. — Тупой и бессмысленный фильм, — произнёс Виктор, и Кенни дёрнулся, прояснив чуть прихмуренный взгляд. Он обернулся к экрану, где отобразился неожиданный скример, но никто из них не вздрогнул. — «Синистер»? — Нет. Я не про него. Кенни вновь перевёл взгляд, но Виктор не обернулся — словно знал, что прячется в глубине этих аметистовых глаз и боялся даже немного взглянуть, не сдержавшись хлынуть на дно. А Кенни не хотел чувствовать вовсе — ни слышать, ни смотреть, ни бояться. Кадры стелились в разлитую красками пелену, сменялись, но Кенни не запоминал ничего. Откинувшись на сиденье, он ругнулся, сменил пару поз и зашуршал пакетом, разложив контейнер на подлокотнике. Подхватив суши, закинул парочку в рот и притянул одну к чужим губам. — Ты умеешь пользоваться палочками? — Виктор не наблюдал за его действиями, но рот приоткрыл. Кенни кивнул: — Научить? Тот не ответил, доедая кусок. Фильм близился к кульминации. Кенни смотрел через силу, искренне улыбнувшись, лишь когда главный герой наконец-то погиб. Но не чувствовал ничего и одновременно всё — пустынную пропасть под ними, лихорадочный стук сердца, желание что-то сделать, сбежать, но вместо этого протягивал Виктору очередной кусок пиццы. — Я думаю, тут более глубокая мораль, — тот подал голос только на титрах и медленно прикрыл глаза, утыкаясь в собственные колени. Кенни обернулся. — Отец думал только о своей работе и не уделял внимания ни дочери, ни семье в общем. А дети… они все хотели лишь внимания. Но так и не смогли стать частью этого стада тупых зайцев. Кенни медленно выдохнул, рука потянулась к ладони Виктора, схватила, там же оставшись, сжимая, как спасательный круг. А затем он расплылся в расслабленной, лёгкой улыбке. — Возможно, им этого и не нужно. Возможно, они правильно сделали, что обнажились. Виктор утыкался в колени, не поднимая взгляда, но даже на фоне титров, Кенни прекрасно слышал этот слабый, отдалённый смешок и чувствовал желанное умиротворение от скреплённых крепко пальцев ладоней. Он стянул парку со своих плечей и накинул на чужие. — Но теперь я всё понимаю, Вик.

***

Кенни двадцать пять. И он наблюдает, как Виктор обыгрывает детей в игру на карты с новым Соником. А затем врывается в его лабораторию вихрем и занимает рабочий стол, чтобы похвастаться заработанными деньгами. — Тебе нравится издеваться над другими? — в шутку смеётся Кенни и почти не обижается, когда бумаги со стола сыплются на пол. Всё равно не ему их сдавать. — Может быть, — Виктор искрится детским счастьем — таким балагурным и глупым, смеётся-смеётся, и Кенни не может отвести взгляда, сохраняя все эти кадры глубоко внутри. Он заслужил. Они оба, после всех ошибок, шаг за шагом, следуя дальше. И Кенни сам не может не улыбнуться, подцепляя зубами сигарету из пачки. День сегодня излишне восхитителен. — Я хочу навестить родителей. Сигарета катится на пол. Кенни замирает с зажжённой спиртовкой в руке и накрывает ту колпаком, откладывая подальше. — Извини. Что? На губах Виктора играет улыбка, чуть потухшая горечью — пережитыми ранами на теле, внутри, — но всё ещё такая же родная, с прищуром. — Я устал убегать, Кен. Я должен сам им высказать всё. Того дома больше нет. Кенни уничтожил все воспоминания, сжёг, разрушил, не оставил даже следов, а родителей-психов сдал в дом престарелых. Но есть то, что даже самый гениальный учёный не исправит: не проникнет меж нитей сердечных путей и не вырвет те, что так ломятся. Он наклоняется, чтобы поднять сигарету и вновь зажигает, прикуривая. — Но я поеду с тобой, — Кенни не требует оспорений или дискуссий. А Виктор и не отвечает, только благодарно кивает, чуть притянувшись, чтобы опереться головой на плечо рядом. — Оглядываться назад неплохо, — Кенни вновь подаёт голос, пуская дым в противоположную от Виктора сторону и притягивается, касаясь губами шрама над веком, — и идти вперёд тоже. Какой бы путь ты не выбрал, я рядом, под руку с тобой. Виктор замирает, прикрывая глаза, позволяя губам нежно проходить по щекам и виску. — Но я хочу только… И Кенни опускается к губам, непозволительным рывком прерывая его, и крадёт первый еле ощутимый поцелуй. — Я знаю, Лео, я знаю. И вновь целует.

***

В гримёрной пахнет воском для волос и, принесённым помощницей Кенни, чаем с лимоном. Виктор поправляет причёску, второй раз, третий и наконец устаёт, обиженно отходя к стене и вынимая из чашки лимонную дольку, чтобы добавить своему недовольному лицу немного кислинки. Снаружи слышится голос ведущей, а в зале уже собрались огромные толпы всяких дядечек в белых халатиках. Виктор выглядеть будет получше их всех вместе взятых, а толку, если его красоту несусветную никто не оценит? Вот и настроение кислое, и лимон кислый и чай кислый и вообще всё вокруг слишком кислотно. — Волнуешься? Кенни подходит со спины, будто возникший из ниоткуда труп. Виктор немного улыбается сравнению — впервые за этот вечер, расслабившись — и откладывает чашку на столик, выкидывая на пол обглоданный кусок кожуры. И готов поклясться, что Кенни закатывает глаза за очками. Ну да, вот такой он, Виктор Хаос, непослушный и вредный, принимай каким есть, МакКормик, люби и лелей. — Не волнуюсь я, — отмахивается Виктор и замирает, когда Кенни перехватывает его ладонь. Сначала обхватывая своей, а затем сплетая палец за пальцем. — Лжёшь. И Виктор кривится. Так, что Кенни не сдерживает бодрого смеха. Видит — вредничает, а сам затем липнет к его груди, капризно фыркая. — Может, и лгу. Кенни подымает его лицо, подцепляя пальцами и смеётся уже хитро, с загадочным прищуром под тенью очков. — Тогда как насчёт совершить ещё один небольшой акт бесчинства и сбежать с этой конференции к чёрту в одно заброшенное богом здание? И Лео эта идея приходится куда больше по душе.